Пятая башня

— Мне жаль, что она оказалась оторвана от дома. Но не стоит забивать ей голову опасными знаниями и… напрасной надеждой. Мы оставим её в городе. Найдём работу, чтобы она смогла выживать самостоятельно. Это всё, чем мы можем сейчас помочь.

— Ладно, — вздохнул алхимик. — Звучит более чем разумно. Пожалуй, спорить не стану.

Вода стянула жар с мышц, оставив после себя лёгкую, тихую усталость.

— В чём дело? — Хонза недоумённо обернулся.

Овод встал, взяв под руку шуд'урме.

— Запах, — бросил он, давя кашель.

— Перетопил?..

На густой банный дух распаренного дерева и смолы наложился едкий, царапающий горло дым. Овод подошёл к двери, и в это мгновение за стеной глухо ухнуло. В парную протянулся тонкий язык сизого дыма.

— Горим, — выдохнул Овод.

Они выбежали в предбанник. Горячий пар хлынул в тесные сени. На лавке лежала оставленная одежда.

Хонза схватил рубаху, накинул на мокрое тело. Овод надел кафтан и, не завязывая, шагнул к наружной двери, проверил её плечом.

Дверь не открылась.

Овод толкнул сильнее.

— В чём дело? — хрипло отозвался Хонза, натягивая сапог без онучи.

— Нас заперли.

— Быть того не может!

Овод проверил дверь ещё раз. Что-то тяжёлое упиралось в неё снаружи, держало намертво.

— Очевидно, может.

С потолка сыпалась горячая пыль. Жар опускался по стенам вниз. В щели у косяка мелькнуло рыжее свечение. Огонь стремительно пожирал сруб.

Под потолком виднелась щель с доской, но через такую было не пролезть.

Овод быстро провёл пальцами по петлям, очерчивая вражбицкий знак.

— Ломаем! — гаркнул он, ударяя ногой в косяк рядом с засовом, где дерево начинало темнеть от жара.

Дым давил на грудь, резал глаза, выбивая слёзы. Пол под ногами стремительно разгорался. Они взяли лавку вместо тарана. Последовала череда ударов. Дверь глухо взвыла в петлях.

— Давай!

Когда древесина дала слабину, засов дёрнулся. Снаружи прорезались голоса.

— Люди! Сюда! Воды!

Кто-то распахнул дверь, и внутрь ворвался морозный воздух.

Овод и Хонза вслепую вывалились на свободу. Обожжённые, с копотью на лице, задыхающиеся от кашля, рухнули в снег.

Теперь они выглядели гораздо грязнее, чем прежде.

— Славно… попарились, — Хонза принялся втирать снег в лицо. От горячей кожи его вздымался пар.

— Проклятье… — Овод перевернулся на спину, жадно глотая воздух, который резал лёгкие больнее дыма. — Татьяна. Нам нужно… к ней. Пожар был нужен… чтобы отвлечь…

Овод закинул взгляд на объятую огнём крышу и грязно выругался. Затем заставил себя выпрямиться. Подбежавшие мужики принялись хватать его под руку, кутать в плащ. Но Овод бездумно оттолкнул их, опасаясь, что кто-нибудь из них попытается отнять шуд'урме.

Запахнув кафтан, Овод бросился в сторону корчмы, оставляя на снегу следы босых ног.

***

Небо довлело над городом свинцовым оползнем.

С недостроенного остова церкви, высившейся над посадом, открывался вид на окраины. Горожане медленно брели по скользким тропинкам, кутаясь в тяжёлые одежды от пронизывающего ветра.

День угасал, подобно чадящей лучине на исходе. Слизывая углы домов, подкрадывались хищные сумерки.

Со временем тьма подступила к церкви, вползая в оконные дыры, окутывая строительные леса, забитые косыми стропилами. Последние напоминали Векше рёбра исполинского зверя.

Снег забивался в щели между досками, налипал на них ледяной коркой, словно исполняя первобытный погребальный ритуал.

Стройка церкви замерла, как только ударили первые настоящие морозы. Вскоре после того скоропостижно умер и сам заказчик — некий купец, оставивший после себя троих сыновей, которые тут же вцепились друг в друга из-за наследства.

С тех пор каменная церковь оставалась всеми покинутой, и лишь ветер блуждал в её мёртвом нутре, комкая глухое завывание, поскрипывая замёрзшими клиньями и слегка раскачивая задубевшие от мороза верёвки.

Деревянные леса, уже полуразрушенные и местами растасканные, обросли плотным снегом.

Векша подтянул повыше край платка, обмотанного вокруг шеи, и продолжил рыскать взглядом по земле. К церкви нельзя было подступиться незамеченным, вокруг простиралось нетронутое снежное полотно.

Убедившись, что с этой стороны всё было спокойно, Векша отступил с открытой площадки внутрь своего промёрзшего логова.

Он ступал мягко, стараясь не заглушать скрипом досок звуки извне. На миг Векша замер, вслушиваясь ещё раз. Затем проворно взобрался по боковой лестнице на третий ярус. Крадучись прошёл вдоль стены и выглянул в противоположный проём.

Отсюда просматривался противоположный край посада, чуть ближе — глухая стена заколоченного сарая и тёмная, проваливающаяся во тьму улица.

Векша осматривал местность, подобно охотнику изучая угодия перед тем, как зверь подойдёт к приваде.

Снег сыпал мелкой крупой, мороз жёг уши и щёки, но Векша не шевелился, крепко вцепившись пальцами в балку. Капюшон и меховая шапка глушили дальние звуки, и приходилось стоять на морозе, обнажив голову.

Векша довольно оскалился, припомнив, как силой нахлобучил шапку на ту девку.

Суть знаков «подчинения» была в том, что они держались на связи воль подчиняющего и ведомого. На зверях срабатывало безотказно, но на людях — половина на половину. Особенно когда речь шла о взбешённой женщине, которую только что отшлёпали по заднице.

Мастерства Векши хватило ровно на то, чтобы спустить соларийку со второго яруса через оконный проём. Дальше эта змея вырвалась из подчинения и принялась отплясывать так лихо, что ему пришлось натянуть ей свою шапку на голову, завалить в сани, спеленать мешковиной, как младенца, и для надёжности стянуть верёвками.

Доставив девку в убежище, Векша привязал её к стоячей балке и пошёл искать какого-нибудь ребятёнка, чтобы тот за ломаную монету отнёс послание вражбиту.

Когда Векша вернулся в церковь, девка выглядела совсем околевшей, и он невольно устыдился. Пока позволяло время, Векша растопил немного снега в краденом котелке, остудил его в сугробе и с театральным, вычурным жестом поднёс край к её губам.

— На, — он нехотя снял кляп. — Глотни, пока…

Договорить Векша не успел. Девка смачно плюнула. Вот только сразу стало понятно, что плевать в людей ей раньше не доводилось. Не хватило силы выдоха. Вся слюна стекла по губе и повисла на подбородке.

Векша помолчал, чуть склонив голову. Сперва его взгляд скользнул по глазам соларийки, мокрым от злости и стыда, с дрожащими ресницами, слипающиеся на кончиках. Векша опустил взгляд ниже, на красный от холода нос и пылающие щёки. И наконец на губы, с которых только что неудачно сорвался плевок.

У Векши пересохло во рту, по затылку пробежали мурашки. Он не мог оторвать взгляд от прозрачной тяжёлой нити. Отвращения не возникло. Капля напомнила ему совсем не слюну. От этой внезапной мысли внутри у него всё сжалось резким, горячим спазмом.

Векше страшно захотелось размазать эту влагу большим пальцем по её нижней губе, просто чтобы увидеть, как девка будет пытаться сохранить невозмутимость. Как станет сопротивляться, но всё равно не сможет скрыть собственной уязвимости.

Соларийка всё ещё стояла с жалким, неудавшимся вызовом на лице, и от её растерянности, от тщетных попыток казаться сильной, у Векши темнело в глазах.

Он сглотнул. Помолчал, достаточно долго, пока в голове проносилось всё то, о чём было неприятно думать нравственным людям. Затем скривил губы и с напускным, старательным отвращением протянул руку.

Большой палец коснулся её подбородка, но без ласковости, как хотелось, а с нарочитой резкостью.

— Ладно, — хрипло выдавил Векша. — Не переживай. В следующий раз, уверен, у тебя получится. Поупражняйся на досуге.

Он деловито провёл по влажной дорожке снизу вверх, но вдруг задержал палец. На пару ударов сердца дольше, чем следовало.

Ему вдруг захотелось, чтобы соларийка почувствовала его жестокосердную ласку, которую он так старательно сдерживал. Векша подождал, с любопытством ожидая перемены в её взгляде. Но соларийке явно было не до него. Она не почувствовала даже того, как он нарочно провёл по краю её губы.

Векша сжал челюсть, почувствовав укол разочарования под рёбрами. Грубо, чтобы заглушить то, что только что сделал, он вытер руку о край плаща.

Впрочем, чего он ожидал от замерзающей пленницы? Она, поди, околела настолько, что не почувствовала бы даже, засунь он ей палец в рот целиком, как уздечку.

Векша мысленно выругался и шагнул ближе, загораживая соларийку от ветра.

— Пей, — буркнул он. — Иначе помрёшь. Ну и где носит твоего вражбита? Только не говорит, что ему на тебя посрать, и мы тут только зря время теряем…

Соларийка не ответила. Её дыхание срывалось с посиневших губ слабым облачком.

Векша стиснул котелок так сильно, что едва не пролил воду. Ему вдруг стало противно от того, насколько бессмысленным оказалось его желание пробудить в ней симпатию.

Она видела его истинное обличие. Да вдобавок он похитил и выставил её на мороз. И всё равно теперь тёрся рядом, как идиот, и ждал хоть тени признательности в ответ. Признательности за что? Что он не убил её сразу?

Вновь сказывалась дурная привычка цепляться за любое внимание, как попрошайка за коркой хлеба, брошенной в грязь. Даже если это внимание было случайным или рождалось из страха, отвращения или из простой необходимости выжить. Векша всё равно хватал его зубами, прижимал к груди, будто это и было тем, чего ему всю жизнь не хватало.

Тепло внизу живота мучительно остывало, оставляя после себя лишь колющую злость.

— Пей!

Соларийка овладела собой. Она бросила взгляд на костерок, который Векша развёл поблизости, чтобы тепло доставало до её ног. Затем на котелок в его руке. И, наконец, на него самого. Посмотрела испытующе, будто позабыв о том, что корчилась минуту назад от стыда и злобы.

Векша растерялся. Он оказался не готов, что его старания окупятся, и соларийка взглянет на него как на существо, с которым можно вести диалог.

Когда Векша поднёс к её губам край котелка, соларийка спокойно подалась вперёд и сделала жадный глоток. Затем ещё один, ещё. Едва заметно кивнула, давая понять, что ей достаточно.

Прежде чем Векша успел вернуть кляп на место, соларийка вдруг вполголоса сказала:

— Альв? — она всё ещё дрожала от холода. — Ты… ты знать. Ты нужен. Ты мне нужен.

— Чего? — Векша ошеломлённо застыл.

— Ты — альв. Знать. Ты знать. Эм-м… плохо говорить по-ирийски. Ты знать. Говорить. Подожди! Эм-м… Говорить. Ты говоришь. Мы говорим. Надо говорить.

— О-о… Выучила пару слов, а уже не заткнуть. Знаешь, молчавшей ты нравилась мне куда больше. Была в тебе какая-то загадка. А теперь — теперь просто неразбериха.

— Нет, жди!..

— Ты молчишь. Я молчу. Мы молчим. Запомнила? А теперь повтори. Только про себя.

Векша поспешно сунул соларийке в рот тряпицу, чувствуя, как в груди разгорается волнение. Не хватало ещё, чтобы эта лисица заболтала его, и он прозевал приход вражбита.

Стараясь не пересекаться с ней больше взглядами, Векша взобрался по лесам на второй ярус и принялся ждать гостей.

И теперь, прислушиваясь в протяжный вой ветра, Векша снова вяз в мрачных раздумьях. Да, он привык жаждать чужого внимания. Привык ждать настоящей, пускай и мимолётной симпатии. Но больше всего привык к тому, что за каждым радостным ударом сердца, за каждым светлым порывом неумолимо следовало разочарование.

И отголосок этого разочарования никогда не затихал. Ни на день, ни на миг. Оно отдавало в нём всё тем же низким, тяжёлым звоном.

Точно бой колокола, звучавшего много лет назад в тот самый день.

***

— Векша? — в её мягком голосе сквозила тревога. — Что с тобой? Опять кто обидел?

Он мотнул головой, продолжая стоять как вкопанный, уставившись в траву. Пальцы за спиной ещё сильнее стиснули деревянную фигурку.

Ему было не больше десяти лет, и среди всех уличных мальчишек он считал себя самым слабым и неуклюжим. Оттого он научился только прятаться и молчать, чтобы лишний раз не попадать под горячую руку.

Его били за то, что он был худ, как осенний прут. Били за дырявую рубаху. Били за то, что он был сиротой и жил на улице.

Наизусть Векша знал лишь несколько молитв. За их повторение монахи иногда давали корку хлеба.

Может быть, именно поэтому сейчас он мучительно искал нужные слова и не находил.

— Живот болит? — Беляна глядела на него с тревогой.

Векша снова покачал головой.

Солнце пробивалось сквозь листву старой липы, рассыпаясь по траве белыми отблесками. Беляна стояла между грядками и плавно колышущихся на верёвках полотнищ: простыней, рубах, платков и прочих одежд людей, за которыми она заботливо ухаживала.

Беляна отложила мокрую рубаху на корзину, вытерла ладони о подол и приблизилась. Слегка наклонилась, заглядывая ему в лицо.

— Ты что-то прячешь? — спросила она тихо, без насмешки. И протянула руку.

Ей было около двадцати. Она не была красавицей в том смысле, как пели в былинах: лицо у Беляны было простое, щёки усыпаны веснушками, губы казались тонкими и всегда чуть сжатыми от забот. Она всегда носила выцветший сарафан, рукава её неизменно оставались закатаны до локтей, а из-под платка то и дело выбивались слипшиеся от пота русые пряди.

Но для Векши не было никого прекраснее неё на свете.

— Покажи, не бойся.

Векша сглотнул. Осторожно, будто опасаясь, что резная фигурка вдруг оживёт и юркнет прочь настоящей белкой, он вынул её из-за спины и бережно положил Беляне на ладонь.

Беляна повертела вырезанную игрушку, всматриваясь в крошечные лапки, носик и хвост, завитый тугим колечком.

— Белочка… — она улыбнулась. — Такая же шустрая и тихая, как ты.

— Это… тебе.

— Спасибо, мой хороший, — она погладила его по спутанным волосам. — Вот уж мастер растёт!

Векша затаил дыхание. Тепло её прикосновения разливалось по его макушке, стекало к шее и дальше, по всему телу, мягко обнимая сердце.

Убаюканный этим коротким, тихим счастьем, Векша прикрыл глаза.

Он возился с этой фигуркой из липового чурбачка денно и нощно. Будь его воля, он мастерил бы для Беляны что-нибудь своими руками каждый день. Ложки, гребни, да хоть свистульки для малышей из богадельни. Хоть к ним Векша и страшно её ревновал. За то, что Беляна смотрела на них так же ласково, как и на него. Так же гладила по голове, так же угощала ломтиками вяленой рыбы.

Векша из шкуры вон лез. Схватывал всё с первого слова, не капризничал, безропотно брался за любую работу и доводил её до конца.

Но этого оказывалось недостаточно. В глазах Беляны он был не лучше и не хуже других сирот.

И от этого на душе становилось невыносимо горько. Как же несправедливо! Ведь Векша был уверен, что никто из ребят, кроме него, закрывая глаза, не представлял Беляну, когда пытался вообразить, какой могла бы быть его мать.

— Сбегай, поставь её возле алтаря, чтобы не намокла. А я тут пока закончу. Совсем не успеваю к молитве…

Векша побежал относить фигурку. Сердце в груди казалось ему сказочно невесомым.

Когда Векша вернулся в огород, одна из холстин была сорвана и лежала на земле. Может, сняло ветром?

Векша прислушался. За сараем ему послышались голоса. Векша стал красться в их сторону, но неожиданно замер, услышав тихий всхлип, а затем чьё-то низкое бормотание.

Мужской торопливый голос:

— Тише… тише ты… чего ж…

— Отпусти, — он узнал Беляну. — Прошу…

Внутри Векши что-то оборвалось. Он обогнул сарай, остановился у поленницы.

Какой-то мужик прижимал Беляну к земле, одной рукой зажимая рот, второй разрывая ворот рубахи. Беляна вертелась, как кошка, которую пытаются задушить. Наконец, она ударила мужика локтем под рёбра, да так, что тот захрипел.

И тогда Векша узнал этого человека. Это был тот самый калека, которого Беляна выхаживала целый оборот…

— Сука! — мужик с размаху ударил Беляну ладонью по лицу.

Беляна забила коленями, принялась царапаться. Мужик придавил её бёдра своими коленями, рванул рукой подол юбки.

— Сама хвостом махать горазда… — бормотал он, тяжело дыша ей в шею.

Беляна отвернула лицо в сторону и коротко, рвано всхлипнула. Толчок заставил её тело дёрнуться против воли.

Мужчина схватил Беляну за подбородок.

— Смотри на меня, — прорычал он. — Смотри, когда я тебя...

По её вискам текли слёзы.

И тогда Векша услышал звук. Низкий, клокочущий рык родился где-то в груди и вырвался наружу раньше, чем он успел его осознать. Кости в запястьях треснули с влажным хрустом, когти полезли наружу. По пальцам потекла кровь.

Мир сузился до спины этого мужчины, до его движений и до всхлипов Беляны под ним.

Мужик обернулся, вытер рот тыльной стороной ладони и, не вставая, бросил взгляд в его сторону.

— А ты чего пялишься, щенок? — начал он раздражённо.

Договорить мужик не успел.

Время смазалось, как воск под пальцами. Векша пружинисто метнулся вперёд, вцепляясь мужику в горло. Когти его вошли в плоть, точно в мягкую глину. Мужик заревел, силясь стряхнуть с себя не ребёнка, но внезапного ожившего упырёнка с бездонно-чёрными глазами.

Он сбил Векшу с себя, но было поздно.

Из распоротой шеи толчком хлынула кровь.

Мужик отшатнулся, зажал рану ладонью. Развернулся и, спотыкаясь, бросился бежать. Портки его оставались спущены до щиколоток, болтающийся член нелепо хлестал по бёдрам.

— Помо…гите… кто-о… — голос его тонул в мокром кашле.

Векша выпрямился, тяжело дыша через рот. С кончиков его пальцев стекала кровь. Он слушал, как зов о помощи затихает где-то за сараем.

Беляна сидела на траве, поджав ноги и съёжившись в дрожащий комок. Растрёпанные волосы липли к мокрым от слёз щекам. Рваные края рубахи она взволнованно прижимала к груди, словно это могло её защитить.

— Я… Я не хотел… — Векша с трудом узнал собственный надтреснутый голос.

Он посмотрел на руки. Звериные когти в чужой крови вперемешку со своей.

— Я не хотел… — повторил он почти беззвучно.

По его щекам катились слёзы. Векша шагнул к Беляне. В груди теплилась отчаянная надежда, что она протянет руки и скажет: «Иди сюда», или «Всё хорошо, всё позади». И что он упадёт рядом, уткнётся ей в плечо и разрыдается, а она, как раньше, погладит его по голове.

Ты мой мальчик. Ты защитил меня. Скажи. Скажи это сейчас.

Но Беляна резко отстранилась.

— Нет… — она задрожала всем телом. — Помогите… Чудовище! Кто-нибудь! Помогите! Не подходи… умоляю тебя. Не подходи!

Векша попытался нацепить улыбку. В последней надежде, что Беляна узнает его и перестанет дрожать от страха.

Но на его лице, мокром от слёз, проступил лишь жуткий, трусящийся оскал.

— Это… я, — выдавил Векша, протягивая к ней руку. Кровь капала с когтей на траву.

Беляна зажмурилась и закричала. И голос её потонул в густом звоне колокола, возвещавшем дневную молитву.

Векша отступил, уткнулся лбом в запястья и надрывно, по-щенячьи завыл.

— Мама… — колокол поглотил его последние слова.

Эпизод 11. Говорить

Свет от факела движется по земле.

Щурюсь, пытаясь разглядеть человека, вошедшего вглубь заброшенного здания.

Над головой скрипят и постанывают строительные леса. По ним мечется гулкое, протяжное эхо.

— Čau, — узнаю флегматичный голос Хонзы.

— «Ух ты!» — отзывается сверху из темноты мой похититель. — «Был уверен, не дождусь!»

Естественно, говорят они на ирийском, и мне остаётся лишь угадывать общий смысл по интонациям и редким знакомым словам.

— «Итак, будь добр», — Хонза останавливается от меня в метрах трёх, если не больше, — «проясни, что именно от меня требуется?»

— «Вы притащили, что велено?» — голос похитителя скользит по верхним этажам.

Напрягаю слух, взволнованно всматриваясь за спину Хонзы. Овода нет. Или он просто таится у самого выхода.

— «Вы?» — рассеянно переспрашивает Хонза. — «Странно, если не ошибаюсь, я пришёл один. Вражбит, насколько помню, ушёл».

Справа, всё ещё сверху, раздаётся нервное шарканье подошвы по доскам.

— «Что значит ушёл?!» — реагирует похититель.

— «А то и значит», — Хонза слегка пожимает плечами. — «У всякого человека свои хлопоты, не до чужих, как правило».

— «Не гони пургу, хрен ты эдакий!»

— «Извини за прямоту, но твой замысел… оставлял желать лучшего практически во всех отношениях».

— «У меня башка гудит, как заледенелый колокол; так что избавь меня, пожалуйста, от риторических излишеств».

— «Прежде чем прибегать к столь радикальным мерам, как захват заложника, имеет смысл удостовериться в его действительной ценности».

Смысл последней фразы чеха доходит до меня с опозданием.

Они ещё долгое время спорят, точь-в-точь клиент и оператор горячей линии.

— «Вражбит ушёл. Полагаю, искомое тобой находится у него. Моё же присутствие здесь обусловлено сугубо частным интересом. Я намерен забрать свои вещи, которые ты имел неосторожность присвоить».

— «Кажется, ты не до конца просёк, что ждёт эту девку, если продолжишь в том же духе. Взгляни-ка сюда…»

Только теперь Хонза замечает петлю, обхватывающую мою шею. Верёвка тянется вверх, проходит через перекладину. Другой её конец привязан к мешку, набитому камнями. Мешок покоится на краю платформы рядом с похитителем.

— «Стоит мне столкнуть мешок…» — размеренно продолжает похититель, и я отдалённо понимаю, что он объясняет принцип действия ловушки. — «… и петля на её шее взлетит вверх. Шею сломает на раз. Я понятно объясняю?»

Хонза начинает заметно нервничать.

— «Ну и… какие действия способны это предотвратить?»

— «Кидай мне сюда то, что вы, болваны, спёрли из монастыря!»

— «Я ведь ясно выразился! Понятия не имею, о чём ты говоришь. Кроме денег, мы ничего не брали!»

Раздаётся шорох.

Похититель демонстративно пододвигает мешок к самому краю платформы.

***

— Стой! — алхимик вскинул обе руки ладонями вперёд, будто пытаясь остановить надвигающуюся лавину. — Ради всего святого, давай всё обсудим, мы же не звери!

— Звери убивают быстро, — со всей серьёзностью отозвался Векша. — Так что сейчас я предпочту выступить зверем и сделать так, чтобы она не мучилась.

Векша и сам не горел желанием убивать. Он даже не сомневался, что хруст ломающихся позвонков этой девки станет возвращаться к нему во снах.

Вот только эти дураки сами загнали себя в тупик. Выбора не оставалось.

В том, что именно вражбит опустошил сундук Хозяина, Векша не сомневался.

Приказ, который передала Таволга, был предельно прост: держаться рядом с тем, что спрятано в сундуке под печатью, и ни при каких обстоятельствах не выходить из роли. Никто не должен был заподозрить, кому на самом деле служит Векша.

А это значило одно: сундук пуст не был.

— Ради чего тебе это? — вскипел алхимик. — Ты хоть имеешь малейшее представление о том, что там содержалось?!

— Под такими печатями пустяков не держат, — Векша старательно напустил на себя вид жадного болвана. — Я просто хочу купаться в золоте. Покупать женщин и жрать до рвоты, пока не лопнет брюхо. Неужели я так уж много прошу?

Отчасти сказанное было правдой. За службу Хозяин кормил его вволю, не жалея ни жирной свинины с говядиной, ни привозного вина с пряностями. Удивительно, как Векша ещё не стал похож на откормленного борова.

Да и женская ласка становилась куда убедительнее за звонкую монету.

— И тебя не терзает совесть? — искренне поразился алхимик.

— Терзает. Так что давай поскорее заканчивать. Два.

— Будь благоразумен! Отпусти девушку, она невиновна!

Векша потерял остатки самообладания.

— Думаешь, я не учуял, как этот выродок залил своей вражбицкой кровью всю округу? Поразительно, он ещё держится на ногах… я чую гниющую в его крови эрхву, будто его выпущенные кишки уже остывают у меня перед носом! Хотели меня провести, но не учли, что я чую вас насквозь. Такая примитивная засада! Какие же вы жалкие… и как же вы меня достали!

Векша опустил взгляд на свои ладони. Когти, зудя, выползали из-под кожи. Он по своей воле отпускал поводья звериной ярости, бурлящей в крови.

Мир вокруг начинал искажаться: краски вспыхивали, тени отступали, и всё — каждый звук, запах, движение, — становилось в десятки раз пронзительнее.

— Вам плевать на соларийку. Вы пришли не спасать её. Вы здесь, чтобы прикончить меня…

Векша порывисто обернулся, в тот самый миг, когда вражбит огромным прыжком сорвался с верхнего яруса прямо на него, используя верёвку как опору для броска.

— Чтобы всё золото досталось только вам! — заорал Векша с безумным, ликующем восторгом.

Вражбит с размаху врезал ему подошвами в грудь. Векшу отбросило назад с такой силой, что перехватило дыхание. Он успел ухватиться когтями за край помоста, удерживая себя от падения.