Река времени

Арина не стала ничего отвечать, и бабы тоже замолчали. Но ненадолго. Одна из них, выпрямившись, вытерла мокрой рукой лоб и заговорила, продолжая прерванный появлением Акулины и Арины разговор.

– На запруде русалку ту видели. Вышла из воды, бледная, мокрая, и венок на голове. А потом у леса и вовсе пропала.

– А вот я слышала, – вступила в разговор самая старшая из них, женщина с суровым морщинистым лицом, – что та русалка Андрюху, кузнеца нашего, по имени кликала. Вышла на берег, а сама, говорят, кричит: «Андрей, Андрей…» Да тоскливо так… Пришла за его душой нечистая.

– И правда, – подтвердила дородная баба, понижая голос до шёпота. – Помрёт, видать, кузнец…

Арина слушала эти разговоры, не поднимая головы, и яростно тёрла ткань, чувствуя, как страх и отчаяние нарастают в груди.

Вдруг бабы замолчали. Все как одна повернули головы в сторону, где проходила дорога через поля. Шелест колёс и цокот копыт донёсся до берега, и вскоре все увидели коляску, запряжённую парой вороных лошадей. Они двигались медленно и важно, как будто знали, что везут важного седока.

– Барин, – испуганно прошептала одна из баб, и это слово передалось по цепочке, как ветер по траве. – Барин едет.

Арина подняла голову и увидела коляску, которая приближалась к берегу. В ней сидел суровый старик с высоким морщинистым лбом. Его лицо, изрезанное глубокими складками, было непроницаемым, как каменная стена, а серые глаза смотрели на мир холодно и недоверчиво. Он был одет в тёмный сюртук и высокую шляпу, и весь его облик излучал власть и строгость.

Бабы низко поклонились, кто-то перекрестился, а кто-то просто замер в почтении.

Старик, сидящий в коляске, мельком взглянул на баб, но задержал взгляд на Арине. Она почувствовала, как холод пробегает по спине, и ей захотелось провалиться сквозь землю.

– Кланяйся, дура, – прошипела Матрёна, не разгибаясь. – Высекут…

Арина, растерявшаяся и напуганная, поспешно склонилась, но не столько из уважения, сколько из желания спрятаться от этого тяжёлого, пронизывающего взгляда, который, казалось, видел её насквозь. А когда выпрямилась вместе с остальными бабами, коляска, поднимая пыль, уже скрылась за поворотом.

Глава 5

Выполоскав сарафан и бельё в холодной речной воде, Арина почувствовала, как руки занемели, а спина заныла от непривычной работы. Она выжала мокрую одежду, насколько могла, и, перекинув её через плечо, побрела обратно в людскую, спотыкаясь холодными ногами о каждый острый камушек.

В людской было шумно и душно. Акулина сидела на лавке у окна и что-то перебирала в большой плетёной корзине. Увидев Арину, она поморщилась и нахмурилась.

– Опять ты? – недовольно сказала она, откладывая работу в сторону. – Управилась, что ли? Не больно ты, девка, расторопная. Долго там возилась. Отстирала хоть одёжу-то?

– Отстирала вроде, – ответила ей Арина, не сумев удержаться от тяжёлого вздоха. – Просто я не привыкла…

– Не привыкла она, – передразнила её Акулина, вставая с лавки. – Хорошо хоть барину нашему не до тебя, а то б он тебя за такую работу живо уму-разуму поучил. Слушайся меня, Арина. Думала я тут, что дальше с тобой делать, так вот, в кухню я тебя больше не пущу. Там новая квашня подошла. Возвращайся к мосткам, будешь у Матрёны бельё брать да сушить развешивать. С этим-то хоть справишься?

Арина кивнула, не поднимая глаз.

– Бельё, значит, бельё…

Она вышла из людской и направилась к тропинке, которая вела к реке. Небо было чистым и ясным, солнце припекало уже вовсю, и Арина то и дело вытирала лицо рукавом рубахи. Она прошла через двор мимо конюшни, остановилась и послушала, как в кузне кто-то звонко стучит молотом по наковальне, и уже собиралась повернуть к мосткам, как вдруг кто-то из мужчин зычно крикнул за её спиной:

– По приказу барина собраться всем у конюшни!

И тут же ввысь взлетел отчаянный женский вопль:

– Матушка-а-а!!!

Арина обернулась и увидела, как несколько десятков человек – мужчины, женщины, даже дети – бросили свои дела и торопливо направились в сторону заднего двора. Среди них были и те бабы, что недавно стирали с ней бельё. Они переговаривались между собой, и в их голосах слышалось смешанное чувство любопытства и страха.

– Что случилось? – спросила Арина у одной из женщин, которая пробегала мимо.

Та смерила её удивлённым взглядом, но ответила торопливо:

– Барин приказал, оглохла что ли? Беги, пока не начали, а то места не будет.

Арина замерла на мгновение, а потом, повинуясь какому-то странному инстинкту, двинулась вслед за толпой. Она не знала, зачем идёт, но ноги сами несли её туда, где уже собирались люди, и оттуда доносились приглушённые голоса и шум.

Задний двор усадьбы был открытым пространством, окружённым с трёх сторон глухими стенами амбаров и конюшен. В центре стояли козлы – грубое деревянное сооружение, предназначенное для распиливания дров, но сейчас к ним подтаскивали простоволосую женщину в одной исподнице. Два дюжих парня, краснолицых и потных, сжимали её руки, пока она отчаянно вырывалась и кричала.

– Пустите! Христа ради!!! Не надо!!! – вопила она, и голос её, полный отчаяния и ужаса, разносился по всему двору. – Матушка!!!

– Тьфу, ты паскуда! Смеет ещё Имя Божье нечестивыми своими устами поминать!

Арина встала в задних рядах толпы, пытаясь понять, что происходит. Сердце её бешено колотилось, а в груди что-то давило и жгло, будто кто-то сунул туда раскалённый камень.

– Что случилось-то? – наклонилась она к стоявшей рядом женщине, туго обмотавшей голову белым платком.

Та оглянулась на неё, перекрестилась и тихо ответила:

– Ефросинья это, блудница. На Покров замуж её за Петра выдали. Вон он, кнут из руки в руку перекладывает. Барин сам их благословил на доброе житье да детушек. Да вот не уберегла она честь свою. С сыном мельника Акима в лесочке застали её. Намедни это было. Бежать договаривались.

– Как бежать? Куда? – спросила Арина, рассматривая черноглазого хмурого мужика лет сорока с окладистой чёрной бородой и чувствуя, как мороз пробегает по спине.

– А кто ж знает, – вздохнула женщина. – Теперь не убегут. Акимушке сразу лоб забрили, да в солдаты отправили, а Ефросинью вот, по указанию барина, цельную неделю каждый день принародно сечь будут. Чтоб другим неповадно было.

Арина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она замерла на мгновение, не в силах поверить в услышанное. Это было что-то дикое, нечеловеческое, выходящее за пределы её понимания.

– Сечь? – переспросила она. – Принародно? Целую неделю?

– А как же? – удивилась женщина. – Так уж у нас заведено. У барина порядок строгий. Поймали бабу за грешным делом, тут же на козлы её волокут и секут, пока от греха не очистится.

Арина не верила своим ушам. Она смотрела на женщину, которую уже укладывали на козлы лицом вниз, и не могла поверить, что это происходит наяву. Ефросинья вырывалась, кричала, но дюжие парни держали её крепко, а из толпы к Петру вышел высокий, сутулый мужик с плетью в руке.

– Брат его старший… – зашумели в толпе. – С покоса для этой надобности вернулся…

– Боже мой, – прошептала Арина, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. – Этого не может быть. Просто не может быть.

– Чего не может быть? – удивилась соседка. – Так у нас исстари ведётся. Грех сотворил, кайся. А барин наш справедливый, он без дела не накажет.

– Фьють!

Арина зажмурилась и закрыла уши руками, но все равно услышала, как плеть со свистом рассекает воздух и с хлёстким ударом опускается на спину Ефросиньи. Раздался вопль, такой пронзительный и жуткий, что у Арины внутри всё сжалось. Она открыла глаза и увидела, как плеть поднимается снова и снова опускается, а женщина на козлах дёргается и кричит.

– Матушка!!! А-а-а!!!

Крик Ефросиньи, жалобный и жуткий, как крик раненой птицы, раздирал знойный воздух. Плеть со свистом рассекала воздух и с глухим влажным ударом опускалась на обнажённую спину женщины, оставляя на ней багровые полосы. Толпа вокруг стояла молча, но в этом молчании чувствовалось жуткое, почти животное любопытство. Кто-то отворачивался, кто-то крестился, но никто не двигался с места.

Арина смотрела на это и чувствовала, как внутри неё поднимается тёмная, неудержимая волна гнева и отчаяния. Она не могла больше молчать. Не могла смотреть на то, как человека с такой жестокостью истязают на глазах у всех, будто это нечто обыденное и допустимое.

– Люди, опомнитесь!!! – закричала она, вырываясь из толпы и расталкивая людей локтями. – Прекратите сейчас же! Вы что, звери? Как вы можете так с ней обращаться?

Она выбежала к козлам, не думая о том, что делает. Её глаза горели, руки тряслись, и она чувствовала, как кровь приливает к лицу. Двое парней, держащих Ефросинью, удивлённо обернулись, а мужик с плетью замер с занесённой рукой, глядя на неё с недоумением.

– Ты чего, девка? – пробасил он, опуская плеть. – Не твоего ума дело. Уйди подобру-поздорову, не то и тебя отходим.

– Я не уйду! – крикнула Арина, бросаясь к нему и пытаясь выхватить плеть из его рук. – Не позволю вам издеваться над ней! Она человек! Она имеет право на жизнь без этого ужаса!

Мужик отшатнулся от неё с неожиданным испугом, но один из парней, держащих Ефросинью, отпустил женщину и шагнул к Арине. Он схватил её за плечо и грубо оттолкнул, и Арина, потеряв равновесие, отлетела в сторону, ударившись спиной о твёрдую землю.

В глазах потемнело, и она на мгновение перестала дышать от боли, но через секунду уже пыталась подняться, не обращая внимания на ссадины и ушибы. Толпа ахнула и отступила на шаг, а к ней уже бежала Акулина, расталкивая людей с той же яростью, с какой Арина только что вырывалась к козлам.

– Остановитесь! – крикнула Акулина, хватая Арину за руку и поднимая её с земли. – Она не в себе! Не трогайте её, ради Бога! Не берите греха на душу, больная она, юродивая!

Парень, оттолкнувший Арину, хотел было что-то возразить, но ключница так грозно на него взглянула, что он замолчал. Толпа загудела, но уже не так настойчиво. Акулина, подхватив Арину под руку, потащила её прочь от козлов, пока та ещё пыталась вырваться и что-то кричать.

– Пустите меня! – кричала Арина, брыкаясь. – Я не дам им! Это же нелюди! Как вы можете жить так?

– Молчи, молчи, – требовала Акулина, зажимая ей рот ладонью. – Молчи, Христа ради! Не ровен час, и тебя сюда же положат, дуру!

Она втащила её в клетушку, захлопнула за собой дверь, тяжело дыша. Арина рухнула на постель, чувствуя, как всё тело трясёт от напряжения, а перед глазами плывут тёмные круги. Она хватала ртом воздух, и в груди нарастала паника.

– Что вы за люди? – прошептала она, глядя в потолок. – Как вы можете жить так? Это же зверство, это же варварство…

Акулина молча смотрела на неё, а потом села рядом, на край постели, и тихо вздохнула.

– Молчи, говорю, – сказала она уже более спокойно. – У нас так исстари заведено. Грех – и наказание. Барин строг, но справедлив. А что ты выскочила, как бешеная, того делать не надобно.

– Но это же неправильно! – всхлипнула Арина, закрывая лицо руками.

Акулина покачала головой и встала. Она принесла откуда-то небольшой глиняный горшок и тряпицу и осторожно, стараясь не причинять боль, начала обрабатывать ссадины на теле Арины каким-то пахучим настоем.

– Наберусь я с тобой греха, – пробормотала она, макая тряпицу в тёмную жидкость. – Ох, наберусь. Ты, девка, лежи, не дёргайся. Раны надо заживить, чтобы гноя не было. А завтра и думать будем.

Арина лежала, не шевелясь, чувствуя, как прохладная влага успокаивает горящую кожу. Слёзы всё ещё текли по щекам, но она уже не пыталась их скрывать. Ей было страшно, больно и бесконечно одиноко. Она лежала и смотрела в низкий потолок, и мысли её путались, перемешиваясь с усталостью и отчаянием.

– Потерпи, – сказала Акулина, заканчивая обрабатывать раны. – Всё перемелется. А пока лежи, тебе надо отдохнуть. Ты бредишь, девка, жар у тебя.

Арина закрыла глаза. Сознание начало ускользать, и через мгновение она провалилась в тяжёлый, тревожный сон, в котором мелькали лица, голоса, плети и крики.

***

Ночь опустилась на деревню тёмной, густой пеленой. Луна спряталась за облаками, и только звёзды, бледные и холодные, освещали дворы и крыши. В клетушке было душно и тихо. Арина лежала на постели, и в её голове, туманной и болезненной, вдруг прояснилась одна мысль.

Река.

Река принесла её сюда. Она вынырнула из лунной дорожки, и её выбросило в это дикое, варварское время. А если она снова войдёт в воду, в ту же реку, в ту же лунную дорожку, то, может быть, она вернётся обратно. В свой мир. К своей жизни. К тому, что было для неё привычным и понятным.

Она приподнялась на локте, чувствуя слабость и ломоту во всём теле. В уголке у образов горела крошечная лампада, отбрасывая на стены дрожащие тени. Арина, стараясь не шуметь, встала с постели и накинула на плечи сарафан. Ноги всё ещё дрожали, но она заставила себя идти.

Дверь в клетушку была не заперта. Она выскользнула в коридор, потом во двор и, стараясь держаться в тени, двинулась к тропинке, ведущей к реке. Ночь была тихой и тёмной, и плеск воды, доносившийся откуда-то издалека, манил её к себе.

Она шла быстро, почти бежала, и дыхание её становилось всё более прерывистым. Камни и ветки больно впивались в босые ноги, но Арина не замечала боли. Её вела одна мысль: река, вода, лунная дорожка.

Когда она вышла к берегу, река встретила её прохладой и запахом тины. Луна, наконец, вынырнула из-за облаков, и её серебряный свет разлился по водной глади, образуя ту самую дорожку, по которой она плыла в ту ночь. Арина сбросила с себя одежду и подошла к самой кромке воды, чувствуя, как холодный песок и галька впиваются в подошвы.

– Я вернусь, – прошептала она, глядя на лунную дорожку. – Я должна вернуться.

Она сделала шаг в воду. Холод обжёг ноги, но она не остановилась. Второй шаг. Третий. Вода поднималась выше колен, выше бёдер, и Арина чувствовала, как она обнимает её. Обнимает как мать своё дитя.

– Я вернусь, – прошептала она, и в голосе её звучала мольба. – Я должна вернуться.

Она нырнула. Холод обжёг лицо, волосы распустились и поплыли вокруг неё, как водоросли. Она открыла глаза под водой и увидела, как лунный свет пронизывает толщу воды, создавая призрачные, танцующие тени. Арина гребла руками, пытаясь уйти глубже, туда, где, как она надеялась, находился проход между мирами. Но вода была плотной и упругой, и словно выталкивала её обратно, не позволяя нырнуть глубже.

Арина вынырнула, хватая ртом воздух, и снова нырнула, но результат был тем же. Вода держала её на поверхности, как невидимая рука, и каждый раз, когда она пыталась уйти в глубину, её выбрасывало обратно, будто сама река отказывалась принимать её.

– Нет! – закричала она, выныривая в очередной раз. – Нет, пустите меня! Я хочу домой! Я хочу вернуться!

Она била руками по воде, пытаясь пробить невидимую преграду, но всё было тщетно. Река не пускала её. Она держала её здесь, в этом времени, в этом мире, и не собиралась отпускать.

Уставшая, обессиленная и замёрзшая, Арина наконец перестала бороться. Она замерла на поверхности, глядя на лунную дорожку, которая всё так же тянулась к горизонту, такая же манящая и недосягаемая, как мечта.

Она медленно поплыла к берегу. Каждое движение давалось с трудом, руки и ноги отказывались слушаться, и ей казалось, что она никогда не доберётся до земли. Но вот под ногами снова оказалось дно, и она, шатаясь, вышла на берег.

Вода стекала с её тела, и ночной ветер, пронизывающий и холодный, заставил её задрожать. Она обхватила себя руками, пытаясь согреться, подняла голову. И замерла.

На берегу, у высокого куста стоял мужчина и держал в руках её сарафан, который она сняла перед тем, как войти в воду.

Глава 6

Арина стояла на берегу, дрожа от холода и нервного напряжения, и смотрела на мужчину, который держал в руках её сарафан. Лунный свет озарял его лицо, делая черты резкими и почти скульптурными.

– Отвернитесь! – потребовала она.

Он улыбнулся – легко, чуть насмешливо, и в этой улыбке не было ни пошлости, ни осуждения.

– Что, и полюбоваться на себя не дашь? – спросил он, и голос его прозвучал мягко, почти игриво. – Откуда взялась такая?

– Одежду отдайте, – попросила Арина и добавила нетерпеливо: – пожалуйста.

Он шагнул к ней и протянул сарафан. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и Арина, словно обжёгшись, быстро одёрнула руку и прикрылась сарафаном, прижав его к себе.

– Ну отвернитесь же…

Мужчина выполнил её просьбу, и она торопливо натянула сначала исподницу прямо на мокрое тело, потом рубаху и, наконец, сарафан. Ткань сразу же прилипла к телу, но Арина уже не чувствовала себя такой уязвимой.

– Всё, что ли? – поинтересовался незнакомец.

– Всё!

– Ну и что теперь делать будешь? – повернулся он, скрестив руки на груди и глядя на неё с любопытством.

– В людскую пойду, пока Акулина не заметила, что меня нет, – ответила Арина, поправляя волосы и пряча их под повойник.

– Побудь со мной, – неожиданно попросил он, и в голосе его послышалась такая искренняя просьба, что Арина остановилась. – Вон там, над обрывом с тобой посидим. У реки так хорошо ночью. Свежо. Тихо.

Арина заколебалась. Она смотрела на него, на этого незнакомца, и в его глазах не было ничего угрожающего. Только лёгкая грусть и какое-то странное, почти детское желание, чтобы она исполнила его просьбу.

– Хорошо, – тихо ответила она, и сама удивилась своему согласию. – Посидим немного. Но только недолго.

Они сели на берегу, на мягкой траве, влажной от вечерней росы. Позолоченная луна висела над ними и её свет струился по поверхности реки, превращая воду в расплавленную медь. Ночь была тихой и прозрачной, и только где-то далеко в лесу ухал филин, нарушая эту древнюю, всеобъемлющую тишину. Ветер, лёгкий и прохладный, доносил запах речной воды, цветущих трав и земли, и Арина впервые за последнее время почувствовала себя рядом с этим незнакомым мужчиной почти спокойно.

– Как звать-то тебя? – спросил он, поворачиваясь к ней.

– Арина, – ответила она, глядя на лунную дорожку, которая всё так же тянулась по воде к горизонту.

– Арина, – повторил он, пробуя имя на вкус. – Хорошее имя. А меня – Никита. Я конюхом у барина служу.

– Никита, – тоже повторила она, и в этом имени почувствовалось что-то родное и успокаивающее.

Они сидели молча несколько минут, глядя на реку. И вдруг в памяти Арины всколыхнулся ещё недавно летевший над этой безмятежной рекой женский вопль: «Матушка-а-а-а!!!».

– Никита, – сказала она, поворачиваясь к нему. – То, что сегодня случилось… С Ефросиньей… – она запнулась, чувствуя, как к горлу снова подступает ком. – Это же просто ужасно! Как вы можете терпеть такое?

Никита нахмурился и посмотрел на неё с недоумением.

– Так нешто хорошо мужу изменять? – спросил он, и в голосе его прозвучала лёгкая укоризна. – Баба должна быть верна своему мужу. Согрешила – ответ держать должна.

– Нет, – твёрдо сказала Арина, качая головой. – Нехорошо изменять, я с этим не спорю. Но и казнить за это права никто не имеет. Никто! Ни муж, ни барин, ни даже Бог. Каждый человек имеет право на жизнь, на ошибку, на раскаяние. А то, что вы делаете – это зверство. Это варварство. Это дикость!

Никита смотрел на неё с удивлением, смешанным с чем-то похожим на восхищение.

– Ты странно говоришь, Арина, – сказал он, покачивая головой. – Где такие слова нашла? У нас так исстари заведено. Барин приказал, мы выполняем. А он у нас суровый, но справедливый.

– Справедливый?! – переспросила Арина, и в голосе её послышалась горечь. – Что-то не верится. Видела я его сегодня, когда он мимо реки проезжал. Страшный у вас барин, злой. Лицо такое, будто никогда не улыбался. Как вы можете терпеть всё это? Как живёте с этим?

Никита помолчал, глядя на воду, и в его глазах мелькнула тень грусти.

– Так не каждый барин плох да злобен, – ответил он наконец. – Есть и добрые. Граф наш хоть и строг, но справедлив. Коли виноват – накажет, но коли прав – и защитит. Живём мы под его защитой, и другого не знаем. А вообще, странные речи ты говоришь, Арина. Словно из другого мира пришла.

Она вздрогнула, услышав эти слова, но ничего не ответила.

– Постой! – заговорил Никита снова. – А не ты ли на защиту Ефросиньи бросалась? Сам-то я не видел. А мужики на конюшне сказывали.

– Я, – вздохнула Арина. – Да только что толку. Всё равно ведь её высекли, и завтра, вроде как, сечь будут.

– А ещё я слышал, что юродивой тебя называют. Как будто с ума ты свихнулась, – продолжал Никита, с любопытством разглядывая девушку.

– Свихнешься тут с вами, – вздохнула Арина и поднялась, отряхивая сарафан.

– Надо же, – покачал головой Никита, – а по виду и не скажешь… Придёшь завтра? – спросил он, беря её за руку.

– Зачем? – не поняла Арина.

– Ну, посидим вот так. Хорошо же…

– Хорошо, – согласилась Арина, и было непонятно, то ли ей действительно понравилось сидеть над рекой, то ли она пообещала завтра снова прийти к нему на свидание.

Она повернулась, чтобы уйти, но он удержал её.

– Проводить тебя?

– Нет, – Арина выдернула свою руку и усмехнулась. – Сама дойду. А то мало ли, что у вас тут бывает за провожание.

Никита удивлённо поднял бровь, и в его глазах мелькнуло недоумение.

– У вас тут? – переспросил он, но она только махнула рукой и, не оборачиваясь, быстро пошла к усадьбе, оставляя его одного на берегу.

***

Арина скользнула в людскую и, стараясь не шуметь, открыла дверь своей клетушки. А там быстро разделась и легла на постель, чувствуя, как усталость волной накрывает её с головой. Вот бы проснуться в своём мире, простом и понятном, где нет ничего из того, что есть здесь…

Не додумав эту мысль, Арина провалилась в глубокий, тяжёлый сон, в котором не было ни снов, ни лиц, ни звуков – только чернота и пустота. И почти сразу открыла глаза, почувствовав, как чья-то рука настойчиво трясёт её за плечо, а голос, резкий и требовательный, пробивается сквозь непроглядный туман усталости.

– Вставай, девка! – говорила Акулина, не давая ей ни мгновения передышки. – Заспала ты всё на свете! Солнце уже встало, а ты дрыхнешь, как медведь в берлоге! Вставай, говорю! Али маковой воды обпилась?

Арина с трудом разлепила веки. Голова гудела, тело ломило от вчерашних падений и ссадин, а каждая мышца ныла так, будто её били палками. Она попыталась приподняться и встать, но ноги подкосились, и она снова упала на постель.

– Ещё немного, – прошептала она, закрывая глаза. – Я не могу…

– Да что ж за наказание Господне! – не унималась Акулина, дёргая её за руку. – Ты не в хоромах, чай, и не барыня, чтобы до обеда в постели валяться. Прознает барин про твою лень, так и тебе, и мне не поздоровится. Для того он меня сюда и поставил, чтобы я за вами приглядывала да делами нагружала, негоже с утра до ночи бездельем маяться. Вставай, приводи себя в порядок, и за работу.

Арина села, чувствуя, как перед глазами всё плывёт. Она провела ладонью по лицу и с трудом встала на ноги. В комнатушке было душно и темно, и только через приоткрытую дверь пробивался слабый свет нового дня.

– Умойся, – велела Акулина, кивая на стоящий в углу таз с водой. – И одевайся поживее. Сегодня у меня для тебя дело есть. Полы в людской мыть, лавки скоблить, столы чистить.

Арина кивнула, чувствуя, как от одной этой мысли у неё подкашиваются ноги. Но спорить с ворчливой ключницей было бесполезно, и, собрав всю свою волю в кулак, принялась за утренние процедуры.

Вода в тазу была холодной, и, когда она умылась, по телу пробежала дрожь, но это помогло ей немного прийти в себя. Она оделась в тот же сарафан, что был на ней вчера, и вышла за Акулиной в людскую.

– Акулина Ивановна, – обратилась она к ключнице, стараясь говорить вежливо. – А где у вас можно взять швабру? Ну, чтобы полы помыть.

Акулина остановилась и уставилась на неё так, будто она произнесла что-то на неведомом языке. На её лице отразилось сначала недоумение, а потом раздражение.

– Опять блажишь, девка? – сурово спросила она, поднимая корзину с яблоками. – Какую такую швабру? Шабров знаю. А про швабров, сколько лет живу, ни разу не слыхивала. По-людски полы мыть положено.

– Это как? – растерялась Арина.

– А так, – ответила Акулина, подходя к печи и доставая оттуда большой мешок. – Дресвой посыпать надо, али песком речным, а потом мокрой тряпкой тереть. Вот так, как исстари повелось. Вон дресва, в мешке стоит. И голову мне больше не дури…

Арина вздохнула. Она взяла мешок с дресвой, насыпала несколько горстей на мокрый пол и, опустившись на колени, принялась тереть.

***

Было уже далеко за полдень, когда Арина, падая с ног от усталости и боли в руках, почувствовала, как у неё начинает кружиться голова. На нежных ладонях давно выступили красные, натёртые до крови мозоли, но она стиснула зубы и продолжила работу, не желая больше терпеть чужие насмешки.