Я вернусь хоть на тысячу лет. Начало

На исходе второго часа ее путешествия, показалась хижина аптекаря — на краю деревни. Отец, переживающий за дочь, уже ждал ее у околицы. Увидев выходящую из леса Изабель с тяжелой ношей, мужчина бросился ей на помощь. Заменив дочь, он быстро добрался до своей хижины вместе с раненым. А девушка весь оставшийся путь сбивчиво рассказывала ему обо всем, что произошло.

— Ты ведь понимаешь, что он дворянин?

— И что, мне нужно было оставить его умирать?

— Конечно, ты все сделала правильно, дочь. Но я, ох, как боюсь, как бы это не навлекло на нас неприятности…

— Папа, мы ведь спасаем его. Когда очнется, сам решит, кто его будет долечивать. Но без нас он бы умер уже к обеду!

— Ладно, дочка, но тебе придется самой его выхаживать, я не могу бросить лавку, у нас и так слишком много долгов.

— Конечно, папа. Может быть, мое милосердие пойдет и нам на пользу: вот он очнется и отблагодарит нас. Ну а нет, так нет, я бы все равно не смогла поступить иначе.

Глава 4

4 октября лета 6987 от Сотворения мира (1479 года от Рождества Христова). Раннее утро. Детинец Великого Новгорода.

В этом году лето отступило быстро, еще быстрее осень начала уступать свои права зиме, и та уже чувствовалась совсем близко. Рассветы стали холоднее, иней по утрам стал обычным явлением, лужи все чаще покрывались тонким ледком, а ледяной ветер того и гляди принесет тяжелые свинцовые тучи, которые прольются уже не дождем, а снегом. Горизонт едва посветлел на востоке, а во дворе боярина Кузьмина царила напряжённая суета: около полусотни человек уже сновали между телегами, конями и столами с провизией.

В покоях боярина тускло мерцали лучины. Печь почти прогорела, но еще продолжала отдавать остатки тепла. Крепкий мужчина с окладистой бородой, в простой холщовой рубахе, подпоясанной шерстяным кушаком, тихо постучал в дверь:

— Боярин, петухи поют!

Ермолай, быстро поднялся, облачился в тёплый кафтан из соболя с серебряной вышивкой по вороту и осторожно разбудил супругу. Анастасия, бледная от переживаний, тут же поднялась. Сон у нее был чуткий, от волнения она и так всю ночь просыпалась от каждого шороха. Она накинула на себя поверх исподней рубахи теплый сарафан с узорчатой каймой и меховую душегрею.

Анастасия зашла в горницу к сыну. Он как раз уже сидел на постели и сонно тер глаза кулаками. Мать подошла, ласково провела рукой по русым волосам:

— Вставай, чадо моё. Пора.

Она помогла ему умыться, полив на ручки теплой водой из ковша. Потом обняла его крепко и шепнула:

— Я тебе обереги обещала, что от всякого зла защитят. Вот, смотри, крестик намоленный, а это клык волчий. Дорога длинная, не снимай, береги!

Надела их на шею мальчика. Василий потрогал их пальцами, взглянул на мать:

— А ты поедешь?

— Нет, мой хороший. Но сердце моё поедет с тобой.

Мальчик кивнул, стараясь не показать страха. Анастасия помогла ему одеться. Надела на него льняную рубаху до колен, шерстяные порты и кафтанчик с медными пуговицами, на ноги мальчик обул вязаные онучи под сапоги из мягкой кожи.

— В обозе валенки будут. Я Степану наказала, и тебе повторю: когда вода на дороге не подмёрзнет, не спускайся с телеги. Носи валенки, ноги нужно в тепле держать. Меня рядом не будет, но травки я тебе показывала. В ямах вставать будете, дашь Степану, пусть заваривает. Я еще Митьке накажу, вместе пейте.

— Хорошо, матушка. Я всё помню, чай не маленький уже, — деловито ответил мальчик.

— Ну, давай, присядем на дорожку. Садись на сундук. Помолчим минутку перед дальней дорогой, с домом попрощайся.

Они вместе сели на сундук, мать обняла Васятку и прикрыла глаза, стараясь передать ему своё материнское благословение. И столько всего перемешалась в душе молодой матери: она понимала, что отправлять первенца придется, но так хотелось укрыть его от всех невзгод и так не хотелось с ним расставаться, ведь она понимала, что это очень надолго! И все же надеялась на лучшее, что всё с её мальчиком будет хорошо…

— Ну, пойдем во двор, там уже на столы для всех накрывают. В дороге ешь хорошо, не вороти нос. Сытым точно не заболеешь. Степана слушайся, Митьки держись…

Они вышли во двор. Во дворе на них обрушилась суета, гул, топот, окрики. Около двадцати слуг Ермолая метались между телегами и конюшнями. В воздухе стояла неповторимая смесь запахов: пахло дымящейся кашей из котлов, свежим хлебом из печи, конским потом и навозом, кожей упряжи, прелой соломой и древесной смолой от телег.

Пятеро конюхов в подпоясанных рубахах, войлочных шапках и кожаных рукавицах седлали и запрягали лошадей: рысаки ржали, из ноздрей валил пар. Раздавались перекрикивания конюха с подручными:

— Подковы проверьте: салом хорошо промажьте!

— Смазали и я сам проверил, дядька! — это ему отвечает Митька, худощавый тринадцатилетний паренек служка в холщовой рубахе и суконном кафтане, что отправляется вместе с барчуком.

— Колеса у телег проверили? Чтоб не скрипели!

— Порядок!

— Готовьте телеги: передняя для дружинников, в средней чада едут! На оглобли побольше колокольцев навешать, чтоб издалече слыхать было! — громыхал старший конюх, и в голосе его ощущалась тревога за путь.

Юный Митрий подбежал к боярыне с мальцом, и, поймав взгляд Василия, подмигнул:

— Не робей, вместе поедем. Я тебя не оставлю, — юный служка изо всех сил старался не выказывать страха перед дорогой, которая страшила его не меньше боярских детей.

— А я и не робею, — точно также храбрился мальчик, — вот ещё! Я уже большой!

— Пойдем, Васятка, вон уже каши всем накладывают, надобно сытым в дорогу выдвигаться! — мать повела сына к общему столу.

Восемь человек в белых полотняных передниках поверх теплых кафтанов хлопотали у котлов: каша дымилась, на длинных столах уже лежали караваи хлеба в льняных полотенцах и горшочки с мёдом, от которых шёл сладкий, медовый дух.

— Каши поболе детям! — раздавался чей‑то заботливый голос.

Под навесом накрыли столы. От мисок с кашей шел насыщенный пар, а в серединке подтаивали кусочки сливочного масла. Тут же стояли нарезанные караваи хлеба и мёд в небольших мисках.

Ермолай подошел к Василию, положил руку на маленькое плечо, задержал её, будто пытаясь передать всю свою силу:

— Василий, помни: ты везешь с собой частичку родного города, и всю душу нашего рода. Ты уже сейчас посол. Посол Великого Новгорода. А выучишься и станешь настоящим большим послом, будешь уже от всего государства Русского, поедешь представлять государя далеко-далеко, где нашего языка и не слышали никогда.

Анастасия, стараясь скрыть слёзы, улыбнулась. Улыбка вышла немного дрожащей:

— Улыбнись, сынок! Пусть дорога видит, что ты не боишься.

Дети ели неохотно, некоторые хныкали, не в силах справиться со страхом перед разлукой с близкими. Ратники, пытаясь подбодрить, шутили:

— Каши жрите больше в Москве пост! А тут — от души. — И кто‑то незаметно подкладывал в миску ложку мёда, от которого шел густой, сладкий аромат, чтоб вкуснее было.

Васятка не сказать, что был очень уж послушным мальчиком, но советами старших не пренебрегал, ел основательно, как матушка говорила, чтобы в дороге не мерзнуть. Вчера перед сном они с отцом серьёзно поговорили, и батюшка просил учиться хорошо, все знания, что будут давать московские учителя, впитывать внимательно, как бы трудно не казалось. Васятка понял, что отец возлагает на него большие надежды. Ведь он не только первенец, наследник, но еще и первый, кто будет учиться в государевой школе. А значит, ответственность на нём лежит серьёзная, и отец на него рассчитывает. Он не знал, что его ждет впереди, но был твердо настроен отца не подвести, государеву милость своим трудом и учебой заслужить.

Наконец, трапеза закончилась и все потянулись к повозкам.

Семеро слуг багажа в грубых шерстяных кафтанах и кожаных поясах укладывали тюки с одеждой, мехами, сумками в массивные крестьянские телеги на толстых колёсах и с высокими деревянными бортами. Повозки были покрыты просмолённой парусиной, укреплённой кожаными ремнями. Внутри под парусиной пол был устлан толстым слоем соломы и одеялами, здесь же стояли сундучки с провизией.

— Псалтирь барина не давить! — предостерегал один из мужиков, бережно укладывая книгу в кожаный футляр.

Обоз сопровождали тридцать конных воинов великокняжеского двора. Все в кольчугах под теплыми зипунами, с саадаками за спиной и саблями на поясе, а на седлах сумы с припасами.

Среди сопровождения был и Степан Ломов, дядька Василия, крепкий пятидесятилетний мужчина с сединой в бороде, в кафтане с кожаными заплатами на локтях и с топором за поясом.

Кто‑то с грубоватым юмором, не то в насмешку, не то в суровую заботу, заметил:

— Волохович малец хнычет. Да ничего, слезами путь не укоротишь.

Дети, десять мальчиков от пяти до восьми лет, жались друг к другу. Василий стоял рядом с семилетним Петей Волоховичем, который тихо плакал.

Васятка взял его за руку и тихонько сжал, подбадривая. Мальчик шмыгнул носом, вытирая слёзы рукавом:

— Я не боюсь. Просто… просто дома лучше.

— Все боятся. И я боюсь. Это не стыдно. Стыдно не справиться со страхом. Так мой батюшка говорит. — Васятка глянул на Степана и добавил, — и Степан также учит.

С другой стороны от него стояли братья Петровы, пяти и восьми лет. Старший обнимал младшего, шептал ему на ухо, уговаривая:

— Ну что, ты, не реви. Нам повезло, что мы вместе едем. Вместе надежнее, нас двоих никто не обидит, я за тебя завсегда заступлюсь.

На всех детях были надеты простые льняные рубахи, шерстяные кафтаны, кожаные сапожки, так же, как и на Васятке. У кого‑то на шее крестик, у кого‑то ладанка с травами.

Прощание давалось тяжко. Отцы крепко обнимали детей, давали какие-то последние наставления, матери то обнимали, то крестили, старательно сдерживая слёзы.

Немного в стороне от ворот на возвышении верхом на могучем гнедом коне восседал князь Иван Юрьевич Патрикеев — немолодой воевода в кольчуге поверх стёганого поддоспешника, в шлеме с бармицей. Его властный голос перекрывал шум:

— Пешие вперёд! Дети в середину! Конные, за вами фланги и дозор! И чтоб каждый помнил: эти дети — наше будущее! Глаз не спускать!

Митрий, уже сидя на телеге, закричал:

— Барчук, свистульку взял?

Василий похлопал по карману:

— Взял.

— Вот и ладно. В дороге будешь свистеть, и ветер разгонишь, и тоску прогонишь.

Патрикеев на коне обошел караван, проверяя готовность. Четыре телеги, обложенные соломой, стояли готовые к путешествию. В двух средних телегах расселись все десять мальчиков вместе с Митрием и Степаном. В двух других поехали личные вещи юных заложников и припасы на большую часть пути — крупы для каш, мёд, масло, сухари и фураж для коней. Сопровождали обоз одни из лучших боярских детей, опытные воины, способные защитить от любой лихой банды или же стаи волков. Возглавлял охрану великокняжеский пристав Иван Безухов из ближних дворовых людей. Ему князь доверял как самому себе.

Патрикеев поднял руку, давая сигнал к отбытию.

— Все готовы? Ну, с богом!

Небольшой обоз в плотном окружении конных ратников, выдвинулся в дальний путь.

Над древним городом разлился звон колокольчиков с дуг и оглоблей. Под ногами лошадей зачавкала раскисшая морось.

Толпа провожающих из бояр и дворовых замахала вслед. Матери уже не сдерживали слёз. Кто‑то еще крестил уходящие телеги, кто‑то шептал имя ребёнка, кто-то читал молитву или обережный заговор, кто‑то молча смотрел, пока телеги таяли в тумане.

Как только обоз немного отошел от Детинца, бабы завыли в голос, разрывая сердце…

Родители вышли за ворота Детинца и еще долго смотрели вслед удаляющемуся каравану. Туман скрыл телеги, но свист Васяткиной свистульки ещё пробивался, то громче, то тише, будто сердце билось вдали.

— Помнишь, как он выпросил ее у тебя, чтобы ты вырезал? — шепнула Анастасия. — Из липы, ножом. Говорил: «Я свищу, и везде слышно!»

Ермолай кивнул.

Свист затих.

Анастасия вздохнула:

— До встречи, сынок, храни тебя Бог. — шепнула, глядя на следы колёс.

Глава 5

9 октября 1478 года, полдень. Кастилия. В 4 легах к северу от Сеговии — деревня Навас-де-Риофрио.

В горнице аптекаря в Навас-де-Риофрио царил полумрак: стены из потрескавшегося адобе — сырцового глиняного кирпича, белели известью, воздух был пропитан дымом очага, терпким ароматом шалфея и кровью. Свет из узкого оконца проникал в комнату, принося свежесть и освещая рану больного. С улицы слышались крики деревенских ребятишек, лай собак, рев мулов и коров и шум леса. В углу потрескивал очаг — котёл с похлёбкой из овощей тихо булькал, наполняя горницу аппетитным ароматом.

Раненый лежал под одеялом на большой дубовой лавке, принесенной специально для него из кладовой и придвинутой к стене рядом с окном. Окровавленный камзол, доспехи и рубаху с него сняли, разрезав ножницами; штаны стянули, оголив тело для удобства осмотра и ухода за раной.

Бледный, как мел, с заострившимися скулами и спутавшимися тёмными волосами, он дышал ровно, грудь мерно вздымалась под грубой простынёй, подложенной под шерстяное одеяло. Такая же простыня лежала под ним поверх тюфяка из соломы. Боковая рана багровая — прикрыта компрессом из размятой кровохлёбки и шалфея, обмотана чистой тканью. На левом плече огромный синяк до самой груди. Под лавкой горшок.

Изабель пятые сутки не отходила от своего спасенного. И только сегодня впервые смогла вздохнуть чуть свободнее. Юная травница хлопотала неустанно. Хрупкая, в льняном платье с закатанными рукавами, смуглая от солнца, она привычно намочила тряпку в тёплой родниковой воде из таза, с добавленным отваром ромашки. Аккуратно обтёрла его лицо, шею, торс, смывая пот, избегая раны. Кожа под её пальцами была ещё горячей, но уже не обжигающей. «Как же хорошо, сеньор, потеть начал, рана заживает, жар спадает — шептала, — травы помогают». Проверила компресс: кровь не сочилась. Мёд и травы делали своё дело. Сменила тряпку под простынёй, что лежала под бедрами, вынесла горшок во двор, ополоснув в ведре.

Все эти дни и ночи мужчину лихорадило не на шутку, жар не спадал. Раненый стонал во сне, хватаясь за простыню, что-то бессвязно бормотал, но в сознание не приходил. Лоб горел огнем, рана была еще горячее, но сегодня жар слегка отступил, и появилась надежда, что скоро воин пойдет на поправку.

Вернувшись, Изабель сняла с огня котелок, отлила в миску немного бульона и оставила остывать.

Отец сидел за столом и толок травы в ступке.

— Держись, дочка, придет в себя — отблагодарит.

Она налила похлёбку в миски и села с отцом за стол.

— Да, отец, я надеюсь, он придет в себя уже скоро. Жар отступил сегодня. Возможно, сегодня ночью нам даже удастся поспать!

Отец нарезал каравай ржаного хлеба, что дочь испекла с утра. Изабель с удовольствием взяла краюху к похлебке. Несмотря на усталость, аппетит у нее сегодня был отменный. Видимо, сказалось, что у пациента спал жар. Она с надеждой смотрела в будущее.

Сидя за столом, она продолжала наблюдать за раненым. Сейчас, когда пик опасности миновал, она вновь залюбовалась им, разглядывая уже без волнения за его жизнь.

Воин, лежащий в их доме, обладал тренированным телом, которое прекрасно боролось за жизнь. Пухлые упрямые губы сегодня не сжимались от боли и жара. Темные волосы длиной до плеч спутались. Она отметила, что, наверное, завтра надо бы ему их помыть днём, пока будет тепло. А сегодня можно попробовать хоть немного расчесать. На щеках пробилась густая щетина. За те пять дней, пока она билась за его жизнь, он изрядно оброс. «Но побреется сам, когда окрепнет, я не стану…», — подумала она.

— Отец, а помнишь камзол, что мы срезали с него? На нём герб был вышит — золотой лев на красном поле, с короной! И бумаги под рубахой, в них упоминалось Риофрио, — тихо сказала Изабель, макнув хлеб в похлёбку. Пока шла борьба за жизнь раненого, не было ни сил, ни времени обсудить личность спасённого.

Родриго замер, ложка повисла в воздухе. Он задумчиво посмотрел на раненого, потом на дочь.

— Лев Мендосов? С короной Энрикес? И Риофрио… — произнёс он негромко. — Ты думаешь… это дон Альваро? Наш сеньор? Тот самый, что по слухам, в поездке ко двору Изабеллы исчез? — Он помолчал. — Если это он… Мы его дом, дочь. Наши земли наши — это его лен. А слухи о его пропаже… Они тревожат, но пока никто не приходил, не искал его здесь.

— А помнишь, в первые дни, как я его нашла, какие-то люди по деревне ходили, в дома заглядывали?

— Да, помню, но они даже и не спрашивали ничего. К нам тогда тоже молча заглянули, увидели сеньора, ты тогда как раз ему повязку снова меняла, но они ушли, ничего не спросили и не сказали…

Изабель пожала плечами:

— На нем же не было его дорогой одежды, лежал тут под крестьянским одеялом, возможно, решили, что он простой крестьянин?

— Ну, дочь, в таком случае нашей вины тут нет. Мы его не скрывали.

Изабель задумчиво кивнула:

— Но камзол-то бархатный точно дорогой, вышивка золотой нитью… тонкая работа. И меч, явно не деревенским кузнецом выкован, рукоять в серебре, с гравировкой. Отец, если очнётся вполне возможно, мы спасли сюзерена. Но давай пока не будем торопится, вдруг не он? Вдруг это просто странник с похожим гербом? Мы с тобой не так уж хорошо в гербах разбираемся.

Родриго постучал ступкой по столу, но уже мягче:

— Верно. Мы помогли ему, не задумываясь о том, кто он. Жизнь мы ему уже сохранили. Теперь точно жить будет. Осталось помочь ему встать на ноги, кем бы он ни был. Но молись, дочь, чтобы это оказался дон Альваро. Без него Риофрио теряет опору. Слухи ходят, люди волнуются. А если граф жив, все встанет на свои места, он восстановит порядок.

Убрав со стола, она вышла во двор и ополоснула миски за собой и отцом. Вернувшись в дом, убрала хлеб в корзину, прикрыв его чистой тканью. Из котелка для отваров отлила в кружку приготовленный специально для него отвар шалфея с тысячелистником с добавлением ромашки и зверобоя. Потом перелила остывший бульон в большую кружку, и направилась к раненому.

Она составила обе кружки на табурете у изголовья больного, подоткнула подушку под его головой. Несколько дней жара он мог лишь глотать капли. Сегодня она надеялась влить ему бульона немного побольше.

Сперва она капнула отвар зверобоя, он сглотнул рефлекторно, и вдруг застонал громче обычного. Глаза дрогнули, веки приоткрылись. «Где... я… бандиты...» — он захрипел, рука потянулась к боку, схватил повязку и скривился от боли. Голова метнулась, увидел Изабель. «Ты... кто? Ангел?» — голос севший, глаза мутные от лихорадки.

Изабель замерла, потом проговорила мягко:

— Я Изабель, травница. Вы в Навасе, живы, слава Пресвятой Деве. Не шевелитесь, прошу, рана свежая. — Поднесла бульон: — Пейте, сеньор!

Он глотнул, кашлянул, попытался сесть и скривился от боли. Слабость была слишком сильная. Его губы пересохли, язык едва шевелился.

— Позвольте, я вам помогу? — Изабель взяла кружку с бульоном, и сама поднесла к его губам, приподнимая голову второй рукой. Он сделал несколько жадных глотков и посмотрел на нее:

— Вкусно! — и после допил все, что было в кружке. — Пить!

Она тут же подала ему отвар. Глотнув, он скривился:

— Горько!

— Сейчас, добавлю мёду. — Изабель дошла до полки с припасами, достала маленький бочонок с мёдом, зачерпнула ложечку и размешала в теплом отваре. — Теперь вкуснее — поднесла к его губам.

— Лучше, — согласился он, — но все же горько.

— Это лекарство, без него вы не встанете на ноги, сеньор, надо пить!

Он поднял на нее глаза и передумал спорить — выпил все, что было в кружке лишь слегка поморщившись, и откинулся на подушку.

— Сеньор, вы помните, что с вами случилось? Кто вы? Как вас зовут?

Попытался что-то ей ответить, но его веки сами сомкнулись, и он погрузился в здоровый восстанавливающий сон.

Глава 6

9 октября лета 6987 от Сотворения мира (1479 года от Рождества Христова). Позднее утро. Тракт Новгород — Москва, район Валдайских пущ, где-то между Яжелбицами и Валдаем.

Утро выдалось ледяным. Накануне ночью ударил заморозок — и теперь всё вокруг было покрыто искрящимся инеем. Трава хрустела под ногами, лужи затянуло тонкой коркой льда, а на ветвях елей и сосен повисли ледяные сосульки. Воздух был таким холодным, что дыхание вырывалось густыми клубами пара и тут же оседало инеем на усах и бороде. Тракт, сильно сужаясь, так, что две повозки не разъехались бы, вёл через густые леса Валдайской гряды. Высоченные сосны и ели смыкались над головой, образуя мрачный свод и скрывая небо. По бокам тянулись болотистые низины с трясиной, поросшие ольхой и ивой — ночью вода там замёрзла, но днём под тусклым солнцем начала подтаивать, превращая почву в коварную ледяную кашу. Слышался шум ветра в кронах деревьев. Где-то каркали вороны, подала голос сойка. Вдалеке протяжно завыл волк — звук эхом отразился от холмов, заставляя детей вжаться в солому. Слева и справа от дороги возвышались высокие холмы, за которыми могла притаиться опасность.

Впереди показалась река Валдайка: не слишком широкая и не очень глубокая. Возле леса был построен бревенчатый мост и тут же был брод. Вода в реке потемнела от холода, а по краям уже начали образовываться первые забереги. Тракт постепенно входил в чащу Валдайских пущ: густые хвойные леса, состоящие из великанских сосен и крупных высоких елей, и подлеска из ольхи и ивы. Вдали, за речкой и лесом, виднелся дымок от ближайшей ямы — возможно, от Валдая или Березайки.

Густой и холодный туман цеплялся за замёрзшие ветви, стелился по земле, скрывая под собой коварные топи. Он ещё не успел рассеяться после ночи, и в нём тонули все звуки — только изредка доносилось фырканье лошадей и скрип колёс, да мерно звенели бубенцы на хомутах лошадей.

Телеги скрипели, колёса с хрустом пробивали ледяную корку. Лошади осторожно ставили копыта, порой поскальзывались, но удерживались на ногах. Возницы покрикивали, похлопывали вожжами:

— Но‑о, милая, не падай! Даром, что скользко, как на льду Волхова!

Василий сидел в телеге на мягкой соломе рядом с другими детьми. Он поправил валенки поверх кожаных сапожек, мать строго-настрого наказала не снимать их на тракте. Онучи, плотно обмотанные вокруг ног, сохраняли тепло. В крытой повозке было довольно тепло. Дети, укутанные в толстые тулупы, жались друг к другу. Разговаривали в телеге негромко, и не потому, что нельзя, а просто, чего орать-то на весь лес? Никто из них не знал, что их ждет впереди, и все были немного подавлены. Дома было привычно, дома они знали, что любимы, и даже если перепадало наказание какое, было понятно, что, то не со зла, а за дело и для блага… Да и потом все равно мамка зацелует… Василий только что убрал в карман свою свистульку, с которой не расставался.

Степан Ломов, дядька, подошёл к телеге, дыхнул паром в морозный воздух:

— Ноги в тепле, Васятка?

— В порядке, — отозвался Василий, хотя ступни уже слегка подмерзли. — Только в телеге сидеть надоело.

— Терпи, — улыбнулся Степан, борода его покрылась инеем. — Дорога скользкая, а в повозке теплее. Вишь, как вы все скучились, так, глядишь, и не замёрзнете. К обеду остановимся, тогда и побегаете.

Петя Волохович, укутанный в тулуп, осторожно приподнялся, вцепившись в борт телеги:

— А можно я выгляну?

— Осторожно, — предупредил Митрий, шагавший рядом с телегой. — Смотри под ноги, когда вылезать будешь. На мерзлой корке легко поскользнуться.

— Не, не буду пока, со всеми посижу, — мальчик нырнул обратно.

Митрий обернулся и подмигнул:

— Не скучайте там, ребятушки! Скоро привал, вот тогда и побегаете, разомнётесь.

Дети закивали, заулыбались. Гаврюша и Игнат Петровы уже представляли, как побегают вокруг телеги, как будут прыгать через лужицы со льдом и гоняться друг за другом.

Обоз медленно приближался к броду. Четыре телеги с детьми в центре, всадники по бокам, конные дозорные впереди. Лошади фыркали, выдыхали клубы пара, колёса с хрустом пробивали ледяную корку на лужах у берега Валдайки.

— Осторожно, тут скользко! — крикнул один из возниц. — На колёса грязь намёрзла, оттого не держат, скользят как на санях!

Телеги с трудом продвигались вперёд. Первая уже въехала на бревенчатый мост, остальные ждали своей очереди. Дети сильнее жались друг к другу, кутаясь в тулупы. Василий потрогал борт телеги, тот был ледяным на ощупь. Он поёрзал на соломе, пытаясь согреться.

Дядька Степан Ломов хмуро оглядывал окрестности:

— Не нравится мне это место… Слишком тихо… Неправильно как-то… И скользко… Как бы кони не упали на мосту…

Митрий, стоявший рядом с телегой, нервно сглотнул:

— Да что может случиться? Государевы ратники же с нами. И лёд дорогу укрепил — не увязнем, поди, как вчера в грязи.