Я вернусь хоть на тысячу лет. Начало

— Да, я тоже слышал. Изабелла Католичка выжжет всю грязь и ересь, души очистятся, истинная вера восторжествует, разбойников-морисков изведут, и люди смогут спокойно ездить по дорогам.

На ущелье вместе с вечерними сумерками все гуще опускался туман. С каждым шагом, с каждым скрипом кареты, он становился все плотнее, он стелился по дну ущелья, обвивая стволы дубов, облизывая камни, будто земля выдыхала страх. Воздух был тяжёлым — от влаги, от запаха прелого листа, от странного нехорошего предчувствия. Скрип осей, фырканье мулов, приглушённые голоса охранников — всё тонуло в серой пелене.

Альваро поежился, прогоняя наваждение, инстинктивно нащупал эфес толедского меча, выглянул в окно кареты и осмотрелся. Его небольшой караван из кареты и трех повозок охраняли шесть идальго, в кольчугах до бедра, шлемах-морионах с носовыми бляхами, алебардами на плече. Все закалённые воины Реконкисты2, прошедшие бои у Лос-Алькорниса и осаду Гранады. Лица усталые, руки в мозолях. Один крестится. Другой жуёт сушёный инжир. Третий шепчет молитву. Волноваться было не о чем. Но предчувствие не отступало.

Всю дорогу до Севильи, все время, проведенное при дворе и почти всю дорогу обратно домой, им улыбалась удача. Королевская дорога более-менее патрулировалась, бандолерос не рисковали тут хозяйничать. Реконкиста продолжалась, Гранада ещё держалась, но корона была близка к триумфу. А в Кастилии обстановка оставалась напряжённой: после недавних побед Изабеллы и Фердинанда многие бойцы мавров расползлись по северным лесам. Нападения на путников все еще были не редки.

Дон Альваро был опытным воином, он лично участвовал во многих боях. И потому он привык доверять интуиции, которая просто вопила о приближающейся опасности. Он нащупал на груди важные бумаги о наследстве, которые переложил туда, повинуясь предчувствию. Снова выглянул из кареты. Оглядел утопающие в тумане и сумерках скалы. Прислушался. В тишине слышался только шум реки внизу ущелья, все тот же скрип колес телег и кареты, фырканье мулов и лошадей. Он знаком подозвал командира охраны.

— Не нравится мне это место. Повышенная готовность. Не расслабляться, пока не покинем ущелье.

Тот кивнул и знаком велел воинам быть готовыми к неожиданностям.

Но в тот же миг раздался свист, арбалетный болт вонзился в шею кучера. И тот рухнул на землю, заливая кровью карету и все вокруг из пробитой артерии. Мулы испуганно заржали, шарахнулись в сторону, и карета застряла, зацепившись колесом между крупных острых валунов. Еще свист, и возничие повалились с повозок следом за кучером. Мулы испуганно заржали и понеслись куда-то вперед, никем не удерживаемые, унося за собой повозки.

Еще один болт прилетел в глаз охранника, того, что жевал инжир. Рука разжалась, инжир выпал на дорогу, а воин, не успев ничего понять, рухнул с коня, не издав ни звука.

— Бандиты! Мудехары! — раздался крик одного из идальго.

— Занять оборону! — скомандовал командир.

Из кустов, словно тени, выскочили восемь бандолерос, окружая небольшой караван. На них на всех шаровары, заправленные в сапоги из сыромятки, на головах шарфы, накрученные как тюрбаны. У одних в руках арбалеты, у других кривые кинжалы. У самого крупного, явно главаря, за спиной грязный, в пятнах крови плащ‑алборнос, а через все лицо проходит большой уродливый шрам. Еще двое арбалетчиков держатся немного сзади. Худые, грязные, спутанные бороды, глаза дикие. Даже до кареты доносился их запах — перепревшего пота, перегара и чеснока. Впереди самые крепкие, как быки. На руках у них остатки цепей от галер, лица в страшных шрамах, с кривыми мечами наперевес. У одного — вместо меча огромный топор.

— В живых никого не оставлять! Обыскать всё! — проорал главарь.

Дон Альваро выскочил из кареты и бросился на ближайшего бандита, пронзая его насквозь с первого удара. Слева послышался свист, и рядом упал еще один охранник, пронзенный арбалетным выстрелом. Остальные идальго, не спускаясь с коней, кинулись в бой, выбирая себе по бандиту. Один успел перерубить голову бандиту с топором, но следом упал, сраженный арбалетчиком. Бандит с дубиной, явно обладал невиданной силой. Он успел одним ударом переломить бедро одному из всадников. Стащил его, и завершил дело мощным ударом по голове. Послышался хруст ломаемой кости, и несчастный, не издав ни звука более, успокоился в луже собственной крови. Альваро бросился на бандита справа и перерезал ему горло. Торжествуя, обернулся к следующему, но еще один напал сзади с дубиной. Удар пришелся по левому плечу. Боль была острая, как ледяной нож, левая рука безвольно повисла. Альваро развернулся и мечом в правой руке вспорол тому бедро. Бандит упал и закричал, как раненый волк, кровь из артерии хлестала фонтаном, быстро унося жизнь наемника.

«Готов» — мысленно отметил граф.

Тут же еще один, тот громила с дубиной-гарроте, нанес ему удар в бок. Альваро согнулся, и клинок выскользнул из рук. Он упал на одно колено. Как лев, раненый, но не сломленный. Граф выхватил из голенища сапога кинжал и кинул. Точно. В горло. И бандит упал, хрипя и захлебываясь кровью.

Один из охранников ударил главаря в лицо. Шрам лопнул. Кровь потекла по щеке, заливая глаза. Но тот лишь безумно рассмеялся, бросил арбалет, схватил дубину и ударил противника прямо в висок. Охранник рухнул, как сломанное дерево.

Старик писец попытался укрыться под каретой. Брошенный бандитом кинжал вонзился в спину как в масло. Старик тут же затих.

Лошади и мулы потеряли рассудок. Оставшись без седоков, не запряжённые кони вихрем умчались в туман. Мулы, впряжённые в карету, ревели от ужаса. Карета замерла в ловушке: колёса застряли между валунов, и она угрожающе накренилась над пропастью.

Альваро уже понимал, что силы неравные, но решил продать свою жизнь как можно дороже. Из последних сил он поднял свой меч, и кинулся на главаря. Достать его не успел, один из бандитов вонзил кинжал ему в бок. Кровь, уже своя, залила кожаные доспехи и камзол под ними. Угасающим сознанием он слышал затихающую битву. Боли уже как будто и нет… Почувствовал, что кто-то отпихнул его в канаву у дороги. Вонючая морда в чалме склонилась над ним.

— Этот тоже готов! — прокричал бандит.

— Обыскать всё! Берем самое ценное и уходим!

На краю сознания Альваро слышит разговор оставшихся в живых бандитов: «Дон Педро будет доволен!»

«Вот и всё! — пронеслось в его сознании — не успела святая Инквизиция навести порядок» …. — И мир вокруг погрузился во тьму.

Глава 2

3 октября лета 6987 от Сотворения мира (14793 года от Рождества Христова) Поздний вечер. Детинец Великого Новгорода.

— Слушай, боярин новгородский, сказку добрую про мальчика, что стал опорой Руси‑матушки. В нашем любимом граде Новгороде, за стенами Детинца, жил‑был мальчонка, звали его Волхов, был он сыночком боярина Ермолая. Румяный, крепкий, всего‑то шести годков от роду. Любил он с ребятами в игры играть, в лапту, да в битвы, на коне своем деревянном скакать, да мечом своим деревянным махать, лопухи срубать, представляя, как головы врагам рубит.

А жил он в непростое время. Земель русских много, а каждое княжество само по себе. Вот вроде и каждому сызмальства понятно, что вместе любую беду пережить легче, а как будто не видят князья. А врагов у русского племени много: и Литва, и Орда… И решил Московский князь все земли вместе собрать, чтобы вместе были, и в случае угрозы, как единый кулак беду встречали. Да то Новгород спорит, то Псков, то Рязань. Вот и у батюшки Волхова болело сердце за Русь нашу. В самых больших мечтах видел он землю нашу единой, чтобы все княжества вместе, как одна семья. И вот однажды позвал он сына к себе и говорит:

— Поедешь, сынок, в Москву, к князю Великому Ивану Васильевичу. Там будут учителя лучшие, и русские умы, и чужеземные, со всего света их государь для тебя собирал. Всех, у кого знания самые лучшие. Научат они тебя грамоте мудрой, силе богатырской, да тому, как землю нашу собрать. Дорога предстоит тебе нелёгкая, но доберешься до Москвы. Выучишься и вернёшься ты оттуда не мальчиком, а послом великим, что поможет Руси стать единой.

Заплакал Волхов:

— Ой, батюшка, страшно мне!

А отец и отвечает:

— Не бойся, отрок, с тобой вся сила русская, вся душа.

А матушка ласково обняла и шепнула на ушко:

— Не бойся, свет мой. Ничего не бойся. Душа моя за тобой полетит, от всякой беды укроет.

Отправился в путь юный Волхов вместе с другими отроками. Дорога непростая была. Три недели они ехали. И по лесам, и по полям... Долго ли, коротко ли, а добрались они до Москвы.

Встретил его князь Иван:

— Учись, новгородец! И языкам учись, и грамоте, и меч держать и на коне скакать.

Долго учился Волхов и вырос в могучего богатыря. А когда исполнилось ему двадцать шесть лет, стал он послом в далёкие страны.

Так и ты, боярин, не бойся пути дальнего. Учись с усердием и помни дом родной. Спи спокойно, юный Волхов.

Анастасия поцеловала заснувшего сына, с любовью поправила одеялко, горько подумав: «Вдруг в последний раз!» — и чтобы не разбудить мальчика слезами, покинула горницу.

— Уснул? — муж стоял под дверью.

— Уснул, горемычный… — Анастасия не выдержала и расплакалась на груди у Ермолая.

— Ну, полно, полно! — он погладил ее по спине. — Не на смерть ведь отправляем, на учебу к Государю. Ну, Настасьюшка, милая, возьми себя в руки, горлица моя. Васятка наш крепкий, здоровый, умный парень, в обиду себя не даст.

— А в дороге? Далеко ведь как ехать!

— Под охраной он будет, объяснял ведь уже не раз. Государевы ратники обоз с чадами стерегут, в обиду не дадут. Да и Степан с Митрием рядом будут. Степан еще при мне дядькой был, а к Митрию я давно присматриваюсь, смышленый малец, другом Васятке станет верным.

— Ох, тяжко как! Как подумаю, что завтра уедет он от нас так надолго, пусто в душе становится!

— Ну, что ты, милая! Я по весне Патрикееву отпишу, дозволят нам навестить его, сами в Москву поедем, своими глазами увидишь, как он устроится.

— А вдруг не позволят? — глаза матери снова наполнились слезами.

— О том я уже спрашивал Ивана Юрьевича, он прямо сказал, что таким, как мы, патриотам государевым больше дозволено. Разрешит он нам свидеться. Все, горлица моя, хватит слезы лить. Слеза в дороге горчит! Не вздумай завтра сыну слезу показать! Пусть со светлой головой путь держит. Пойдем лучше проверишь, все ли в дорогу сложила?

— Всё уже не на раз проверила: и травки упаковала, и сапуны, и одежку разную, чтобы до весны хватило. Псалтирь положила, да свистульку его любимую. Завтра с утра крестик намоленный, да волчий клык наденем на шею, чтобы всякое зло стороной обходило нашего мальчика.

— Ну вот и славно. Ступай почивать, завтра рано вставать, дел с утреца будет много.

Ермолай проводил жену взглядом и замер у окна, погружённый в собственные воспоминания, глядя на засыпающий Новгород. Под окном раскинулся двор, в котором заканчивались приготовления к завтрашнему путешествию, у ограды стояли груженые телеги, на которые было сложено уже почти всё, что планировалось отправить вместе с детьми. Слуги неспешно гасили факелы, и дым медленно стелился по земле, растворяясь в прохладе ночи.

Ермолай невольно засмотрелся на вид ночного Новгорода. Стены Детинца, сложенные из красного кирпича, подернулись тонкой шубой инея. Владимирская башня вырисовывалась тёмной аркой. Вдали мерцали зеленые купола Софийского собора, а его золотые кресты отражали лунный свет. Река Волхов, окутанная туманом, дышала прохладой. У пристани раздавались пронзительные крики чаек, нарушавшие тишину засыпающего города. За рекой раскинулся Торг. В избах поблескивали огни свечей. На горизонте виднелись крыши посадов, а вдали поблёскивали воды озера Ильмени. На противоположной стороне Волхова простиралась Торговая сторона. Там, среди рядов, горели огни факелов, а Великий мост тёмной линией тянулся над рекой. Над дворищем Ярослава поднимался дым, окутывая древние стены лёгкой сизой дымкой.

Боярин Ермолай Кузьмин, глядя на засыпающий город, вспоминал последние годы, когда лихорадило Великий Новгород. Еще при жизни его отца Михаила Кузьмина, в городе закончилось единство. Одни бояре, боясь за свои богатства, решили просить милости у Казимира, другие, в том числе и Михаил Николаевич, не представляли, как это — встать под латинянина католической веры. Простой люд и вовсе не понимал, за что борются богачи, и за что они должны лить свою кровь: за деньги бояр или за чужую веру… В итоге, когда подошла битва на Шелони, несмотря на почти троекратное превосходство в численности, Новгород проиграл битву. Коростынский мир был подписан на условиях Москвы. И еще семь лет вече бурлило, как адский котел, порой даже до мордобоя доходило. Борецкие продолжали заискивать перед Литвой, даже пытались подписать с ними мир, будто не понимали, к чему это приведет: Русь распадется на части, а возможно, и перестанет быть Русью.

А потом в январе прошлого года войска князя Патрикеева вошли в город тихо, но неотвратимо. В феврале увезли вечевой колокол. И смолкло многоголосое вече.

Ермолай помнил, как в цепях уводили Волоховичей, как у Торговой стороны гасили бунты железной рукой. Было горько и очень больно, но… необходимо.

Теперь в Новгороде мирная тишина. На стенах дежурят московские ратники. И в этой тишине, в ровном шаге дозорных и спокойном свете фонарей боярин чуял не конец, а начало. Начало той самой единой Руси, о которой он мечтал.

Да, цена перемен оказалась высока. Но иного пути не было.

Вот и он отправляет своего первенца Василия, шестилетнего малыша в Москву, как залог своей преданности Государю. Хоть и болит сердце за единственного пока сына, но без этого не получится доказать свою преданность. А без этого не получится влиться в новое государство.

А сын выучится у лучших учителей. Выучит грамоту, языки… Освоит меч. В военном деле будет разбираться. В люди выйдет. А когда вырастет, будет умный и образованный, торговать научится, переговоры вести, может, у великого князя хороший чин получит.

Ермолай еще раз бросил взгляд в окно и отправился к жене.

Глава 3

4 октября 1478 года. За час до рассвета. Кастилия. В 4 легах к северу от Сеговии — деревня Навас-де-Риофрио.

Холодное утро октября ещё не развеяло туман над Эресмой. Молодая травница Изабель, дочь аптекаря из деревни Навас, встала ещё затемно. Она оделась по погоде: льняное платье под шерстяной капотой с капюшоном, на шее шарф, на ногах плетёные альпаргаты из эспарто. В руках — корзина из лозы и ножницы для сбора трав.

Ей нужно собрать травы до восхода солнца, пока на земле роса и туман. С восходом солнца отец будет ждать её в лавке. С утра она обошла лес, собирая лекарственные травы — их сила максимальна в это время.

Она возвращалась привычной тропой — через узкое ущелье Рио-Эресма. Изо рта вырывался пар от дыхания в осеннем тумане, а в плетеной корзине лежала ее сегодняшняя добыча – последние осенние травы: шалфей, ромашка, зверобой, чабрец, тысячелистник и кровохлёбка. Что-то она высушит впрок, что-то отец-аптекарь продаст уже сегодня. Изабель погрузилась в мысли о долгах аптекаря, и почти не замечала теней в кустах, пока не услышала сдавленный стон из канавы у дороги. Вода Рио-Эресма бурлила внизу, эхо стона отразилось от скал Серрании-де-Гуадалрама.

Она огляделась и с ужасом ахнула, увидев страшные последствия ночного побоища:

— Матерь Божья! — Вся дорога была залита кровью, лужи тёмно‑коричневой крови пропитали пыль и камни, источая запах железа и смерти. На земле в неестественных позах, в огромных лужах потемневшей и не до конца впитавшейся в землю крови, лежали мертвецы.

Изабель насчитала шесть воинов в разорванных кольчугах и дублетах, кучера, залившего все вокруг себя кровью, трех возничих в разорванных дублетах, на разном расстоянии друг от друга, четверых бандолерос в шароварах и чалмах, недалеко лежал старик-писарь с кинжалом в спине: чёрная рукоять торчала между лопаток. У одного из покойников бандолерос горло перерезано — глубокая рана от уха до уха и видна белая трахея, у другого алебардой прорублен череп, мозг вытек из-под чалмы, еще один бандит проколот насквозь алебардой — из дыры в животе вывалились внутренности, четвертый истёк кровью из рассечённой бедренной артерии и лежит в луже размером с телегу. Один из воинов посинел, видимо его задушили цепями, судя по фиолетовым отметинам на шее, троих воинов в доспехах убили из арбалета — у одного арбалетный болт в виске, глаз вытек, и кровь запеклась, другому арбалетный болт пробил череп через глаз; у третьего и четвёртого — сквозные раны, еще двоим дубиной проломили головы… Вороньё каркало, слетевшись на пир. На дне ущелья, в двенадцати варах4 ниже, торчали обломки кареты — разбитые колёса, гербы Мендосов на обивке, мулы с переломанными шеями, впряжённые в обломки упряжи, у одного мула вывалились кишки — видимо, он поранил себя копытами…

Новый сдавленный стон вывел Изабель из оцепенения. Обернувшись, увидела еще одного. Чуть в стороне от дороги. Молодой дворянин в бархатном камзоле и кожаных доспехах, весь перепачканный кровью, лежал в грязи в канаве и изредка сдавленно стонал, от его дыхания выбивалось небольшое облачко пара.

— Боже милостивый! Живой! – она кинулась к выжившему.

Он лежал лицом вниз, в луже собственной крови, что медленно вытекала из раны в боку, и был без сознания. Изабель осторожно перевернула раненого на спину и стала внимательно осматривать. Тут же пригодились острые ножницы для трав — она аккуратно разрезала ткань одежды, и срезала завязки доспехов, чтобы можно было рассмотреть рану. Рана оказалась глубокой, но, судя по тому, что он все еще жив, жизненно важные органы не задеты, да и кровь была красной, а не черной, значит ни печень, ни селезенка не пострадали. Ощупала голову, тело — на голове оказалась большая шишка на затылке, при прикосновении к левому плечу, раненый отреагировал стоном. Но кости на первый взгляд казались целыми:

— Это хорошо, — отметила травница. В деревне ей не раз приходилось помогать мальчишкам с переломанными руками и ногами, а иногда и взрослые приходили с какими-то травмами.

Она прислушалась к дыханию, потрогала пульс — он был слабый, но ровный, дыхание неглубокое, но тоже ровное. Это вдохновило ее еще больше.

Изабель сняла с пояса кожаный бурдюк — она всегда набирала его чистой родниковой водой перед выходом на сбор трав, потому что вода всегда пригодится — и утолит жажду, и промоет травы, чтобы не нести домой грязь.

Она ополоснула руки, отогнула подол и оторвала от нижней юбки полосу чистой ткани, смочила ее водой и начала протирать кожу вокруг раны. Края, на удивление, оказались не воспаленными. «Видимо, помогло то, что ночью было довольно прохладно» — подумала она. Полила чистой водой, смывая кровь и грязь с краев раны, и осталась довольна увиденным.

Затем, пододвинув к себе поближе корзину, достала из нее только что собранную кровохлёбку, ножницами измельчила бордовые соцветия, и помяла их пальцами, чтобы выдавить сок, накапала его на рану. Потом взяла всё растение целиком, добавила шалфей и быстро порезала в мелкую труху обе травки и тоже помяла, чтобы сока выделилось больше. Насыпала их на рану, оторвала еще небольшой клок чистой ткани от нижней юбки, намочила родниковой водой и прикрыла рану с травами. Затем приподняла раненого, усадив его, сняла с себя шарф и плотно обмотала вокруг торса, прижимая чистую повязку. После этого она натянула камзол со спины, чтобы он прикрыл всю конструкцию и задумалась.

Примерно через четверть часа кровь начнет останавливаться. Королевская дорога патрулируется, но патрули проходят далеко не каждый день. Оставлять здесь раненого никак нельзя, очень мало шансов, что кто-то еще его спасет. Да и нельзя быть уверенной, что разбойники не вернутся, чтобы закончить начатое. А значит, выход только один — нужно каким-то чудом дотащить его до своего дома и попытаться вылечить. Пешком до деревни ее путь составил бы минут двадцать. Но перед ней крупный мужчина, тренированный воин, который весит, наверно, раза в два больше самой Изабель, и путь домой может затянуться до обеда. Но другого выхода просто нет.

Пока она ждала, когда остановится кровь, она осторожно промыла его лицо, забрызганное запекшейся кровью и слегка подсохшей грязью из канавы. К счастью, кровь на лице была только чужая, у самого мужчины на лице красовались только пара синяков, что тоже было удивительным, учитывая, в каком побоище он побывал. Вода в бурдюке кончилась, и Изабель, оставив раненого, быстро спустилась по крутому склону к реке, чтобы возобновить запасы. Ловкая и быстрая, она скоро вернулась, и закончила промывать лицо мужчины. Невольно залюбовалась. Он был очень бледен от потери крови, но, безусловно, красив. Правильные черты лица, прямой нос, острые скулы, густые брови вразлет и пушистые ресницы. Он был довольно молод, Изабель показалось, что он лет на 6-8 старше ее самой. Он точно не должен умереть здесь, в этой канаве.

Она поднялась на ноги и примерилась к своей будущей ноше. Немного подумав, хвостами шарфа, что остались свободны после перевязки, связала ему руки впереди, чтобы не болтались по земле, добавляя новые царапины, а потом между них водрузила свою корзину. Ну а что? Корзина новая, жалко оставлять, травы только собраны, да и пригодиться могут в пути. Путь предстоит долгий, возможно, придется делать еще перевязку.

Девушка нагнулась, подхватила мужчину под мышки и сделала с ним первые шаги. Маленькая, хрупкая, но привыкшая к тяжелому труду, она потихоньку потащила его волоком по дороге. Сразу поняла, что просто не будет. Но у нее и мысли не возникло, что можно поступить как-то иначе. Можно, конечно, было бы сбегать до деревни и позвать на помощь мужчин. Но она очень боялась, что друзья тех разбойников, что остались на дороге, вернутся и добьют ее пациента. Поэтому она решительно потащила его сама.

Правда, через пару десятков шагов, она поняла, что отвага штука хорошая, но приложение ума гораздо лучше!

Разогнувшись, она оглядела поле битвы. На том охраннике, что лежал с пробитым виском, был отличный кожаный плащ:

— Извини, друг, тебе он уже не понадобится, а мне сейчас очень нужен, — с этими словами она стащила крепкий толстый плащ с мертвеца и уложила его рядом со своим раненым.

Девушка расстелила свою добычу на дороге и подтащила его под мужчину, потом подтащила самого мужчину. Она упиралась коленками и руками, затаскивая раненого на этот плащ, и располагая его так, чтобы он оказался посередине – так тащить будет проще. Еще бы из чего-нибудь приделать ручку…

И тут она вспомнила про карету внизу – там есть вожжи! Но чтобы их снять нужен нож. У самой Изабель ничего, кроме ножниц для травы не было, а они вряд ли помогут перерезать упряжь. Девушка снова огляделась, но не нашла ни одного меча, видать бандиты унесли всё оружие с собой. Тогда ее взгляд упал на труп старика, из спины которого торчала рукоять кинжала. «То, что нужно» — вздохнула она, и вытащила острый клинок. Затем она шустро спустилась к реке, подобралась к останкам кареты, выбрала наиболее доступные для того, чтобы их срезать, длинные вожжи, и вернулась к плащу и мужчине на нем. Связав завязки плаща между собой над головой раненого, она продернула кожаный жгут в образовавшуюся петлю. Потом подумала: длина вожжей позволяет дополнительно зафиксировать пациента на этих волокушах, поэтому слегка приподняв его сбоку, она продернула вожжу под плащ и перекинула под спину между его ног. Затем вернула край веревки и связала еще одну петлю, в которую впряглась сама, как в сани.

Попробовала сделать несколько шагов. Так дело пошло гораздо легче! Теперь появилась надежда, что она сможет преодолеть этот путь.

Вся возня с раненым, его перевязкой и поиском способа транспортировки заняло не меньше часа, и когда Изабель двинулась, небо уже посветлело, и показалось солнце.

Кожаный плащ хорошо скользил по влажной от росы дороге, самодельная упряжка упиралась в грудь, но дело медленно и неуклонно двигалось. А это не могло не радовать.

Очень быстро ей стало жарко, она скинула теплую капоту, накинув ее на корзину, и пошла уже в одном льняном платье. Она часто оглядывалась, не желая потерять корзину с травами. Периодические стоны раненого подтверждали, что он все еще жив.

Примерно через полчаса Изабель выбилась из сил и решила остановиться. Она присела на пенек возле тропы и, с наслаждением открыв свой бурдюк, напилась. Отдышавшись немного, она проверила рану. Хвала Божьей матери, та больше не кровоточила! Затем она приподняла голову спасенного и осторожно капнула пару капель ему в рот. В дороге много поить она побоялась, но влага ему в любом случае нужна. Немного отдохнув, девушка впряглась снова и опять потащила свою поклажу.

Всего до деревни она делала три таких остановки. И рана пациента все еще не заставила за себя переживать.