Тихая Гавань

И наконец — тот звонок, о котором рассказал Дима. Сычёв говорил по телефону: «Спичка — это для неё. Она не должна была возвращаться». Эти слова звенели в голове, как приговор. Сычёв знал, что Анна приедет. Знал, что она начнёт копать. И понимал, что спичка — не случайная деталь, а знак. Личный, адресованный именно ей.

Анна сжала кулаки, чувствуя, как кусочки мозаики складываются в единую, мрачную картину: ограбления, поджог, прикрытые улики, угрозы, чужой расчётливый голос по телефону — и везде, словно тень, тянется одна и та же рука.

Анна не сводила глаз с фотографии спички — маленькой, обгоревшей, почти незаметной. Она была точь‑в‑точь как та, что мелькнула на снимке из дела о пожаре. В груди шевельнулось нехорошее предчувствие, холодное и цепкое: кто‑то оставлял эти спички намеренно, кто‑то знал, что она приедет, и хотел, чтобы она их нашла. Будто её вели по этому следу шаг за шагом.

Дрожащими пальцами Анна достала телефон и набрала Соловьёва. Гудок тянулся невыносимо долго, но вот он ответил — и в его голосе Анна сразу услышала ту самую напряжённую собранность, которая бывает только у человека, который наткнулся на что‑то по-настоящему страшное.

— Соловьёв? Это Верещагина. Что у тебя?

— Анна Николаевна, — выдохнул он, будто только и ждал этого звонка. — Я поднял архивы. За последние пятнадцать лет — двенадцать пожаров с жертвами, в разных городах. И везде — спичка. Та же серия.

Анна застыла, и время будто сплюснулось в одну звенящую секунду. Мир вокруг на миг перестал существовать — остались только эти слова, тяжёлые, как камни.

— Двенадцать? Ты уверен? — прошептала она, хотя уже знала ответ.

— Уверен. Я всё перепроверил по три раза. Дела закрыты: везде «неисправность проводки» или «несчастный случай». Но спичка есть на фото в каждом из них. Просто раньше никто не связывал эти точки. Никто не смотрел достаточно внимательно.

— Кто вёл эти дела? — спросила Анна, уже догадываясь, что ответ ей не понравится, и всё равно надеясь, что это окажется совпадением.

— Разные следователи, разные города, — отозвался Соловьёв. — Но есть один общий знаменатель.

— Какой? — почти выдохнула она, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел.

— Все эти города — небольшие. И в каждом были ограбления инкассаторов. Те самые: без следов, без свидетелей, будто преступники знали систему изнутри, как в Туманске.

Анна закрыла глаза, позволяя этим фактам уложиться в голове, выстроиться в единую, пугающе чёткую картину. Линии соединялись, образуя мрачный узор: пожары, ограбления, закрытые дела, спички, которые никто не замечал.

— Ты хочешь сказать, что это одна и та же группа? Действует по всей стране? — голос её прозвучал неожиданно ровно, будто спокойствие было единственной броней, которая у неё осталась.

— Похоже на то, — тихо подтвердил Соловьёв, и в этой тишине было больше ужаса, чем в любом крике. — Но есть ещё кое‑что. Я проверил Морозова, бывшего полицейского, о котором вы говорили.

— И?

— Он числится мертвым. Погиб в автокатастрофе два гола назад. Но тело не тело найдено.

Анна помолчала.

— не найдено — значит, может жив.

— Может, — согласился Соловьев — и ещё: я проверил Сычёва. Он был в спичке свидетелей по пожару. Но и не только. Он был в списке подозреваемых по другому делу— тоже пожар, за год до вашего. Тогда ничего не доказали.

— Кто был ещё в списке?

— Я отправил вам на почту. Там несколько имен, но одно повторяется. Мужчина, высокий, худой, седой и без имени. Просто «неустановленное» лицо.

Анна открыла почту. Посмотрела на список. Да там повторялось одно имя, без имени, только описание. Высокий, седой — совпадало с тем, что сказал Пётр Ильич. И еще

— Морозов был на месте пожара в ту самую ночь, — продолжил Соловьёв, и в голосе его прозвучала тяжесть, будто каждое слово приходилось вытаскивать из самой глубины архивов — и из памяти. — Он оказался одним из первых, кто туда приехал. Видел эту спичку. И запомнил. Навсегда.

Анна почувствовала, как по спине пробежал ледяной озноб — не от холода, а от того, как точно и безжалостно складывались детали. Значит, был человек, который всё видел с самого начала. Тот, кто стоял у самого края огня и успел разглядеть главное.

— Он что‑нибудь делал с этой уликой? — спросила она, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё дрожало от напряжения. — Зафиксировал? Доложил?

Соловьёв помолчал, будто подбирая слова, чтобы не разбить хрупкую надежду.

— Доложил, — наконец сказал он. — Но рапорт ушёл «в стол». А потом Морозова тихо отстранили от дела. Официально — по состоянию здоровья. Неофициально… люди шептались, что ему посоветовали не лезть дальше.

Анна закрыла глаза, на секунду прижимая пальцы к вискам, словно так могла удержать в голове эту лавину фактов. Морозов видел спичку. Он запомнил. И его заставили замолчать.

— Спасибо Соловьёв — сказала она. — Держи меня в курсе.

Она положила трубку.

— Анна сжала телефон крепче, словно он мог удержать её на краю пропасти.

В дверь постучали.

Анна замерла и посмотрела на часы: кто мог прийти?

Она встала и подошла к двери, посмотрела в глазок.

За дверью стоял Сычёв.

Он был один. Без формы, в куртке и смотрел прямо в глазок, как будто знал, что она смотрит.

Анна открыла дверь.

— Майор, — сказала она. — Поздно.

— Знаю, — сказал он. — Можно войти?

Она не отступила.

— Зачем?

— Поговорить. — Он помолчал. — Не так как майор, как человек.

Анна смотрела на него. В его в глазах не было враждебности. Была усталость. И что-то еще — вина, может быть.

Она уступила.

— Проходите.

Он вошёл, осмотрелся. Увидел разложенные на кровати бумаги, фотографии, папки. Не сказал ничего. Сел на стул у окна.

— Вы знаете, зачем он здесь, — сказал он.

— Знаю, — сказала Анна. — А при чём здесь я? Почему он ждал меня?

Вы знали, что я приеду и я буду копать, еще знали про спичку.

Сычёв кивнул.

— Знал.

— Почему не остановили меня?

— Потому что не мог, — сказал он. — Вы не из тех, кого можно остановить.

Анна села на край кровати, напротив него.

— Расскажите мне всё, — сказала она. — С самого сначала. Кто сжег мой дом? Кто грабит инкассаторов? И кто вы в этой истории?

Сычёв помолчал. Потом достал из кармана сигарету, посмотрел на неё, убрал обратно.

— Я не знаю, кто сжёг ваш дом, — сказал он. — Я знаю только,

что это был поджог. Я зал это с самого начала. Но мне приказали закрыть дело.

— Кто приказал?

— Человек, которого я не могу назвать, — сказал Сычёв. — Потому что я не знаю его имени. Я знаю только его голос. Он звонил мне. И сказал: «закрой дело, иначе твоя семья пострадает» У меня жена, двое детей. Я просто испугался.

Анна смотрела на него.

— Вы испугались, — повторила она. — Мой отец, мать, и брат сгорели.

— Я знаю, — сказал Сычёв тихо. И живу с этим двенадцать лет каждый день.

— Это не оправдание.

— Я не оправдываюсь, — сказал он. — Я объясняю. Есть разница.

Он помолчал.

— Я пытался копать. Тихо, осторожно. Но каждый раз, когда я подходил близко, кто-то умирал. Свидетель. Эксперт. Полицейский. Я понял: они следят. Они знают, что я делаю. И если я продолжу — моя семья будет следующей.

— И вы остановились.

— Я остановился, — сказал Сычёв. — И стал тем, кем стал. Майором, который закрывает дела и не задаёт вопросов.

Анна встала. Подошла к окну. За окном шёл дождь.

— А ограбления? — спросила она. — Вы знаете, кто их совершает?

— Догадываюсь, — сказал Сычёв. — Но не могу доказать.

— Кто?

— Морозов, — сказал он. — Сергей Морозов. Бывший оперативник. Он уволился три года назад, ушёл в частную охрану. А потом исчез.

— Мне сказали, что он погиб.

— Так написано в отчёте, — сказал Сычёв. — Но тела не нашли. И я думаю, что он жив. И что он — лидер этой банды.

— Почему вы так думаете?

— Потому что он знает систему, — сказал Сычёв. — Он знает, где стоят камеры. Знает, когда приедет ГИБДД, как работают инкассаторы. И он знает про спичку.

Анна обернулась.

— Про спичку?

Сычёв кивнул.

— Морозов был на месте пожара. В ту ночь. Он был одним из первых, кто приехал. Он видел спичку. И он запомнил.

Анна смотрела на него.

— Вы хотите сказать, что Морозов оставляет спички? Как знак?

— Как подпись, — сказал Сычёв. — Он оставляет их на всех ограблениях, как будто говорит: «Это я. Попробуйте поймать».

Анна помолчала.

— А при чём здесь я? Почему он ждал меня?

Сычёв посмотрел на неё. В его глазах было что-то — жалость, может быть. Или страх.

— Потому что вы — единственная, кто выжил, — сказал он. — В ту ночь. В вашем доме. Он видел вас. Маленькую девочку, которая стояла на траве и смотрела, как горит её дом. Он запомнил вас. И когда он узнал, что вы стали следователем — он начал ждать.

— Ждать чего?

— Ждать, когда вы приедете, — сказал Сычёв. — Он хочет с вами встретиться. Он хочет... — Сычёв помолчал. — Он хочет закончить то, что начал.

Анна смотрела на него.

— Он хочет меня убить?

— Нет, — сказал Сычёв. — Он хочет с вами поговорить. Он хочет, чтобы вы поняли. Он хочет... — Сычёв вздохнул. — Я не знаю, чего он хочет. Но он ждёт вас. И он оставляет спички, чтобы вы знали: он здесь.

Анна помолчала. Потом сказала:

— Вы знаете, где он?

— Нет, — сказал Сычёв. — Но я знаю, где он был. У него был дом за городом. Хутор. Я могу показать.

— Покажите, — сказала Анна. — Завтра. В шесть утра.

Сычёв кивнул. Встал.

— Верещагина, — сказал он. — Я знаю, что вы мне не верите. И правильно. Но я хочу, чтобы вы знали: я не враг. Я просто трус. И я хочу это исправить. Пока не поздно.

Он вышел.

Анна осталась стоять у окна. Дождь стучал по стеклу, и где-то далеко, в глубине города, лаяла собака.

«Он хочет с вами встретиться».

Она посмотрела на фотографию спички.

«Он хочет закончить то, что начал».

Она закрыла глаза.

Завтра она поедет на хутор. И, возможно, найдёт ответы.

Или — новые вопросы.

Глава 6. Первый свидетель

В шесть утра Анна стояла у крыльца отдела.

Дождь прекратился ночью, но воздух был мокрый, тяжёлый, как будто город так и не высох. Сычёв вышел через минуту — в куртке, с термосом в руке. Молча протянул его Анне.

— Кофе, — сказал он. — В такую рань без кофе нельзя.

Анна взяла термос. Открыла, глотнула, он был крепким и без сахара.

— Вы знаете, какое я люблю кофе, — сказала она.

— Я много чего знаю, — ответил Сычёв. — Поехали.

Машина была старая, «Нива», с пропылённым салоном и запахом бензина. Сычёв сел за руль, Анна — рядом. Они выехали из города и свернули на грунтовку, которая уходила в лес.

— Далеко? — спросила Анна.

— Километров пятнадцать от города, — пояснил Сычёв, глядя куда‑то в сторону, будто мысленно прокладывал маршрут. — Хутор старый, неприметный. Раньше там жил лесник, тихий такой старик. Потом он умер, и дом долго стоял пустой, будто сам город о нём забыл. А два года назад его купил Морозов.

— Под своим именем?

— Под чужим, — сказал Сычёв. — Но я проверял. Это он.

Они ехали в тишине, и только мерный стук дождя по крыше машины нарушал эту напряжённую тишину. За окном мелькали сосны — тёмные, насквозь промокшие, будто сами тянулись к земле от тяжести сырости. Серое небо нависло низко, почти касаясь верхушек деревьев. Анна не отрывала взгляда от дороги, но мысли её были далеко: она снова и снова прокручивала в голове, что скажет Морозов, если они его найдут — и что он скажет ей.

— Майор, — наконец нарушила она молчание, голос прозвучал чуть хрипловато, будто слова давались с усилием. — Вы говорили, что Морозов был на месте пожара в ту ночь. Вы его видели?

Сычёв помолчал, будто взвешивая, стоит ли вытаскивать из памяти те старые, покрытые пылью образы.

— Видел, — негромко ответил он. — Он приехал одним из первых. Я тогда ещё подумал: странно. Он ведь не был на дежурстве. А примчался, будто его туда магнитом тянуло. Сказал, что услышал по рации. Но что‑то в этом было… не то.

— И что он делал? — настойчиво спросила Анна, вглядываясь в его профиль, будто пытаясь прочесть между строк.

— Смотрел, — просто сказал Сычёв. — Просто стоял и смотрел. На огонь. На дом. На вас.

Анна будто оцепенела, каждое слово ударяло точно в самое сердце.

— На меня?

— Вы стояли на траве, — тихо продолжил Сычёв, и голос его стал каким‑то отстранённым, словно он снова видел ту картину перед глазами. — Босиком, в пижаме. Смотрели на огонь — будто не могли поверить, что это происходит. А он стоял чуть в стороне и не сводил с вас глаз. Я запомнил его лицо. Оно было… странным. Не испуганным, не растерянным. Как будто он видел что‑то важное — то, что остальным было не разглядеть.

— Почему вы не сказали об этом раньше? — в голосе Анны не было упрёка, только горькая усталость.

— Потому что тогда я не думал, что это важно, — признался Сычёв, и в этих словах прозвучала тяжесть прожитых лет. — Я считал, он просто свидетель. Потом дело закрыли, всё закрутилось, а потом… я и правда забыл. Отложил куда‑то глубоко, чтобы не мешало жить.

Анна смотрела на него, и в её взгляде не было осуждения — только понимание того, как легко прошлое прячется за рутиной.

— Вы знали, что он оставляет спички? — спросила она ровно, будто проверяя, сколько ещё правды он готов ей отдать.

— Догадывался, — признался Сычёв. — Когда начались ограбления, я стал замечать эти спички на фото с мест преступлений. Сначала не связал. А потом вспомнил пожар. И Морозова. Всё начало складываться в одну картину — и от неё становилось не по себе.

— И вы ничего не сделали.

— Я не мог, — тихо, но твёрдо произнёс он, и впервые в его голосе прозвучала не оправдание, а боль. — Если бы я начал копать, меня бы просто стёрли. Вы же понимаете, как это работает.

Анна понимала. Слишком хорошо.

Сначала в плотной стене леса мелькнул узкий просвет. Потом показался покосившийся забор — доски потемнели, кое‑где выпали, будто дом давно перестал кого‑либо оберегать. А следом возник сам дом: старый, деревянный, с провалившейся крышей и забитыми досками окнами. Рядом притулился сарай — такой же ветхий, с дырявой кровлей, будто время нарочно собирало здесь всё, что успело состариться и стать никому не нужным.

Сычёв остановил машину примерно в пятидесяти метрах от дома, не доезжая до поворота, где дорога терялась в высокой траве.

— Дальше пешком, — тихо сказал он, будто даже голос мог кого‑то спугнуть. — Чтобы не выдать себя раньше времени.

Они вышли из машины. Холодный воздух тут же пробрался под одежду, но Анна почти не замечала этого. Она достала пистолет, проверила магазин, передёрнула затвор — движение вышло чётким, отработанным, без лишней суеты. Сычёв сделал то же самое, его лицо стало жёстким, будто он снова вернулся в те дни, когда каждое решение могло стоить жизни.

— Вы думаете, он там? — спросила Анна, не отрывая взгляда от дома.

— Не знаю, — честно ответил Сычёв. — Но лучше быть готовыми ко всему.

Они двинулись к дому. Высокая мокрая трава цеплялась за ноги, доходя почти до щиколоток, и с каждым шагом ботинки тяжелели от влаги. Анна не обращала на это внимания — всё её внимание было приковано к дому, к его неподвижности, к этой странной, неестественной тишине. Ни лая собаки, ни крика птицы, ни даже шороха ветра в листве — будто весь мир вокруг замер в ожидании.

Подойдя к сараю, Сычёв осторожно толкнул дверь. Та распахнулась с протяжным скрипом, будто протестовала против того, что её потревожили.

Внутри пахло бензином, машинным маслом и ещё чем‑то — затхлым, старым, будто воздух здесь не менялся годами. Анна шагнула внутрь первой, держа пистолет наготове, но взгляд её сразу скользнул не по углам, а вглубь, туда, где за старым покрывалом угадывался стол.

Сарай был забит хламом: старые покрышки, ржавые канистры, груды железного лома, будто сюда свозили всё, что жалко выбросить, но уже невозможно использовать. Но в дальнем углу, за покрывалом, стоял стол — и на нём лежали вещи, разложенные с пугающей аккуратностью.

Анна подошла ближе.

На столе были карты — несколько штук: Туманск и окрестности. По всей их поверхности змеились пометки: кружки, стрелки, даты. Три места были обведены красным — те самые точки, где произошли ограбления.

Рядом лежал блокнот. Анна открыла его. Страницы были исписаны мелким, ровным, почти каллиграфическим почерком: даты, точное время, маршруты инкассаторов, смены охраны — всё, что нужно, чтобы спланировать преступление до последней секунды.

А ещё — фотографии. Много фотографий. На одних — женщины, чьи лица были ей незнакомы. На других — она сама.

Анна замерла, глядя на снимок, сделанный двенадцать лет назад. Маленькая девочка, босиком, в пижаме, стоит на траве и смотрит на огонь — в её взгляде застыли шок и непонимание, будто она никак не могла поверить, что мир способен так резко стать чужим и страшным.

Она смотрела на эту фотографию, и внутри всё сжималось, будто прошлое вдруг прорвалось сквозь годы и схватило её за горло.

— Он хранил это, — прошептала Анна, голос прозвучал непривычно глухо, будто слова давались с трудом.

Сычёв подошёл и заглянул через её плечо, его лицо потемнело.

— Он собирал, — тихо произнёс он. — Всё это время. Не просто факты, не просто улики — он собирал историю. Чью‑то историю. Вашу.

Анна перевернула фотографию. На обороте аккуратным почерком было выведено: «Она выжила. Она — доказательство».

— Доказательство чего? — спросила она, чувствуя, как в груди разрастается холодная пустота.

Сычёв не ответил. Его молчание было громче любых слов.

Они продолжили осмотр. В ящике стола нашлись спички — много спичек, аккуратно уложенных в коробку. Та же серия, что мелькала на снимках с мест преступлений, та же, что лежала на фото с пожара.

— Он готовился, — сказала Анна, и в её голосе не было ни страха, ни спешки — только холодная ясность. — К следующему ограблению.

— Или к встрече, — тихо отозвался Сычёв.

Анна резко повернулась к нему.

— С кем?

— С вами, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Он ждал, что вы придёте. И, кажется, он знал, что это случится.

Они вышли из сарая.

Анна держала в руках блокнот и фотографии. Сычёв — коробку со спичками.

— Надо вызвать группу, — сказала Анна. — Оцепить всё и собрать все отпечатки.

— Здесь нет связи, — сказал Сычёв. — Надо ехать в город.

Анна кивнула.

Они пошли обратно к машине. И тут Анна остановилась.

— Майор.

Сычёв обернулся.

— Что?

Анна не сводила глаз с земли. У самого края дороги, в вязкой грязи, лежала маленькая деталь — подожжённая спичка. Она была свежей: ещё не успела размокнуть под дождём, будто её бросили совсем недавно.

— Он был здесь, — тихо сказала Анна, и в её голосе прозвучала не догадка, а холодная уверенность. — И совсем недавно.

Сычёв подошёл, посмотрел на спичку, потом обвёл взглядом тёмный, непроницаемый лес. Деревья стояли плотной стеной, будто прятали за собой чью‑то тень.

— Он рядом, — произнёс Сычёв едва слышно, словно боялся, что его услышат. — И он наблюдает.

Анна подняла голову. Лес был густым, мрачным, чужим. Где‑то там, за стволами деревьев, кто‑то смотрел на них. Она вдруг отчётливо почувствовала этот взгляд — тяжёлый, внимательный, будто прицельный.

— Уходим, — резко сказала она. — Быстро.

Они бросились к машине. Сычёв рванул ключ в замке зажигания, «Нива» взвыла мотором и сорвалась с места, подпрыгивая на кочках грунтовки.

Анна смотрела в боковое зеркало. Лес стремительно отдалялся, но ей всё равно казалось, что она видит фигуру: высокий мужчина стоит на опушке и не сводит с них глаз.

— Он был там, — выдохнула она.

— Кто? — переспросил Сычёв, не отрывая взгляда от извилистой дороги.

— Морозов, — твёрдо сказала Анна. — Это он стоял там. Смотрел на нас.

Сычёв ничего не ответил. Машина тряслась на ухабах, мотор гудел, будто пытался заглушить нарастающее напряжение.

— Знаете, что самое странное? — наконец заговорила Анна, стараясь уложить мысли в ровный ряд. — Он оставил всё это: карты, блокнот, фотографии. Словно специально хотел, чтобы мы их нашли.

— Может, и хотел, — отозвался Сычёв. — Может, это и есть его план. Это его игра.

— Какая игра? — Анна повернулась к нему, в голосе звенела напряжённая требовательность.

Сычёв помолчал, подбирая слова так, будто от них зависело слишком многое.

— Он хочет, чтобы вы его нашли, — негромко произнёс он. — Но не хочет, чтобы вы его поймали. Он хочет, чтобы вы поняли, дошли до самой сути.

— Поняли что? — почти прошептала Анна, чувствуя, как внутри разрастается ледяная пустота.

— Я не знаю, — честно признался Сычёв. — Но думаю, вы узнаете. Когда наконец встретитесь с ним лицом к лицу.

В город они вернулись спустя час. Дождь к тому времени стих, но воздух оставался тяжёлым, пропитанным влагой и предчувствием.

Анна сразу направилась в отдел — ей нужно было срочно позвонить Соловьёву. Сычёв остался в машине: сказал, что ему надо подумать, привести мысли в порядок.

— Соловьёв? Это Верещагина, — сказала Анна, едва сдерживая дрожь в голосе. — Я нашла логово Морозова. Хутор за городом. Там всё: карты, блокнот с маршрутами, фотографии… и спички. Много спичек. Как будто он собирал их годами.

— Анна Николаевна, — голос Соловьёва звучал непривычно серьёзно, будто он уже знал, что сейчас скажет, и сам не хотел произносить эти слова. — Я проверил Морозова. У него была жена. Ольга Морозова. Она погибла при пожаре. Двенадцать лет назад. В Туманске. За два месяца до пожара в вашем доме.

Анна застыла, трубка будто стала тяжелее в её руке. Мир на секунду сузился до одной точки — до этих слов, которые ударили точно в самое уязвимое место.

— Что? Какая жена? — переспросила она, хотя услышала всё чётко. Просто эти слова не хотели укладываться в голове.

— Ольга Морозова, — повторил Соловьёв. — Погибла при пожаре. Дело закрыли по стандартной схеме: «неисправность проводки». Как и все остальные.

Анна молчала.

— Анна Николаевна?

— Я здесь, — тихо, почти без интонации произнесла Анна, будто эти два слова были единственным, что удерживало её от падения в пропасть. — Значит, Морозов потерял жену в пожаре. А спустя два месяца сгорел мой дом. И он был там.

— Похоже на то, — сдержанно отозвался Соловьёв, и в его голосе не было ни удивления, ни лишних эмоций — только тяжёлое принятие того, что мозаика наконец складывается.

Анна закрыла глаза, будто так могла удержать перед внутренним взором все эти разрозненные фрагменты, не дать им рассыпаться.

— Он не просто поджигатель, — медленно проговорила она, подбирая каждое слово, словно проверяя его на прочность. — Он либо мстил… — Она запнулась, на секунду повисла тишина, в которой слышалось только её неровное дыхание. — Либо искал того, кто сжёг его жену. И, кажется, нашёл.

— Вы полагаете, он знает, кто это был? — спросил Соловьёв, голос его звучал настороженно, будто он боялся спугнуть эту хрупкую версию, но и не мог её игнорировать.

— Думаю, да, — твёрдо сказала Анна, и в этом «да» прозвучала не уверенность, а решимость держаться за эту мысль, как за единственный ориентир. — И ещё я думаю, что он хочет мне всё рассказать. Не кому‑то, не следствию — мне.

Она положила трубку, пальцы на мгновение задержались на корпусе телефона, будто не хотели отпускать последнюю ниточку разговора. Потом подняла взгляд на окно.