Тихая Гавань

Сычёв посмотрел на неё. В его глазах что-то изменилось — не удивление, нет. Что-то другое. Как будто он ждал этого вопроса. И боялся его.

— Дом Верещагиных, — сказал он. — Ваш дом.

— Да, — сказала Анна. — Мой дом.

Сычёв помолчал. Потом встал, подошёл к шкафу, открыл дверцу. Долго рылся в папках. Наконец достал тонкую, почти пустую папку.

— Здесь не так много материалов, — произнёс он, кладя папку перед Анной. — Дело закрыли спустя год — улик оказалось недостаточно. Пожар тогда сочли случайным: причиной назвали неисправность проводки.

— Проводки, — повторила Анна.

— Да, — сказал Сычёв. — А вы думаете, это было не случайно?

Анна открыла папку: фотографии сгоревшего дома, протоколы, показания соседей, заключение эксперта… И вдруг — снимок, которого она никак не ожидала увидеть. Маленький, с плохим качеством, но до боли узнаваемый. На нём был запечатлён участок за домом, а на земле виднелась крошечная, почти незаметная деталь.

Спичка.

Подожжённая спичка.

Анна смотрела на неё, и в горле становилось сухо.

— Откуда это? — спросила она.

— Что? — Сычёв подошёл, посмотрел через её плечо. — А, это. Эксперт сфотографировал всё, что нашёл. Спичка была в саду в метрах десяти от дома. Её не связали с пожаром — мало ли кто мог бросить.

— Её не связали, — сказала Анна. — А зря.

Она закрыла папку.

— Мне нужны все материалы — абсолютно все. И ещё я хочу поговорить с экспертом, который выезжал на место происшествия.

— Он уже на пенсии, — сказал Сычёв. — Но я найду его адрес.

— Спасибо.

Сычёв смотрел долго на неё.

— Верещагина, — произнёс он после долгой паузы. — Я знаю, кто вы. Знаю, что произошло с вашей семьёй. И понимаю: вы приехали сюда не только из‑за этой банды.

Анна подняла на него глаза.

— И что?

— И то, что я не хочу, чтобы вы совались в прошлое, — сказал он. — Оно здесь не любит, когда его трогают. У нас тихий город. Мы привыкли жить спокойно. И если вы начнёте ворошить то, что было двенадцать лет назад...

— То что? — спросила Анна.

Сычёв помолчал.

— То, боюсь, нам всем придётся несладко, — сказал он.

Анна встала.

— Я здесь не для того, чтобы вам было сладко, майор, — сказала она. — Я здесь для того, чтобы найти тех, кто грабит ваш город. И если для этого мне придётся ворошить прошлое — я буду ворошить. Это моя работа.

Она взяла папки и вышла.

Сычёв смотрел ей вслед. Когда дверь закрылась, он медленно выдохнул, откинулся на спинку стула и посмотрел на карту города.

На карте было три флажка.

Он достал из ящика четвёртый — красный — и воткнул его в точку на улице Садовой.

Анна вышла из отдела и остановилась на крыльце.

Дождь кончился. Небо было серым, но светлым — как будто кто-то приглушил лампу. Воздух пах мокрым асфальтом и чем-то ещё — знакомым, тревожным.

Она посмотрела на улицу. Люди шли мимо, занятые своими делами. Машины проезжали, обдавая брызгами. Обычный город тихий и спокойный.

И где-то в этом городе — человек, который двенадцать лет назад сжёг её дом.

И, возможно, тот, кто сейчас грабит инкассаторов.

Анна достала телефон, набрала номер.

— Соловьёв? Это Верещагина. Я на месте. Слушай меня внимательно. Дело 47-Б — отложи. У меня здесь кое-что поинтереснее.

Она помолчала.

— Подними все архивы по пожарам за последние пятнадцать лет. Все, где были жертвы. Все, где фигурировала спичка. И ищи связи с Туманском.

Слушая меня. В моей квартире кто-то был. Оставил записку. Я сфотографировала, отправила тебе на почту. Проверь по базе – может кто-то всплывёт. И ещё: свяжитесь с экспертами, пусть проверяют квартиру на отпечатки. Ключ у хозяйки, но она не могла.

Она положила трубку и посмотрела на город.

«Ты не должна была возвращаться».

Она вернулась.

И теперь — она не уйдёт, пока не найдёт ответы.

Туманск.

Она закрыла глаза и позволила памяти вернуться

Ей было двенадцать. Август. Жара стояла такая, что даже птицы замолчали. Они с Никитой сидели на веранде, ели мороженое, и мать кричала из кухни. «Не перепачкаетесь!». Отец был на работе — он работал судьёй, рассматривал дела, которые Анна тогда не понимала. Она знала только, что папа приходит поздно, усталый и иногда говорит с мамой на кухне тихо, о чём-то серьёзном.

В тот вечер все были дома. Мать готовила ужин — что-то с грибами, Анна не помнила. Никита смотрел мультики в гостиной. Отец читал газету на веранде. Анна сидела в своей комнате, на втором этаже, и рисовала. Она рисовала дом — их дом, с верандой, с садом и вишневыми деревьями.

Потом погас свет.

Не сразу — сначала мигнул, потом погас. Анна помнила, как отец крикнул: «Пробки!». Как мать ответила: «Посмотрите в щитке!». Как Никита заплакал в темноте.

А потом — запах.

Бензин. Резкий, сладковатый. Он заполнил дом мгновенно, как будто кто-то вылил канистру прямо под окнами.

Отец выбежал на улицу. Анна слышала, как он кричит: «Горим! Выводи детей!».

Мать вбежала в комнату, схватила её за руку. «Аня, быстро! К выходу!». Они бежали по лестнице, и Анна видела, как огонь лижет стены внизу, как он поднимается, как он ест дерево, обои, шторы.

Они выбежали на улицу. Отец был уже там — он держал Никиту на руках. Никита плакал. Мать упала на колени, кашляла.

Анна стояла босиком на траве и смотрела, как горит её дом.

Потом был взрыв. Газовый баллон на кухне. Огонь вырвался наружу, и стена рухнула. Анна помнила, как отец закричала. Как мать бросилась к нему. Как Никита вырвался из рук и побежал обратно к дому.

Она помнила, как побежала за ним.

Она помнила, как схватила его за руку и потянула назад. Как что-то упало сверху — балка, кусок крыши, она не знала. Как Никита выскользнул, и как она осталась одна на траве, с обожжёнными руками, и смотрела, как огонь забирает всё.

Потом были врачи. И была тётя Вера — мамина сестра, которая приехала из другого города. А потом был пансионат, куда тётю Веру положили через год, когда она начала видеть лица в стенах.

Анна открыла глаза.

Глава 3. Туманск

Гостиница называлась «Заря».

Анна нашла её по навигатору — три квартала от отдела, на углу улицы Мира и Садовой. Двухэтажное здание с вывеской, где буква «З» давно погасла, и теперь гостиница называлась «аря». Анна посмотрела на это, хмыкнула и толкнула дверь.

Внутри пахло пылью и старым ковром. На ресепшене сидела женщина лет пятидесяти, с высокой причёской и глазами, которые видели всё и не удивлялись ничему.

— На неделю? — спросила она, не поднимая глаз от журнала.

— Пока не знаю, — сказала Анна. — Может, больше.

— Пятнадцатый номер, — сказала женщина, положив перед ней ключ. — Второй этаж. Горячая вода с шести до десяти утра и с шести до десяти вечера. Если нет — не обессудьте.

Анна взяла ключ.

— У вас тут тихо?

Женщина подняла на неё глаза. Впервые — с интересом.

— Тихо, — сказала она. — У нас всегда тихо. А вы, простите, кто? Не из отдыхающих.

— Следователь, — сказала Анна. — Из Главного управления по делу ограблений.

Женщина кивнула, как будто ждала этого.

— Ну, тогда удачи вам, — сказала она. — Только осторожнее тут. У нас тихо, но не потому, что все спят.

Анна посмотрела на неё.

— А почему?

Женщина промолчала. Потом сказала:

— Потому что все боятся.

Она вернулась к журналу, и Анна поняла, что разговор закончен.

Номер был маленький, с окном во двор и кроватью, которая скрипела при каждом движении. Анна бросила сумку на пол, открыла окно, закурила — привычка, от которой она не могла избавиться, хотя бросила три года назад. Сигарета была электронная, без дыма, но ритуал остался: достать, затянуться, выдохнуть.

Она смотрела во двор. Там были качели, песочница и бельевые верёвки с сохнущим бельём. Обычный двор.

Она достала телефон, проверила почту. Соловьёв прислал отчёт: в квартире нашли отпечатки. Не её. Пробили по базе — ничего. Человек без судимостей, без приводов. Или человек, который никогда не попадался.

Анна отложила телефон и достала папку с делом о пожаре.

Она читала её до полуночи. Протоколы, показания, заключения. Всё сходилось: случайность, неисправность проводки, трагическая случайность. Но Анна видела то, что не видели другие: спичка в саду. Фотография, которую никто не связал с делом.

Она перевернула последнюю страницу и наткнулась на список свидетелей. Соседи, пожарные, врачи. И одна фамилия, которую она знала.

Сычёв.

Майор Сычёв был в списке. Он был одним из первых, кто приехал на пожар. Он был тем, кто составил протокол. Он был тем, кто закрыл дело.

Анна закрыла папку.

Сычёв. Человек, который двадцать лет работает в этом городе. Человек, который знает всех, который не хотел, чтобы она ворошила прошлое.

Она посмотрела на часы, уже полночь. Она не спала почти сутки, но сна не было.

Она взяла куртку и вышла.

Улица Садовая была тихой.

Анна шла по ней, и память возвращалась с каждым шагом. Вот здесь был забор — теперь его нет. Вот здесь росли вишни — теперь пустырь. И здесь стоял их дом.

Она остановилась.

Дом сгорел двенадцать лет назад, но она всё ещё помнила его. Двухэтажный, деревянный, с верандой и резными наличниками. Мать любила наличники — говорила, что они делают дом живым. Отец смеялся, но каждый год подкрашивал их.

Теперь на этом месте был пустырь. Трава, бетонная плита, кусок кирпичной стены, который так и не убрали. И тишина.

Анна стояла на краю пустыря и смотрела. Ветер шевелил траву, и ей казалось, что она слышит треск огня. Но это был просто ветер.

Она достала сигарету, закурила.

— Ты часто здесь бываешь?

Голос раздался сзади. Анна обернулась.

Мужчина. Лет пятидесяти, в старой куртке, с собакой на поводке. Собака — дворняга, серая, с умными глазами. Мужчина смотрел на неё без враждебности, но с любопытством.

— Я здесь недавно, — сказала Анна.

— Я знаю, — сказал мужчина. — Я тебя помню, ты была маленькой. Но ты выжила.

Анна замерла.

— Вы... вы меня знаете?

— Я живу напротив, — сказал он, кивнув на дом через дорогу. — Меня зовут Пётр Ильич. Я был здесь в ту ночь и видел, как горел ваш дом.

Анна не отрывала от него взгляда, чувствуя, как в горле пересыхает.

— Вы что‑нибудь видели? — спросила она едва слышно. — Хоть что‑то странное?

Пётр Ильич помолчал, потом шагнул ближе — его собака тут же опустилась у его ног.

— Видел машину, — тихо проговорил он. — Чёрную, без номеров. Стояла за домом минут за десять до пожара. Я ещё тогда подумал: кому понадобилось приезжать так поздно?

— Вы говорили об этом полиции?

— Говорил, — кивнул он. — Записали и уехали, а потом дело закрыли. Сказали — проводка. Только я знаю, что дело не в проводке.

— Откуда вы знаете?

Пётр Ильич поднял на неё глаза — в них плескался страх, но сквозь него пробивалась твёрдая решимость.

— За неделю до пожара я видел, как ваш отец спорил с каким‑то мужчиной. Они ругались. Отец кричал: «Я вас посажу!» А тот только бросил в ответ: «Ещё пожалеете».

Анна почувствовала, как холодеет внутри.

— Вы знаете, кто это был?

— Нет, — сказал Пётр Ильич. — Но я запомнил его. Высокий, седой, в дорогом пальто. Он приезжал на чёрной машине.

Он помолчал.

— Я говорил об этом вашему майору. Сычёву. Он записал, но ничего не сделал.

Анна смотрела на него. В голове было пусто и очень ясно.

— Спасибо, — сказала она. — Вы очень помогли.

Пётр Ильич кивнул.

— Будь осторожна, — сказал он. — Здесь не любят, когда вспоминают прошлое. И те, кто помнит, — быстро замолкают.

Он ушёл. Собака побежала за ним.

Анна осталась стоять на пустыре. Ветер шевелил траву, и где-то далеко, в глубине города, лаяла собака.

Она достала телефон, набрала номер.

— Соловьёв? Это Верещагина. Срочно. Подними дело о пожаре в Туманске. Двенадцать лет назад. Мне нужны все имена, которые фигурировали. Все, кто был в списке свидетелей. И особенно — те, кто был в списке подозреваемых.

Она помолчала.

— И ещё: проверь Майора Сычёва. Он вёл это дело. И он его быстро закрыл.

Она положила трубку и посмотрела на пустырь.

Она вернулась.

И теперь она знала: кто-то очень не хотел, чтобы она копалась в этом прошлом. Кто-то, у кого была власть. Кто-то, кто до сих пор был здесь.

Она повернулась и пошла обратно в гостиницу.

Глава 4. Местные

Утром Анна пришла в отдел к восьми.

Она не спала. Вернулась в гостиницу в половине второго, легла, но сон не шёл — в голове крутились слова Петра Ильича: «Высокий, седой, в дорогом пальто. Он приезжал на чёрной машине». Тот, кто угрожал её отцу, кого отец клялся посадить, и по чьей воле сгорел их дом..

Она выпила две чашки кофе в номере, приняла душ и пришла в отдел с твёрдым намерением не тратить время.

Дежурный на этот раз посмотрел на неё иначе — с узнаванием. Слух о том, что в городе появился столичный следователь, уже разошёлся.

— Майор у себя, — сказал он. — Вас ждёт.

Анна поднялась на второй этаж. Сычёв стоял у окна в своём кабинете, спиной к двери, с чашкой кофе в руке. Он не обернулся, когда она вошла.

— Доброе утро, — сказала Анна.

— Доброе, — ответил он, не поворачиваясь. — Кофе хотите?

— Уже пила.

Он наконец обернулся. Выглядел он хуже, чем вчера: глаза красные, щетина, рубашка ещё более мятая. Как будто не спал. Словно будто ждал чего-то.

— Я хочу поговорить с вашими людьми, — сказала Анна. — Со всеми, кто работал по ограблениям. И с теми, кто был на месте пожара двенадцать лет назад.

Сычёв поставил чашку на стол.

— Следователь Верещагина, — сказал он медленно. — Вы вчера сказали, что будете ворошить прошлое. Я надеялся, что вы передумаете.

— Я не передумала.

— Ясно. — Он сел за стол, сложил руки. — С кем хотите говорить?

— Со всеми. По одному.

Сычёв кивнул.

— Хорошо. Начнём с тех, кто работал по ограблениям. Лейтенант Ковалёв, старший оперативник. Он вёл все три эпизода. Потом — эксперт, который работал на месте. И дежурный, который принимал вызовы.

— Ковалёв? — переспросила Анна. — Фамилия знакомая.

— У нас тут половина города Ковалёвы, — сказал Сычёв. — Не думайте о совпадениях.

Анна посмотрела на него. Что-то в его голосе было — настороженность, что ли. Или предупреждение.

— Хорошо, — сказала она. — Начнём с Ковалёва.

Лейтенант Ковалёв оказался мужчиной лет тридцати пяти, с короткой стрижкой, крепкими плечами и глазами, которые смотрели прямо и не мигали. Он вошёл в кабинет, который ему выделили для разговора, сел напротив Анны и сложил руки на столе.

— Лейтенант Ковалёв, — сказал он. — Старший оперативник. Вёл все три эпизода.

— Знаю, — сказала Анна. — Расскажите мне о них всё, что помните.

Ковалёв помолчал. Потом начал.

Он излагал факты чётко, без лишних слов.

Первое ограбление — на выезде из города, в тёмное время суток. Налётчики возникли словно из ниоткуда: забрали деньги и тут же исчезли.

Второе произошло днём на центральной улице: трое в масках, несколько выстрелов в воздух — и преступники скрылись.

Третье ограбление стало самым дерзким: у поста ГИБДД налётчики, переодетые в полицейскую форму, остановили инкассаторов, забрали деньги и уехали.

— Вы заметили что-нибудь странное? — спросила Анна.

— Всё странное, — сказал Ковалёв. — Эти люди не оставляют следов. Ни отпечатков, ни ДНК, ни записей с камер. Как будто они знают, где стоят камеры. Как будто они знают, когда мы приедем.

— Вы думаете, кто-то из ваших?

Ковалёв посмотрел на неё. Прямо, без выражения.

— Я думаю, что кто-то хорошо знает этот город. И хорошо знает людей, которые его охраняют.

— Вы служили? — спросила она.

— Срочная, — сказал он. — Потом полиция десять лет.

— А кто-нибудь из ваших коллег? Кто-то, кто уволился? Кто-то, кто мог бы знать систему?

Ковалёв помолчал.

— Был один, — сказал он. — Сергей Морозов. Уволился три года назад. Ушёл в охрану, в частную фирму. Но он... он не такой.

— Не такой — какой?

— Не такой, чтобы грабить, — сказал Ковалёв. — Он был честным.

— Где он сейчас?

— Не знаю, — сказал Ковалёв. — Уехал из города, говорят, в область.

Анна записала имя.

— Спасибо, лейтенант. Вы свободны.

Ковалёв встал. У двери он обернулся.

— Следователь, — произнёс он, глядя ей прямо в глаза, и голос его прозвучал глухо, будто из-под земли. — Вы копаете в прошлое. Я это знаю. Да и все тут знают. Будьте осторожны… очень осторожны.

— Почему мне все это твердят? — тихо спросила Анна, и в её голосе скользнула не тревога даже, а какая-то усталая обречённость.

Ковалёв задержал на ней взгляд, будто взвешивая каждое слово, и наконец заговорил — медленно, чеканя слоги, словно вбивая гвозди:

— Потому что здесь не любят, когда прошлое ворошат. Слишком многое тут держится на том, что забыто. А ещё потому, что те, кто копает слишком глубоко… долго не задерживаются. Я видел, как люди исчезали после пары лишних вопросов. И не надо смотреть на меня так — я не пугаю, я предупреждаю.

Он помолчал, будто давая ей прочувствовать вес этих слов, потом резко повернулся и вышел, оставив после себя тяжёлую, звенящую тишину.

Следующим Анна встретилась с экспертом.

Его звали Виктор Павлович — шестьдесят два года, пять лет как на пенсии. Но когда Сычёв попросил его прийти, он не отказал. В кабинет вошёл сутулый мужчина в очках, крепко прижимая к боку папку, будто в ней хранилось что-то невероятно важное — будто она была единственным якорем в этом зыбком, чужом городе.

— Вы работали на месте пожара двенадцать лет назад? — спросила Анна.

— Работал, — сказал он. — Дом Верещагиных. Помню.

— Расскажите.

Виктор Павлович открыл папку. Достал фотографии.

— Пожар начался с веранды, — твёрдо произнёс Виктор Павлович, будто каждое слово давалось ему нелегко. — Именно там был очаг возгорания. Бензин, кто‑то специально облил стену и поджёг. Проводка была в полном порядке — я лично всё проверял. Но в итоговом заключении чёрным по белому написали «неисправность».

— Кто написал?

— Майор Сычёв, — сказал Виктор Павлович. — Он подписал заключение. Я не подписывал. Я написал отдельное мнение, но его не приобщили.

Анна смотрела на него.

— У вас сохранилось это мнение?

— Всё сохранилось, — тихо, но твёрдо сказал он. — Я ничего не выбросил. — Виктор Павлович достал из папки потёртый, слегка помятый лист. — Вот, взгляните. Здесь всё: про бензин, очаг, спичку. Я тогда прямо писал — это поджог. Но меня никто не стал слушать.

Анна взяла лист, быстро пробежала глазами по строкам. Всё сходилось: поджог, бензин, спичка. Внизу стояла подпись: «Эксперт Виктор Павлович Орлов».

— Почему вы не стали настаивать? — спросила она, не отрывая взгляда от бумаги.

Виктор Павлович на мгновение замолчал, будто заново проживая тот день.

— Потому что мне позвонили, — произнёс он едва слышно. — И сказали: «Если не подпишешь нужное заключение — мы найдём, к чему придраться». У меня внуки… Я испугался.

Он поднял на неё глаза — в них застыла старая, въевшаяся в душу вина, словно незаживающая рана, о которой не говорят, но которая болит каждый день.

— Понимаю, это выглядит подло, — добавил он, чуть склонив голову. — Но тогда я просто не знал, что делать.

— Кто звонил? — тихо, но настойчиво спросила Анна.

— Не знаю, — покачал он головой. — Голос был искажён, будто через какой‑то прибор. Но одно я запомнил чётко: они говорили «мы». Не «я». Именно «мы».

Анна медленно кивнула, словно укладывая эти слова в самую тёмную часть своей памяти.

— Спасибо, Виктор Павлович. Вы очень помогли.

Он встал. У двери обернулся.

— Следователь, — сказал он. — Я знаю, что вы дочь Верещагиных. Я знал вашего отца, он был хорошим человеком. Он пытался посадить тех, кто... — Он замолчал. — Я не знаю, кто они. Но он пытался.

— Спасибо, — сказала Анна.

Он вышел.

Третьим был дежурный.

Молодой парень, лет двадцати пяти, с глазами, которые бегали. Он вошёл, сел, и Анна сразу поняла: он боится.

— Как вас зовут? — спросила она.

— Дима. Дмитрий.

— Дмитрий, вы принимали вызовы по ограблениям?

— Да. Все три.

— Расскажите.

Он рассказал. Всё то же самое: налётчики появились, забрали деньги, исчезли. Ни свидетелей, ни следов.

— Вы заметили что-нибудь странное? — спросила Анна.

Дима помолчал. Потом сказал:

— Странное — это не то слово. Я... я слышал один разговор.

— Какой разговор?

— После второго ограбления. Я был в дежурке, поздно. Думал, никого нет. И услышал, как кто-то говорит по телефону. В кабинете майора.

— Что он говорил?

Дима посмотрел на неё и в его глазах был страх.

— Он сказал: «Всё идёт по плану. Они ничего не найдут. Спичка — это для неё».

Анна замерла.

— Для неё? Для кого?

— Я не знаю, — сказал Дима. — Но он сказал «она приедет». И ещё: «Она не должна сюда вернуться».

Анна смотрела на него, и в голове было пусто.

— Вы уверены, что это был майор?

— Уверен, — сказал Дима. — Я узнал голос.

Анна кивнула.

— Спасибо, Дмитрий. Вы можете идти. И... — она помолчала. — Никому не говорите об этом разговоре.

— Я знаю, — сказал он. — Я не хочу умирать.

Он вышел.

Анна осталась сидеть. В кабинете было тихо и за окном шёл дождь.

«Спичка — это для неё».

Она достала телефон, набрала номер.

— Соловьёв? Это Верещагина. Мне нужна информация по майору Сычёву. Всё, что есть. И ещё: проверь, кто звонил ему после второго ограбления. И кто звонил эксперту Орлову двенадцать лет назад.

Она помолчала.

— И ещё: найди мне Сергея Морозова. Бывший полицейский, уволился три года назад. Он ушёл в частную охрану и мне нужно с ним поговорить.

Она положила трубку и посмотрела в окно.

Дождь усиливался. Город молчал.

«Ты не должна была возвращаться».

Она вернулась.

И теперь она знала: Сычёв знал. Сычёв был частью этого, и он ждал её.

Глава 5. «Призраки»

Анна вернулась в гостиницу в семь вечера.

Она не пошла в отдел — не хотела видеть Сычёва. Только не сегодня. Сегодня ей нужно было подумать.

Она поднялась в номер, закрыла дверь, достала папку и разложила всё на кровати. Фотографии, протоколы, показания. Три ограбления. Один пожар. И одна спичка — одна и та же, везде.

Она села на пол, скрестив ноги, и начала выстраивать картину.

Анна медленно выстроила в голове цепочку, и от этой собранной воедино картины по спине пробежал ледяной холодок.

Сначала — ограбления. Три эпизода, и в каждом — пугающая, почти безупречная точность. Ни следов, ни свидетелей, ни записей с камер: налётчики словно заранее знали, где они стоят. Они знали, когда приедет ГИБДД, знали, как выстроен маршрут инкассаторов, понимали все слабые места системы. Вывод напрашивался сам собой: за этим стоит кто‑то из системы — или тот, кто когда‑то в ней был, кто до мельчайших деталей помнит, как всё устроено.

Потом — пожар двенадцатилетней давности. Теперь, с документами Орлова в руках, картина становилась отчётливее: бензин, очаг на веранде, спичка. Эксперт не оставлял места для сомнений — это был поджог. Но в официальном заключении значилась «неисправность проводки». Сычёв подписал ложный вывод. Орлов знал правду, пытался её отстоять, но ему позвонили, запугали, заставили молчать. Значит, Сычёв был частью этого — либо сознательно прикрывал преступление, либо сам оказался в тисках чужой воли. А может, и то, и другое сразу.