Пятая башня

— Твои способности, с высокой долей вероятности, окажутся нам полезны в пути. Галлу-Дар изобилует древностями. Ресурсами и артефактами. Ты сможешь взять всё, что сочтёшь нужным. И утонуть в золоте. Насколько я понимаю, именно это тебя и привлекает, не так ли?

Векша молчал. Голова гудела, но в груди ворочался расчётливый интерес. Хозяин приказа не давал, значит, нужно было следовать роли…

Вражбит открыл было рот, чтобы снова рявкнуть, но вдруг ноги под ним подкосились. Он тяжело опустился на землю.

Соларийка мгновенно бросилась к нему, точно наседка к раненому цыплёнку. Присела рядом, обхватила за плечи. Вражбит даже не попытался её оттолкнуть. Вероятно, сил не осталось вовсе.

— Он нас всех едва не прикончил… А вы предлагаете его отпустить?

— Ты сам сказал, что твоё предназначение — помогать людям, — тихо отозвался алхимик. — Так окажи нам содействие и помоги вернуться в наш мир. Прошу простить мою настойчивость, однако этот полукровок едва не взял над нами верх. Подобная сила нам необходима. Особенно если мы намерены спуститься в Галлу-Дар.

— Ему требуются лишь деньги и кровь, — отрезал вражбит. — Откуда у вас к нему доверие?

Алхимик устало вытер лицо сгибом кисти.

— Скажем так, я имел достаточно времени, чтобы научиться распознавать проблески надежды в людях. Но, должен отметить… перед нами пример поистине запущенный.

— Я согласен! — поспешно воскликнул Векша, не давая углубиться мужику в философию.

— Тебе слово не давали, — вражбит отвернулся, будто его тошнило от одного только вида полукровка.

— А может, стоило бы, — парировал Векша. — Ваше предложение звучит заманчиво. По рукам. Я готов помогать. Галлу-Дар! Подумать только! Если вы действительно знаете дорогу в одну из этих…

— Я против, — повторил вражбит. — Он просто ограбит нас на первом привале и смоется. В лучшем случае.

— Ну я же не полный дурак. Чтобы вы там с собой не несли, сокровища Галлу-Дар куда ценнее и…

— Верно, ты не дурак. И именно поэтому не станешь совать нос туда, где запросто можешь сдохнуть.

— Мы все на пределе, — вмешался алхимик. — Нам необходимо отдохнуть и спокойно всё обдумать. Однако оставить его здесь на ночь мы не можем. К утру он просто замёрзнет насмерть.

— Если возьмём его с собой, он просто перережет нас всех во сне.

— Оставим его связанным. Я возьму на себя наблюдение до утра. Если он попытается что-либо предпринять, мне придётся стрелять без предупреждения.

— Я сама покорность, — без особой весёлости отозвался Векша. — И ещё бы не отказался… чего-нибудь сожрать. Да и холод уже изрядно надоел. Погреться бы. Давайте оставим наши разногласия на завтра, старик прав. Вернее, я хотел сказать — досточтимый господин алхимик.

Они ещё недолго поспорили, только уже без прежнего накала. Всё это время соларийка как-то странно косилась на Векшу. Тот же старательно делал вид, что она и выеденного яйца для него не стоила. Он ненавидел её всей своей сущностью и всячески тщился это завуалировать. Не хватало ещё, чтобы эти болваны передумали и оставили его подыхать на морозе.

Наконец, вражбит сдался. Вернее, его раны сдались за него. Он не мог стоять без поддержки. Полностью зависел от алхимика и соларийки.

Алхимик передал свою «пушку» девушке и принялся отвязывать Векшу от столба.

Вражбит стоял рядом, сжимая в окровавленной руке топор. Глаза его не отрывались от Векши ни на миг.

Соларийка дрожащими руками подняла оружие и приставила его прямо ко лбу Векши. Только тогда Векша был вынужден наконец на неё посмотреть. Её лицо застыло в сухом, почти театральном выражении ужаса. Векше уже приходилось видеть такое у людей, которые готовились совершить своё первое убийство.

— Да брось, — сказал он вполголоса, не скрывая злобы и отвращения. — Смотришь так, будто я человек.

Её брови дрогнули, пока она пыталась уловить смысл. Взгляд её, однако, неожиданно изменился. В нём мелькнуло что-то ещё. Вина? Сожаление? Или просто страх перед тем, что она была способна сделать?

— А разве нет? — отозвался из-за спины алхимик.

Оставаясь связанным, Векша смог отойти от столба на два шага. Алхимик взял конец верёвки, ведя его, как собаку на поводке. Соларийка продолжала целиться, только теперь в бок.

— Смотри не споткнись, — свысока бросил ей Векша. — Не хватало ещё, чтобы эта штука сработала мне под рёбра.

Эпизод 13. Змеиный царь

Лыжи шли плавно, сухо шелестя по насту. Дыхание на морозе вырывалось паром.

Багровое солнце проваливалось в глубину леса, оставляя над головой сгущаться злую стужу. Стволы сосен скрипели, смыкаясь во мраке, подобно людской гурьбе в ожидании ночи.

Где-то в отдалении послышался шелест снега, соскользнувшего с еловых лап.

Ёрш горестно вздохнул.

За плечами давил мешок; в нём было всего два зайца, один ещё тёплый, будто шевелящийся под дерюгой, но и этого хватало, чтобы спина болела от натуги.

Поблизости мелькал Волчок: старый и лохматый, с рыжими подпалинами на боках. Пёс не отставал ни на шаг: то забегал вперёд, принюхиваясь к чему-то в ельнике, то возвращался, тяжело дыша и вывалив язык из пасти. Волчку пуще хозяина не терпелось вернуться в тепло и полакомиться свежей требухой.

Ёрш сызнова думал о доме. Но не о курене, крытом дранкой и двором, обнесённым плетнем. Мысли в голове Ерша бурлили, готовые хлынуть через край, подобно половодью.

Намедни заявился сборщик: в беличьем меху, с глазами, как у рыбы на льду. Выскреб последнее подчистую: и зерно из закромов, и овчину, что на зиму берегли.

А Сурица, жена? До того опостылела, что и глядеть было тошно. В первые годы ещё теплилось в ней прежняя ласка: смеялась колокольцем, обнимала, будто боялась, что ветер унесёт. А нынче? Нынче одно ворчание да упрёки. Грудь, что когда-то манила под рубахой, после третьих родов обвисла, словно выдоили досуха. Глаза стали злющими, и в них скапливались лишь колючая обида.

А вот Белава, соседка… Ох, не раз Ёрш ловил себя на том, что стоит у плетня и не может оторвать глаз от её вихляющих бёдер. Грудь у Белавы вздымалась, будто сама в руки просилась. А губы… губы были полные, всегда чуть влажные, точно только что спелое яблоко надкусила.

Волчок подскочил. Загривок его поднялся дыбом, из глотки вырвался утробный рык.

Ёрш похолодел нутром. Пальцы сами скользнули к топорищу за поясом.

— Тише! — шикнул он на пса. — Чего взъелся, дурень?

Но Волчок и не думал униматься. Залаял взахлёб, скача по снегу. А затем вдруг по-щенячьи взвизгнул, поджал хвост и рванул прочь — стрелой через сугробы, взмётывая позёмку.

Ёрш обернулся на хруст веток, и сердце его ухнуло в самые пятки.

Из-за старой ели вдруг выросло… нечто.

Сначала Ершу почудилось, что это была всего лишь коварная тень. Ростом со стоящего медведя, кривая, с рогами, что ветвились подобно старому клёну, изъеденному морозом и временем. Но чудище вынырнуло из-за еловых лап целиком, и Ёрш различил скрюченное, будто изломанное в суставах чешуйчатое тело с костлявой грудью. Вместо рук — длинные, жилистые лапы, заканчивающиеся изогнутыми когтями.

А вытянутые змеиные головы… их было ровно три!

Первая морда скалилась клыками, точно щербатыми кольями. Вторая таращилась пустыми глазницами. Третья оставалась наклонена набок, прислушиваясь к чему-то в чаще.

Чудище! Нет, не просто чудище! А самый настоящий Лесной Царь из сказок, мать его раз эдак!

Ёрш хотел было полететь на лыжах вслед за псом, во всю прыть, как в молодости. Но ужас сковал: ноги заплетались, лыжи цеплялись одна за другую, скользили врозь. Ёрш споткнулся, грохнулся оземь, недотёписто взмахнув руками. Мешок с добычей съехал набок.

Земля гудела. «Ящер» наклонился, и все три его морды оказались прямо над человеком. Ёрш вдохнул и захлебнулся смрадом гнили.

Лапа протянулась, узловатые пальцы сомкнулись вокруг Ерша, подобно корням старого дуба. Сжала до хруста в рёбрах.

«Ящер» поднял Ерша, поднёс к себе, и тот оказался нос к носу с тремя мордами, да так близко, что различал глубокие трещины на рогах и каждую чешуйку.

Ноги Ерша беспомощно болтались в воздухе. Лыжи съехали, упали в снег рядом с мешком.

Центральная голова шевельнула пастью. Кожа на морде натянулась, напоминая Ершу старую кожу на барабане.

— Тебя… будет достаточно, — изрекла тварь утробным голосом.

Две другие головы покачнулись. Та, что была справа, моргнула пустыми глазницами.

Ёрш едва не лишился рассудка. Он открыл было рот, но не смог ничего выдавить. Ткань между ног набрякла, по бёдрам потекло.

Пальцы «лешего» сжались сильнее.

— Это тело… голодно.

— Не губи! — голос Ерша дал петуха. — Молю!

Центральная голова раздула ноздри, втянула воздух, будто вкушая его страх, пот и потаённые мысли: о Сурице с её опостылевшим ворчаньем, о Белаве с её влажными губами…

В глазах Ерша потемнело.

Может, это был всего лишь дурной сон? Лихорадка после стужи и голода? И он лежал сейчас в избе, а Сурица обтирала его холодной тряпкой?

Пальцы «ящера» разжались.

Ёрш перевернулся в воздухе и тряпичной куклой плюхнулся в снег.

— Беги, — благосклонно велело чудище, будто согласившись подыграть ему в догонялках. — Беги к своему дому.

Ёрш поднялся на колени. Снег набился за шиворот, но он его даже не чувствовал.

— Умоляю! — выдохнул Ёрш, не зная, о чём просит: о жизни ли, или о быстрой смерти.

— Беги, — повторило чудище. — Беги, чтобы я… догонял.

***

Зачерпываю деревянной ложкой остывающую гречневую кашу из глубокой глиняной миски. Крупа сварена на воде, с луковой поджаркой и лёгким ароматом диких трав.

— Хочешь? — спрашиваю, поднося ложку к его лицу.

Векша сжимает зубы так сильно, что на шее проступают жилы.

Наш новоиспечённый пленник сидит на полу, приваливших спиной к стене. Руки скручены сзади, запястья стиснуты грубой пеньковой верёвкой, которая несколько раз обхватывает грудь и снова уходит назад, заставляя плечи выворачиваться в неудобной позе. Ноги вытянуты вперёд и крепко связаны в щиколотках.

Спутанные каштаново-рыжие пряди выбились из-под шерстяной тесёмки, сползли с узла на затылке и теперь скользят вдоль щёк. Глаза, — не чёрные, а зелёно-карие, человеческие, — смотрят на меня так, будто хотят выжечь дыру.

Наконец, его взгляд цепляется за ложку. Векша моргает, отгоняя наваждение. Судорожно сглатывает. Кадык его ходит вверх-вниз.

Придвигаю ложку ещё ближе, почти касаясь его нижней губы. Векша дёргается, будто обжёгшись. Но я-то знаю, что это не так: ведь я специально подула на ложку.

— Спрашиваю, хочешь? — повторяю чуть ласковей.

Векша замирает, и я слышу его короткие, злые вдохи. Будто он пытается вытолкнуть из себя весь воздух, чтобы не поддаться искушению и не согласиться на милостыню. И всё-таки… он приоткрывает рот. На миллиметр. Достаточно, чтобы я увидела, как кончик его языка касается внутренней стороны губы.

Несколько прядей, тяжёлых от пота, соскальзывают с его лба и падают на глаза, закрывая взгляд.

Мгновенно отдёргиваю руку. Ложка замирает в воздухе.

— «Тогда говори», — сообщаю менторским тоном. — «Говори, всё что знать»!

На секунду мне кажется, что Векша подскочит и вцепится в ложку. Или мне в пальцы.

Векша переводит взгляд с каши на меня и обратно. Дышит тяжело, через нос, будто вот-вот начнёт лягаться. Или плюнет? Я почти физически ощущаю, как ненависть пухнет под его кожей.

В итоге Векша вполголоса огрызается, что-то в духе:

— «Значит, вот ты какая… с гнильцой баба, да?»

Плавно, с демонстративным наслаждением кладу ложку себе в рот. Начинаю жевать, закатывая глаза, изображая удовольствие, граничащее с неприличием.

— Не скажешь — не поешь.

Векша от чистого сердца посылает меня куда подальше. Я не отвечаю. С лёгким, шаловливым шлепком припечатываю ложкой ему прямо по лбу. Кусочки каши разлетаются мелкими брызгами. Один прилипает к брови.

Векша замирает. Его глаза расширяются от неожиданности. На миг в них мелькает потешная растерянность. Слипшиеся пряди снова закрывают взгляд. Векша дёргает головой, недотёписто пытаясь их стряхнуть.

— Ещё раз огрызнёшься, — говорю, старательно сдерживая голос, — и я вытряхну эту кашу тебе на голову. Или в трусы. Чтобы сам себя вылизывал, как кот.

Тычу пальцем вниз, ему в пах. Потом высовываю язык и провожу им по воздуху, имитируя кота, лижущего лапу.

Мы смотрим друг на друга в тягостном молчании. Векша не усмехается, просто смотрит, всё ещё недоумённо, но не без толики брезгливого торжества. Ждёт, пока я пойму. Пойму, как со стороны вульгарно и жалко выглядела моя попытка его приструнить — будто предложила ему «дополнительный сервис» на время его заточения.

— Ладно, — изо всех сил стараясь сохранить остатки достоинства, я деловито вожу ложкой по воздуху, как указкой. — Я проиграла эту битву. Но не войну, учти,

— Ты даёшь свою порцию? — утомлённо вопрошает Хонза.

Он сидит за шатким столом, опираясь локтями.

Ветер проникает сквозь доски, которыми хозяин корчмы наспех заколотил окно. Ставни валяются возле стены — спасибо Векше и его варварской попытке ворваться внутрь.

Надеюсь, этому подлецу хотя бы задницу продует на голом полу. Пусть почувствует, каково это — когда тебя мороз щиплет за самые нежные места, пока ты связан и не можешь пошевелиться.

— Аппетита нет, — признаюсь.

— Potřeba síly. Надо есть.

— Знаю, просто… — я опускаю взгляд. На мгновение позабыв, что сижу напротив связанного человека. — Просто тошнит. В следующий раз съем всё до последней крошки. Пока не могу.

Хонза вяло перебрасывается с пленником короткими фразами. Векша всё ещё лютует в гневе, но теперь в его взгляде сквозит настороженное любопытство.

— Выслушивать его будем завтра, — подытоживает Хонза. — А сейчас надо спать. Takhle ho nerozmluvíš.

Я снова вздыхаю. Перевожу взгляд на Векшу.

Он что-то невнятно бормочет, явно пытаясь меня оскорбить или унизить. Его слова сливаются в низкий гул. Но я не вслушиваюсь. Устало зачерпываю из миски кашу и снова подношу ложку к его губам.

— На, — говорю спокойней, без издёвки. — Можешь съесть пару ложек. За то, что дал мне воды и развёл костёр. Будем квитами.

Векша недоверчиво хмурится. Хонза снова переводит. Векша долго молчит. Его взгляд изучающе скользит по моему лицу. Он вдруг становится… растерянным? Будто из врага я неожиданно стала ему роднёй. Или, по крайней мере, кем-то, кого он больше не может просто ненавидеть по привычке.

Он с видимым усилием приоткрывает рот. Губы касаются края ложки.

Векша жуёт без удовольствия, словно через силу, продолжая препарировать меня своим режущим взглядом. Будто он понял, что мой «пищевой оргазм» был всего лишь симуляцией, и каша на вкус — полный отстой.

— Значит, — размышляю я вслух, обращаясь к Хонзе, но продолжая кормить Векшу, — если скрестить альва с человеком, получается вот такой… метис?

Мне хочется избежать молчания. В голове моей роятся мысли, гудя громче усталости. Пока есть возможность, нужно задавать вопросы. Чем больше я узнаю об этом мире, тем лучше. Как бы ни тянуло зарыться с головой под одеяло, сначала нужно понять, что происходит.

Да, Векша похитил меня и пригрозил подвесить, как новогоднюю игрушку, если конфликт зайдёт слишком далеко. Однако вёл он себя не как какой-то закостенелый маньяк. Овод рвался избавиться от него, но мне категорически претила эта мысль. Да, тип Векша жуткий, и даже без чёрных белков таращится своими глазищами с тяжёлыми веками так, будто видит меня насквозь рентгеновским зрением.

Или, может, он просто отупел после удара котелком по голове?..

В любом случае, разве не правильней будет просто сдать его местным властям? Он же баню поджог, а это — покушение на убийство! За такое ему точно светит срок за решёткой.

— Мило, — я поспешно запихиваю ему в рот новую ложку каши, лишь бы он не пялился так пристально. — Наверное, ему жутко больно при превращении. А у него на ногах тоже когти вылезают? Наверное, столько обуви перепортил, бедолага.

Овод встаёт с соломенного тюфяка и, сердито сопя, ползёт к выходу. Перед этим он умылся из кадки, хлебнул вина с лечебными травами и погрузился в непродолжительный сон.

Видимо, наше неумолчное тарахтение его разбудило.

Перехватив мой встревоженный взгляд, Хонза кивает:

— Иди. Он плохо держит себя на ногах.

Овод что-то бормочет, но Хонза жестом велит мне следовать за ним.

Мы выходим в коридор. Овод бредёт впереди, пошатываясь, скользя растопыренной рукой по стене. Внезапно он остановился, тяжело дыша. Опирается плечом о косяк.

Я остаюсь позади, не решаясь подойти.

— Ну и куда ты собрался? — спрашиваю, заранее зная, что ответа не получу.

Овод мотает головой. Похоже, он в бешенстве и едва удерживается, чтобы не сорваться. Не понимаю, что тому виной — боль или моё постылое присутствие?

Вражбит поворачивается всем корпусом. Грубо хватает меня за запястье и не сильно, но твёрдо толкает назад, к двери.

— «Не ходи», — повторяет он гораздо жёстче. — «Сам схожу. Надо ещё выпить».

Перехватываю его руку чуть выше локтя и чувствую, как под пальцами напрягаются мышцы.

— Я принесу, — тихо отвечаю. — Ляг. Тебе нельзя… я принесу, устроит?

Чувствую на себе его взгляд и рваное дыхание. Слишком темно, лица не различить.

Где-то внизу, в корчме, кто-то громко беззаботно хохочет.

И вдруг Овод не громко, но отчётливо и быстро начинает мне что-то втолковывать. Достаточно одной интонации, она и без словаря понятна. Его слова переполнены злобой, смешанная с болью и каким-то горьким, ядовитым разочарованием. Будто я его в чём-то предала.

Овод упрямо вырывает руку, желая поскорее сбежать в одиночество.

— «Надо было его убить», — царапая горло каждым словом, бросает он. — «Так что иди, куда хочешь, только оставь меня, раз вам всем наплевать, что я говорю».

Моё оцепенение вмиг спадает. Хватаю его крепче, притягиваю, почти вплотную. Опускаю голос до шёпота, подражая его раздражённо-заговорщическому тону.

— Ну и куда ты намылился? С лестницы головой вниз? Иди ложись! Прекращай на сегодня. Если хочешь пить — я принесу.

Овод снова шевелит рукой. В этот раз слабее, как уставший капризный ребёнок.

— Сказала — стой. И вообще, не смей со мной так разговаривать! Я, между прочим, о тебе беспокоюсь. Неблагодарной меня называешь? Да я тебе безумно благодарна! Я…

Вдруг осознаю, что последние слова выдыхаю ему прямо в губы.

— Благодарна, понимаешь? — сглатываю. — Просто… давай сначала отдышимся. А уж потом будем решать, кого убивать, а кого миловать. Договорились? Понимаешь, что я говорю?

Овод молчит. Пальцы его осторожно ложатся на мои запястья. Скользят по коже, задерживаясь чуть дольше, чем нужно. По моему позвоночнику пробегает дрожь. Сердце бьётся где-то в горле тяжёлыми, влажными толчками.

Я жду. Жду, что он наклонился. Упрётся лбом в мой лоб. Или просто нежно поцелует.

Но он не целует. Лишь устало вздыхает:

— «Ладно».

Вот и всё.

Раскатала губу, дура…

— Ладно, — повторяю я, и почему-то голос мой звучит обиженнее, чем хотелось бы.

Судя по шороху, Овод чешет себе висок и, уже совсем будничным тоном, — будто мы внезапно перешли к обсуждению, кому выносить из квартиры мусор, — добавляет:

— «Но я всё равно спущусь вниз. Мне нужно отлить».

— Отлить? — переспрашиваю, машинально пытаясь перевести слово у себя в голове. — Тебе… помочь?

— «Нет, это не тот вид помощи», — он переступает с ноги на ногу и устало добавляет: — «Спроси у Хонзы».

— Так, не понимаю, чего ты хочешь, но я пойду с тобой. Вдруг плохо станет. Ты еле на ногах стоишь.

Овод собирается возразить, но вдруг передумывает.

— «Ладно».

Мы спускаемся по лестнице. Проходим через зал, не глядя по сторонам, и выходим во двор.

Снаружи темно. Где-то вдалеке надрываются псы.

Овод отходит на пару шагов от крыльца и останавливается. Следую за ним, но он резко выбрасывает руку в сторону, и, не оборачиваясь, умоляюще произносит:

— «Постой лучше там».

Он наклоняет голову, будто собираясь с духом, и второй рукой тянется к ремню.

И до меня доходит.

— А-а… блин.

Чувствуя себя самой большой идиоткой на свете, поспешно отворачиваюсь.

После мы садимся в зале кормы и заказываем по кружке горячего сбитня. Овод ссыпает в кружку щепоть каки-то сухих трав и, заметив мой любопытный взгляд, пытается объяснить, для чего они. Понимаю, это что-то вроде природного обезболивающего. Овод молча сыплет горсть и в мою кружку, добавляя: «Чтобы крепче спать».

Чувствуется, что нам обоим хочется расспросить друг друга о происходящем, но ни у кого нет сил продираться через языковой барьер.

Поэтому просто сидим молча, понимая и принимая нашу общую усталость.

Вскоре мы возвращаемся наверх. Устраиваемся вплотную на лавках, спина к спине. Я ложусь на бок и старательно пытаюсь провалиться в сон.

Но через какое-то время вынужденно открываю глаза и натыкаюсь взглядом на нашего пленника. Он не спит, пристально таращась на меня вместо этого через всю комнату.

Терплю какое-то время, потом переворачиваюсь на другой бок, уткнувшись Оводу в затылок.

Так становится гораздо спокойнее.

***

Дым от печки висел под потолком, смешиваясь с запахом кислой капусты и жареной репы.

За столом сидели трое возчиков, — бородатые и красномордые, — допивали последнюю брагу. Один из них, здоровенный, как бык, хохотал густым голосом, смахивая псам кости со стола.

— Ну и где эту девку носит? Леший, что ли, утащил? — заорал корчмарь. — Ратко! А ну, вставай, ленивая твоя душа!

— Чего, дядь?

— Чего-чего! Милава во двор вышла и пропала! Поди снова с этим сукиным котом в конюшне потеет! Тащи её сюда, работать надо! Пущай не думает, что я задарма кормлю!

Ратко со вздохом усталости потянулся за старым овчинным тулупом с облезлым воротником. Натянул на себя, взял светец и вышел на мороз. Спустился с крыльца и направился в сторону конюшни.

— Милава? Эй! Ты где там, а? Жадко? Вылезайте, хозяин кличет…

Ратко прислушался. Сквозь вой ветра прорвался лошадиный визг. Доски конюшни трещали и скрипели, словно кто-то внутри бился, ломая перегородки.

— Что за?.. — Ратко прибавил шагу.

Добежав до конюшни, он увидел распахнутую настежь дверь. Лошади метались в стойлах, колотили копытами по дереву, в густом мраке.

Ратко попятился, но вдруг почуял за спиной движение и порывисто обернулся.

Что-то тяжело ворочалось в снегу, шагах в двадцати. Огромная сутулая тень, гораздо шире человеческого роста. Тень издавала влажное чавканье, будто кто-то рвал сырое мясо.

Ратко застыл. Глаза его постепенно привыкли к темноте, и он вдруг разглядел… ноги. Ноги Милавы. Один валенок валялся в стороне, подол юбки был разорван. Снег вокруг почернел, пропитавшись чем-то чёрным.

Тварь, склонившаяся над телом девушки, вскинула голову и посмотрела прямо на Ратко.

Лучина выпала из онемевших пальцев и зашипела, утонув в снегу.

Эпизод 14. Право выбора

Векше снился сон.

Руки его были заломаны за спину, в межлопаточном пространстве кололо и ныло. Ноги замёрзли и отекли от долгой неподвижности. Даже копчик и то назойливо саднило.

Однако это было меньшим из всех зол.

Векша сидел в трапезной за длинным, замызганным столом. Ватажники по соседству давились заплесневелым хлебом, обгладывали кости с остатками протухшего мяса.

Крошки и ошмётки скапливались на дереве, словно насекомые. Впрочем, если приглядеться повнимательнее, то и вправду были мелкие паразиты. Сизо-зелёные мухи тёрлись брюшками о липкий жир с тихим жужжанием, а тараканы и вовсе разгуливали среди объедков без тени смущения.

В воздухе висел запах размокшей плоти, густой и приторный, будто где-то рядом оттаивала груда трупов.

Почему же «будто»?

Векша огляделся. Лица ватажников были изъедены смертью: пустые глазницы, провалившиеся щёки и кожа, натянутая на кости, подобно пергаментной бумаге.

Все они смотрели в никуда одинаково рыбьими, безжизненными взглядами.

— Ежели не будешь, — мертвец, в котором Векша мгновенно узнал Мирко, выхватил из его тарелки комок сгнившей пищи, — тогда я возьму-ка.

Его язык, вывалившийся наружу, свисал тяжёлой чёрной тряпкой.

— Да, — замерев в напряжении, выдавил Векша, — не стесняйся.

Под самым ухом раздалось чавканье, и он стиснул зубы, побарывая тошноту.

Сквозь прорехи в обрушенных стенах косо пробивались бледные лучи солнца. В стылом воздухе кружились и опадали ворохи снега.

Очаг давно остыл; в его чёрной пасти завывал ветер, гоняя позёмку.

Всё вокруг казалось давно заброшенным.

— Чего-то ты уж больно смурной, хе-хе! — гаркнул сидевший напротив Прыщепа. — А-а… Не по душе тебе с нами за одним столом? Дворянина из себя, стало быть, строишь?