Река времени

– Я тоже, – прошептал Гаврила, не сводя с неё глаз. – А что это она делает?

Арина не замечала упавших в кусты парней. Она наклонилась и подняла с травы брошенную девками рубашку – длинную, белую, из тонкого холста. Надела её, и лунный свет тут же насквозь пронзил тонкую ткань, обрисовывая каждую линию её тела.

Парни смотрели, как заворожённые. Они не могли отвести взгляда от гибкого силуэта, от того, как холст прилипал к влажной коже, открывая взору то, что должно было быть скрытым.

– Ох, – выдохнул Лука, и голос его дрогнул. – Это не человек. Это точно не человек. Смотри, Гаврила, она ногами ступает по земле, но вся светится, будто призрак.

Арина оглянулась по сторонам.

– Андрей! Андрей!!!

Лука вздрогнул и переглянулся с Гаврилой.

– Андрей? – повторил он. – Слыхал?! Это она кузнеца нашего зовёт, Андрюху?

– Выходит, что так, – ответил Гаврила, и по его спине пробежал холодок. – Говорят, русалки приходят за теми, кто должен скоро помереть. Приходят по душу.

– Значит, Андрюхе конец, – прошептал Лука, крестясь. – Даруй ему Господь Царствие Небесное.

Арина тем временем отошла от реки. Она ступала неуверенно, босые ноги не привыкли к острой траве и камням. Она хромала, то и дело вскрикивая от боли, когда сухая ветка вонзалась в подошву или острый камень ранил кожу. Её лицо было искажено страданием и ужасом, и она оглядывалась по сторонам, тщетно пытаясь узнать местность.

Вокруг неё простиралась дикая, нетронутая природа. Лес подступал к самой реке, тёмный и густой, и его ветви сплетались над головой, создавая непроницаемый шатёр. Высокая трава доходила почти до пояса, и в ней прятались колючки и репейники, которые цеплялись за тонкую ткань рубахи. Воздух был густым, напоенным запахом прелых листьев и ночных цветов, и где-то вдалеке ухал филин.

– Ишь ты, – прошептал Лука, следуя за ней по кустам. – Еле ходит по земле, нечисть. Наверное, больно ей ступать на нашу землю. Намедни тут крестный ход проходил, вот и жжёт ей пятки… ишь, как скачет…

– Смотри, она всё ещё ищет кого-то, – ответил Гаврила, крадучись за товарищем. – Глазами шарит. Может, Андрюха ей нужен, чтобы увести его в реку. Глянь-кось, в деревню идёт…

– Господи, помилуй! – повысил голос Лука, осеняя себя крестным знамением. – Силою Честнаго и Животворящаго Креста, святаго архистратига Божия Михаила и прочих Небесных сил бесплотных…

Арина вдруг остановилась и прислушалась. Ей показалось, что за ней кто-то идёт. Она медленно обернулась, вглядываясь в темноту. Сердце бешено колотилось в груди, и страх, холодный и липкий, обволакивал её с ног до головы.

– Кто здесь? – крикнула она, и голос её сорвался на хрип. – Есть кто? Андрей?!

В ответ – тишина. Только ветер, который вдруг усилился, зашумел в кронах деревьев.

– Андрей, это ты? – снова позвала Арина и снова не услышала ответа.

Она сделала шаг вперёд и вдруг заметила движение. Две тени, неясные, размытые, метнулись за кустом. У Арины перехватило дыхание. Паника, дикая, животная, захлестнула её с головой. Она развернулась и бросилась бежать, не разбирая дороги, не чувствуя боли в израненных ногах. Парни рванулись от неё в другую сторону, продираясь сквозь кустарник и не замечая, как ветки хлещут по лицу, а шиповник раздирает кожу в кровь.

Не чуя под собой ног, Арина выскочила на поляну. И тут перед ней, будто из-под земли, вырос огромный вороной конь.

Арина не успела ни закричать, ни увернуться. Её ноги подкосились, она поскользнулась на мокрой траве и рухнула прямо под копыта разгорячённого жеребца. Конь взвился на дыбы, дико заржав, и в лунном свете его тень накрыла Арину, как чёрное крыло смерти.

Последнее, что она увидела, это опрокинувшееся небо и звезды, искрами посыпавшиеся на неё сверху.

Глава 3

Первые проблески света появились на востоке, когда небо было ещё тёмно-синим, почти чёрным, а звёзды, мерцавшие всю ночь, начали по одной гасить свои огоньки. Но река всё ещё спала под плотным покрывалом тумана. Белая, молочная пелена низко стелилась над водой, окутывая её и скрывая от посторонних глаз её тайны. В этом тумане, густом и влажном, угадывались силуэты прибрежных ив, которые стояли неподвижно, опустив свои длинные ветви к самой воде, словно пытались дотянуться до её прохладной глади. Листья на деревьях блестели от росы, и каждая капля, застывшая на тонкой зелёной пластинке, отражая розовеющее небо, превращалась в крошечный драгоценный камень.

Птицы просыпались постепенно. Сначала одна, самая смелая, подала голос, и её трель зазвенела над рекой, разрывая тишину. И вот уже весь прибрежный лес наполнился пением, радостным и звонким, приветствующим новый день.

Но первые петухи запели ещё раньше, и их крики разносились от одного двора к другому, разбуживая крепко спавших людей. Где-то вдалеке замычала корова, и звук этот, низкий и протяжный, вплёлся в утреннюю симфонию, делая её более живой и настоящей. Солнце ещё не показалось из-за горизонта, когда пастух Фома, высокий сутулый мужик с длинным кнутом в руке, уже вышел за деревню, выгнав коров из хлева на росистое пастбище, где каждая травинка, согнувшаяся под тяжестью влаги, казалась серебряной нитью, вышитой на зелёном полотне. Там, где роса собралась особенно густо, она напоминала мелкий бисер, рассыпанный невидимой рукой.

Фома обернулся и три раза размашисто перекрестился на купол видневшейся на пригорке церкви, сделал троекратный поклон и окинул взглядом всю округу. Река, освобождаясь от туманного покрывала, засверкала тысячами бликов, и каждый блик танцевал на воде, играя с лучами восходящего солнца. Наступал новый день.

В кузнице, что стояла на отшибе, уже вовсю стучали молотки. Гулкий, ритмичный звон металла разлетался по утреннему воздуху, и искры, вылетая из распахнутых дверей, гасли в лучах поднимавшегося над землёй солнца.

На кухне, в большом доме, уже гремела посуда. Кто-то звонко ругался, кто-то смеялся, а где-то плакал ребёнок, и его плач тонул в общем утреннем шуме. Деревня, проснувшись до рассвета, к утру уже жила своей обычной, размеренной жизнью.

Арина открыла глаза, но ещё какое-то время лежала на своём жёстком неудобном ложе, прислушиваясь к странным звукам, разбудившим её. Ночной кошмар, кажется, продолжался и не растаял вместе со сном. Она приподнялась на локте и огляделась. Маленькая комната – такие в старину вроде называли клетушками – была тесной и неуютной. Стены бревенчатые, низкие, тёмные от времени. Одну из них подпирал огромный сундук, окованный железом и запертый на чудовищный замок, который мог бы украсить любую средневековую крепость. Окон не было. Ни одного. Только приоткрытая дверь, откуда пробивался тусклый, сероватый свет.

Арина села на постели, которая оказалась просто набитым сеном тюфяком, и прижала ладонь к щеке. В голове всё смешалось в один спутанный клубок. Андрей, Наталья, река, лунная дорожка, девушки в белых рубахах, крики о русалке, бег через лес и этот огромный чёрный жеребец, который взвился над ней на дыбы, а потом… ничего.

Она застонала, провела ладонью по лбу, и тут же дёрнулась от резкой боли. На лбу красовалась огромная шишка, горячая и пульсирующая. Реальность, которая так настойчиво стучалась в её сознание, вдруг стала осязаемой.

– Ну нет, – прошептала она, осторожно трогая шишку. – Нет-нет-нет! Этого просто не может быть. Это не может быть по-настоящему.

Арина закрыла глаза и снова начала перебирать в уме всё, что произошло. Андрей изменил ей с Натальей. Её подругой, её лучшей подругой, которая совсем недавно утешала её и говорила, что свекровь просто ложка дёгтя в бочке мёда. Эта мысль всё ещё жгла, оставляя горький привкус во рту. Арина знала одно: она не простит этого. Никогда. Как только она разберётся, где находится, и выберется из этого странного места, она подаст на развод. Без разговоров, без объяснений. Просто вычеркнет его из жизни, и всё.

Стоп! А если это всё организовал Андрей? Как в фильме, где специально создали историческую реконструкцию, чтобы перевоспитать какого-то балбеса? Но нет. Откуда у Андрея, обычного владельца автомастерской, такие деньги, чтобы сделать всё это? Да и зачем? Значит, это устроил кто-то другой, и ей нужно понять, кто и как поможет ей выбраться из этой нелепейшей ситуации.

– Чёрт! А если я сошла с ума? Или я попала в прошлое?

Забыв о шишке, она хлопнула себя ладонью по лбу, и снова боль пронзила голову, но мысль никуда не исчезла. Арина всё ещё была здесь, в этой странной комнате, в этом непонятном мире, где не было ничего привычного и знакомого.

– Господи, – прошептала она, чувствуя, как к горлу подступает ком. – Это же бред. Я просто ударилась головой, и мне всё это снится.

Но шишка на лбу пульсировала, и ощущение боли в теле от жёсткого тюфяка было слишком реальным. Как запах старого дерева и травы. Как свет, который пробивался из двери, и был слишком настоящим.

Арина встала. Ноги её слушались, хотя во рту пересохло, а голова кружилась. Она опустила взгляд и увидела, что на ней всё ещё та самая белая длинная рубашка, из холста, который просвечивал на свету. Арина потянула подол в разные стороны: рубаха была грязной, в пятнах травы и земли, но девушке было всё равно. Ей нужно было найти нормальную одежду, выйти отсюда, найти людей, которые объяснят, где она и что здесь происходит.

Она сделала шаг к грубо сколоченной двери, открыла её и вышла в узкий тёмный коридор, который вёл куда-то вглубь дома. Сердце билось гулко и часто, но она заставила себя идти вперёд, чувствуя, как холодный воздух касается её босых ног.

И тут на неё налетела женщина. Высокая, дородная, в тёмно-синем сарафане, расшитом по подолу неброскими узорами. На её голове был странный головной убор, повязка, украшенная вышивкой и бусами, из-под которой выбивались пряди волос. Она втолкнула Арину в туже клетушку и испуганно затараторила:

– Куда ты подалась, оглашенная, куда? В исподнице-то! Простоволосая! Срам-то какой!

Арина замерла, глядя на женщину широко раскрытыми глазами. Наконец заставила себя улыбнуться.

– Здравствуйте. Извините, – выдавила из себя Арина. – Вы не могли бы дать мне телефон? Я хочу позвонить. Позвонить, понимаете?

Женщина удивлённо хлопнула ресницами, и в её взгляде мелькнуло недоумение.

– Позвонить? – она покачала головой. – Так заутреню уже отзвонили, да и на колокольню без благословения не пустят. Ой, баламутишь ты, девка…

Арина почувствовала, как внутри неё начинает закипать отчаяние. Она говорила спокойно, сдерживаясь из последних сил, но каждое слово Акулины било по нервам, как молот.

– Нет, вы не понимаете, – сказала она, сделав глубокий вдох, и поднесла ладонь к уху, изображая пальцами трубку телефона. – Позвонить. Андрею, моему мужу.

– Кузнецу? Позвать тебе его, что ли?

– Нет!!! Не надо кузнеца! Это не тот Андрей! – закричала Арина и схватила женщину за руку.

Но та отшатнулась, быстро перекрестилась и с опаской отступила ещё на шаг.

– Бесноватая ты, что ли? – прошептала она, вглядываясь в Арину. – Али раскольничаешь? Говори, кто ты такая, чтобы я знала, как с тобой быть.

Арина почувствовала, как пересохло в горле. Она провела языком по сухим губам и с трудом сглотнула.

– Я православная, – ответила она. – Честное слово, православная. И я просто хочу понять, где я и как сюда попала. Вы можете мне ответить? Это… это ведь реконструкция?

– Какая ещё рестуция? – не поняла женщина. – А ну-ка перекрестись…

Арина перекрестилась, и лицо женщины разгладилось.

– Троеперстием крестишься, – покачала она головой, – а беснуешься, как нечисть какая-то… Говоришь не по-людски. И глаза у тебя дикие, будто из лесу вышла.

– Я не нечисть, меня Ариной зовут. А вас?

– Акулина я, ключница, – ответила женщина.

Арине вспомнился диалог двух героев известного фильма: «Ключница водку делала?» «Ну, пускай будет ключница... долго объяснять...» и она быстро прижала ладонь к губам, сдерживая истерический смех: а что если она тоже попала во времена Ивана Грозного? Вместо смеха из её груди вырвалось надрывное всхлипывание.

– О, Господи…

Услышав Имя Божье, Акулина быстро перекрестилась, и Арина, заметив в её глазах новое сомнение, тоже наложила на себя крест. Как ни странно, это немного успокоило её. И она заговорила с этой женщиной ласково и убедительно.

– Мне бы одежду какую… И попить…

– Тут сиди, – приказала ей Акулина и ушла. Но вернулась очень скоро. Через плечо она несла холщовую рубаху, чистую исподницу, сарафан и фартук. В одной руке держала странную обувь и головной убор, в другой – глиняную кружку с каким-то питьём.

– Что это? – спросила Арина, выпив напиток, от которого не смогла оторваться.

– Взвар на меду, – Акулина принялась подавать ей одежду.

– Вкусно очень… – Арина сняла грязную рубаху, надела чистую, потом бросила на женщину смущённый взгляд: – А трусы?

– Опять юродствуешь?

Арина принялась одеваться, справляясь с одеждой так неловко, что Акулина, склонив голову, прижала ладонь к щеке, будто у неё разболелся зуб.

– Тоща ты больно, – сказала она наконец, оглядывая Арину, на которой одежда висела мешком. – Лукерьюшка-то потелеснее тебя была.

– А сама она где? – спросила Арина, рассматривая головной убор и ленту.

– Померла намедни… – сообщила ей Акулина.

Арина вздрогнула и бросила повязку на сундук:

– Не буду я это надевать.

– Повойник-то? Высекут перед народом на козлах, наденешь, – миролюбиво сообщила ей Акулина. – Наш барин челядь свою в строгости держит.

– Кто?! – Арине захотелось плакать.

– Барин, говорю, – пояснила Акулина. – Батюшка наш, Никита Алексеич. Мы же все Разумовские… Да куда ж напяливаешь его? – всплеснула она руками, заметив, что Арина собирается надеть повойник на голову, не подобрав волосы. – Косу сначала заплети, ленту я для чего тебе принесла? Негоже простоволосой людям казаться. А потом уже повойник надевай. И поспешай, некогда мне с тобой…

– Как я попала сюда, Акулина? – Арина подняла на неё глаза, полные слёз.

– Так барин и привёз… Где он только взял тебя такую…

Глава 4

Арина не отходила от Акулины ни на шаг. Она следовала за ней по пятам, как тень, и ключница, которая с утра была занята сотней дел, начинала заметно раздражаться. Они прошли через тёмные сени, миновали кладовую, где пахло сушёными травами и соленьями, и, наконец, остановились в узком проходе между двумя избами.

– Хвостом зачем за мной ходишь? – сердито обернулась Акулина, уперев руки в бока. – Али заняться тебе нечем? Найди дело и занимайся. А мне не мешай.

– Я не знаю, чем мне заняться, – растерянно ответила Арина. – Я здесь ничего не знаю. Я даже не знаю, куда мне идти.

Акулина вздохнула и покачала головой, но в её взгляде мелькнула искра жалости.

– Ступай в горницу, – сказала она, махнув рукой в сторону низкой двери. – Там девки уборы для молельной готовят. Гладью вышиваешь? Али канитель тянуть умеешь?

Арина, услышав незнакомые слова, замерла на мгновение, а потом отчаянно затрясла головой. Она поняла, что Акулина говорит о каком-то рукоделье, о чём-то, что требовало терпения и навыков, которых у неё никогда не было.

– Не умею, – призналась она. – Я вообще повар! Я могу готовить. Я на кухне могу быть полезна.

Акулина с сомнением посмотрела на неё, прищурившись, и в её взгляде читалось недоверие.

– Ты кухарка? – переспросила она, и в голосе её послышалась едва заметная насмешка.

– Да, – кивнула Арина, чувствуя, как внутри просыпается надежда. – Хотите, давайте приготовим картофельные гнёзда с соусом? Или пиццу, болоньезе…

– Опять понесла, – вздохнула Акулина, и на этот раз в её голосе звучала уже не насмешка, а усталость и раздражение. – Видать, согрешила я где-то, раз уж Господь посылает мне такие испытания, – она перекрестилась на висевший в углу образ, и губы её зашевелились в беззвучной молитве. – Помилуй мя, Господи, за мои прегрешения вольныя и невольныя…

– Какие испытания? – не поняла Арина, глядя на ключницу с недоумением.

– Ну как же, – ответила Акулина, сложив руки на груди. – Вчерась батюшка наш Никита Алексеич поднял меня среди ночи, позвал в клетушку, показал на тебя и говорит: «Вот, Акулина, девка чья-то под копыта моего Вороного кинулась, зашиб он её маленько. Я принёс её, положил у тебя, присмотри уж за ней. По виду не здешняя, мало ли чего».

– А где же он сам? – спросила Арина, вглядываясь в лицо ключницы. – Барин? Граф Разумовский?

Акулина фыркнула и покачала головой.

– Как где? У себя, в барском доме. Что ему в людской делать? А сейчас и вовсе на охоту уехал, до свету ещё. У него хозяйство большое, дела важные, не до тебя ему, девка.

Арина опустила глаза и почувствовала, как внутри всё сжалось от отчаяния. Она осталась одна в этом чужом, непонятном мире, и единственная, кто мог ей помочь, была эта суровая и раздражённая ключница, которая явно не знала, что делать с такой необычной гостьей.

– Ладно, – сказала Акулина после долгой паузы, вздыхая и словно принимая какое-то решение. – Поведу тебя в стряпущую, авось и от тебя толк будет. Там хоть на глазах будешь, а то натворишь ещё бед мне тут.

Они прошли через двор, где уже вовсю кипела жизнь. Кто-то нёс воду из колодца, кто-то рубил дрова, а из открытых дверей кухни доносился звон посуды и гулкий стук ножей по деревянным доскам. Когда они вошли в стряпущую, Арина на мгновение замерла на пороге, ошеломлённая увиденным.

Это было большое, жарко натопленное помещение, где на трёх массивных печах кипела и булькала еда, распространяя вокруг себя тягучий аромат нехитрого варева. В одном большом котле варились щи с головизной – рыбьи головы плавали в мутноватом бульоне вместе с кусками капусты и моркови, и запах, исходивший оттуда, был одновременно сытным и тяжёлым. Рядом с котлом стояла другая посудина, где томилась тушёная капуста с луком, и пар от неё смешивался с запахом кислого теста и пряных кореньев. Третья печь была занята краюхами ржаного хлеба. В углу стояла дежа – большая деревянная кадка, в которой подходила новая квашня, и её поверхность, покрытая пузырьками, подрагивала будто живая.

Арина растерянно огляделась вокруг. Всё здесь было чужим и непривычным. Она не знала, куда сунуть руки, чем помочь, как подступиться к этой древней, грубой кухне, где не было ни электрических плит, ни блендеров, ни даже привычных ей ножей из нержавейки. На длинных столах лежали топоры для рубки мяса, большие деревянные ложки и глиняные горшки, а в углу стояла кадка с водой.

– Это будут подавать барину на стол? – спросила Арина удивленно, показывая рукой на кипящие котлы,

Акулина махнула рукой с таким видом, будто Арина спросила что-то крайне глупое.

– Зачем? – фыркнула она. – Это для дворовых. У нас вон Матрёна тут кухарит, а барину Стервец кушанья готовит.

– Какой Стервец? – переспросила Арина, ничего не понимая.

– Повар хранцузский, Стервец его кличут. А ты откуда такая выискалась? Из каких краёв? Крепостная чья? – пояснила Матрёна, но тут же замолкла, заметив недовольный взгляд Акулины.

– Ариной её зовут, – одёрнула разговорившуюся Матрёну Акулина. – А ты меньше языком мели. Да не стой столбом. Покажи ей тут что да как. Вон стол, где рыбу разделывали, пусть для начала выскоблит. Да поживее.

Матрёна кивнула, схватила скребок и ткнула его в руки Арины. Та послушно подошла к столу, но её взгляд всё ещё блуждал по кухне, пытаясь уловить что-то знакомое. Всё здесь было неудобным, странным, и она чувствовала себя беспомощной, как ребёнок, который впервые оказался в незнакомом месте.

– Посторонись! Зашибу! – дюжий молодец, появившийся в дверях, принёс бочонок мёда и водрузил его на стол, чуть не наступив на ногу Арины. Она отшатнулась, больно ударилась бедром о стол, который должна была скоблить, ойкнула, потеряла равновесие и, взмахнув руками, села в дежу, с громким чавканьем провалившись в бродившую квашню.

Матрёна только рот открыла от изумления, увидев, как Арина, вся в липком, пузырящемся жидком тесте, барахтается в деревянной кадке.

– Ой… – простонала Арина, пытаясь выбраться, но тесто скользило, и ноги не находили опоры. – Простите, я нечаянно!

Все, кто был в стряпущей, принялись громко хохотать.

А Акулина, увидев эту картину, схватилась ладонью за щеку и принялась сокрушённо качать головой.

– Ох ты, Господи, – запричитала она, то и дело крестясь. – Матерь Пресвятая Богородица! Прости меня, грешную. Видать, и впрямь наказание мне от Господа.

– Да помогите же мне… – простонала Арина.

– Ох и высекут тебя за это, – парень, вытирая выступившие на глазах от смеха слезы, подошёл к деже, сунул руки под мышки Арине и потянул её на себя. Чмокнув, квашня отпустила девушку, и парень на вытянутых руках, чтоб не испачкаться, поставил её на дощатый пол.

Тесто стекало с рубахи Арины и капало на доски, оставляя на нем серые кляксы, а сама она стояла, дрожа от обиды и унижения, и чувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы.

– Эх ты, кухарка. Иди за мной, – сказала Акулина, кивнув ей, и голос её звучал уже не так сурово, как раньше, а скорее устало и обречённо. – А вы тут приберитесь побыстрее. Нечего валандаться…

Арина, вся в тесте, с опухшими от подступивших, но не пролитых слёз глазами, покорно пошла за ключницей, оставляя за собой на полу липкие следы. В голове у неё было пусто и холодно, но сердце предательски подсказывало, что влипла она в какую-то непонятную историю, выкарабкаться из которой, как из липкой квашни, будет ох как непросто.

Переодев Арину в чистый сарафан и свежее бельё, которые остались от покойной дворовой девки, Акулина тяжело вздохнула и смерила её оценивающим взглядом. Сарафан сидел на ней всё тем же мешком, хотя был немного коротковат, но белая рубаха из тонкого холста удивительно подчёркивала нежный оттенок кожи девушки, которая совсем не выглядела обычной крестьянкой.

– Откуда ты только взялась на мою голову, – проворчала ключница, поправляя на ней повойник. – На реку отведу тебя, там наши бабы холсты полощут, выстираешь сарафан и рубахи.

– Спасибо вам, – тихо сказала Арина, чувствуя неловкость и благодарность одновременно.

– Ладно, спасибо потом скажешь, – отмахнулась Акулина. – Пойдём уже, а то у меня даже лишней исподницы на тебя нет.

Они вышли со двора и направились по тропинке к реке. Утро уже вступило в полную силу, и солнце поднялось высоко над горизонтом, заливая всё вокруг ярким, радостным светом. Арина шла за ключницей по мокрой траве, сжимая в руках узел с одеждой, и невольно вдыхала свежий, чистый воздух, который был густо пропитан запахами цветущих трав и речной воды.

У реки уже вовсю кипела работа. Несколько баб в пёстрых сарафанах стояли по колено в воде и колотили бельё деревянными палками. Размеренные, глухие удары разносились по берегу, смешиваясь с плеском воды и звонкими голосами.

Акулина подошла к берегу, сложила руки на груди и громко крикнула:

– Марья! Подь сюды.

Одна из женщин, дородная и румяная, обернулась и, увидев ключницу, уважительно поклонилась.

– Акулина Ивановна, здравствуй! А это кто с тобой? – спросила она, с любопытством разглядывая Арину.

– Непутёвая одна, – неохотно ответила Акулина. – Как дитя малое. Весь двор переполошила, в квашне чуть не утопла. Пусть отчистит всё, Марьюшка, а ты уж, будь добра, присмотри за ней, чтоб ещё чего не наворотила.

Женщина кивнула и махнула рукой, указывая на свободное место на берегу.

– Ступай сюда, – сказала она, оглядывая Арину с нескрываемым любопытством. – Вот тут, полощи.

Арина подошла к воде, села на корточки и погрузила испачканный наряд в холодную воду. Она помяла ткань дрожащими пальцами, чувствуя на себе десятки любопытных взглядов.

– А порошок где взять? – спросила она, поднимая голову и глядя на Матрёну с Акулиной. Ключница махнула рукой, как бы говоря: «Ну вот, опять», а Матрёна, удивлённо вскинула брови, переглянулась с другими женщинами, и они негромко засмеялись.

– Это ты о чём, касатушка? – усмехнулась одна из них. – Щёлоком стирать бельё надо, да золой. Что за порошок такой ты просишь?

Арина почувствовала, как краснеет, и поспешно опустила голову, пряча глаза.

Акулина, видя это, только закатила глаза и, что-то недовольно пробормотав, торопливо ушла в сторону усадьбы. Она и так всё утро провозилась с этой юродивой, и, если бы не поручение барина, уже давно выставила бы её, непутёвую, из имения.

Бабы, между тем оставшись без ключницы, начали переглядываться и перешёптываться. Они с интересом посматривали на Арину, но держались на расстоянии, словно боялись приближаться.

– Ты, девка, откуда сама-то? – спросила дородная баба.

– Я… издалека, – тихо ответила Арина, не поднимая глаз. – Не местная.

– Оно и видать, – заметила вторая, пониже ростом, с хитрыми глазами. – Вишь, одета как наша, а толкуешь не по-нашему.