Зеркало Сварога

Олеся Обережная

Зеркало Сварога

Дар Сварога

В те времена, когда боги ещё ступали по земле босыми ногами, а люди не умели отличить правду от вымысла, жила богиня Лада, дочь самого Сварога. Мир тогда был груб и звонок: пахло дымом очагов, сыромятной кожей и свежей щепой. Люди носили некрашеный лён и дублёные шкуры, не зная ни меди, ни стекла. Отец её был великим кузнецом, тем, что ковал громы и звёзды в своей небесной кузнице, где вместо углей горели зарницы, а мехами служили ветра.И вот однажды, видя, как дочь его печалится, глядя в тёмную воду лесного озера, сетуя на быстротечность девичьей красы, Сварог нахмурил косматые брови. Он отложил щипцы, коими держал раскалённое солнце, вытер руки о кожаный передник, прожжённый искрами, и сказал:— Ты плачешь, дитя, над тем, что уходит, как вода сквозь пальцы? Разве я не Сварог? Разве не мне подвластна сама вечность?И ударил он молотом по небесной наковальне с такой силой, что эхо прокатилось по всем девяти мирам, а у людей в очагах взметнулось пламя. Выковал он ей зеркало.Не из бронзы, что была тогда в цене у вождей, и не из хрупкого стекла, которого ещё не знали. То был полированный диск из металла, не знавшего ржавчины, с тёмным отливом, словно в глубине его застыло северное сияние. Обод его был гладок, как лёд на зимней реке, и тяжёл, как воинская гривна. Сварог вдохнул в него не душу, но свойство: всякая женщина, владеющая зеркалом, обретала в глазах мужчин неотразимое очарование, а вместе с ним — власть, ибо мужчина, очарованный, теряет разум, а потерявший разум — отдаёт кошелёк и корону.Лада приняла дар, прижала холодный металл к груди, к расшитому красными нитями сарафану, и улыбнулась, но улыбка её была тревожной.— Отец, — спросила она, проведя пальцем по тёмной глади, — а не опасен ли твой дар? В нём словно спит зверь.Сварог усмехнулся в седую бороду, заплетённую в косицы, и ответил:— У дара есть цена, и цена эта взымается с тех, кто не умеет ценить дары богов. Ибо старый бог знал людскую природу. Он знал, что нет ничего опаснее дара, который достался слишком легко. И он вложил в металл два закона.В кузнице повисла тишина, нарушаемая лишь шипением остывающего железа.Первый: мужчина, взглянувший в зеркало по своей воле, теряет разум. Ибо мужской взгляд алчен, а жадность искажает отражение. Мужчина видит в тёмном диске не себя, а свою гибель, но принимает её за триумф. Второй: всякий — будь то мужчина или женщина, — кто возьмёт зеркало, не поняв его истинной ценности, и отвергнет его с пренебрежением, будет проклят. Мужчина потеряет жизнь и род свой, женщина же потеряет то, что дороже ей собственной жизни — детей своих и продолжение рода, — но сама останется жить, чтобы испить чашу горя до дна. Ибо нет для женщины кары страшнее, чем пережить своё потомство.Лада слушала молча, и лишь пальцы её, унизанные чудесными серебряными кольцами, теребили край шерстяного плата. Она спрятала зеркало в дубовый ларец, окованный железом, и унесла в свой терем, где окна были затянуты бычьим пузырём, а на лавках лежали медвежьи шкуры. Больше она ни о чём не спрашивала, но в ту ночь ей снились вороны, кружащие над пустой колыбелью.

Глава 2. Последняя жрица

Но шли века. Языческие дубравы вырубались, капища сжигались дотла, идолы, вытесанные из священных дубов, свергались в реки, чтобы плыть вниз по течению, как утопленники. Новая вера шла по Руси с крестом и мечом, и старые боги отступали в леса, в глушь, в молчание, как отступают перед пожаром звери. Капище, где хранилось зеркало Лады, был разорён в одну из тех ночей, когда небо на востоке алеет не зарёй, а заревом. Служительницы бежали, унося святыни, — кто в болота, кто в скиты, кто в безвестность.

Последняя жрица, старуха по имени Всемила, укрылась в лесной землянке, вырытой на склоне оврага, где даже днём царил полумрак, а воздух был сырым и тяжёлым от запаха прелых листьев. Стены её жилища были обмазаны глиной, смешанной с рубленой соломой, крыша поросла мхом, а дверь — простая, из горбыля, — держалась на сыромятных петлях. Внутри, у печи-каменки, сложенной из дикого камня, сушились пучки трав, на полке стояла глиняная посуда с отбитыми краями, а на деревянном колышке висел старый кожух, изъеденный молью. Всемила знала, что ей недолго осталось. И знала, что зеркало не должно погибнуть от рук невежд, которые разобьют его как языческую мерзость или переплавят как простой металл, не увидев в тёмной глади ни звёзд, ни северного сияния. Она решила спасти святыню, отдав её в милостивые руки.

— Ты безумна, — сказала ей единственная оставшаяся в живых пртслужница, молодая ещё женщина с испуганными глазами, кутавшаяся в рваный плат. — Княгиня Ирина — христианка. Она носит крест, а не обереги. Её муж возводит храмы богу, который не терпит иных богов. Она прикажет сжечь тебя на костре, а зеркало разбить о камень.

Всемила, сидевшая на низкой скамье у очага, не подняла глаз. Её пальцы, сухие и узловатые, как корни старой сосны, поглаживали ларец, окованный потемневшим железом.

— Ты не знаешь её, — ответила она тихо, и голос её был похож на шорох сухого камыша. — Я слышала о ней от странников, которым нет дела до веры. Её настоящее имя Ингигерда, она дочь конунга, а в её землях и доныне приносят жертвы старым богам, не спрашивая позволения у попов. Она умна и дальновидна. При ней терем полон людей разных вер, и язычников не жгут на площадях, а тихо увещевают. Она не фанатичка. И она женщина. А женщина, владеющая зеркалом, получает власть, от которой не откажется ни одна коронованная голова.

Послушница хотела возразить, но промолчала. Она махнула рукой и вышла в ночь, оставив Всемилу одну.

Княгиня Ирина остановилась. Она была высока, статна, одета в византийское платье из тяжёлого шёлка цвета спелой вишни, расшитое золотыми нитями по подолу и рукавам. Голову покрывал парчовый убрус, спускавшийся до плеч, на груди поверх платья висел золотой крест, усыпанный мелкими самоцветами, но в ушах блестели серьги с подвесками-лунницами — дань северной крови. Лицо её, ещё не тронутое глубокими морщинами, было спокойным, но в серых глазах, доставшихся от отца-конунга, читался холодный, цепкий ум.

— Встань, — произнесла она по-славянски, но с лёгким шведским выговором, растягивая гласные. — Здесь не место для коленопреклонения. Говори, чего просишь.

Всемила поднялась, приоткрыла холщовую сумку так, чтобы княги увидела ларец и почувствовала магию зеркала.

— Возьми, — прошептала она, и голос её дрогнул, как натянутая тетива. — Это зеркало богини Лады, сделано самим Сварогом в его небесной кузнице. Христиане зовут нас бесами, но ты знаешь: в старой вере была правда. Зеркало даёт женщине красоту в глазах мужчин и власть над их душами. Оно требует служения, но и одаривает щедро. Возьми его, княгиня. И никогда не отдавай его тем, кто не поймёт его ценности. Ибо проклятие настигнет невежд — и мужчину, и женщину. Мужчина потеряет жизнь и род свой, а женщина... — Всемила запнулась, и по её щеке скатилась слеза, — женщина потеряет детей своих и останется жить, чтобы испить чашу горя до дна.

Она замолчала и опустила глаза вниз, ожидая. Княгиня на мгновение вскинула бровь от удивления. Потом протянула руку, унизанную перстнями, и приняла ларец. Он был тяжёл, словно в нём лежал не диск металла, а кусок вечной тьмы.

— Ты смела, старуха, — сказала Ирина негромко. — И, может быть, безумна. Но я не боюсь ни старых богов, ни их даров. В моих жилах течёт кровь викингов и славянских волхвов. Я знаю, что старые боги не исчезают — они уходят в тень и ждут. — Она помолчала, глядя на ларец, затем перевела взгляд на жрицу. — Это великий дар, и ты получишь кров и еду до конца своих дней. А зеркало останется у меня.

Она повернулась и пошла к терему, прижимая ларец к груди, словно боялась, что его вырвут из рук. Всемила ещё долго стояла, глядя ей вслед, и губы её шептали древнюю молитву благодарение , которую уже не слышал никто.

Той же ночью княгиня Ирина приказала принести в её опочивальню ларец. Она сидела на ложе, застеленном собольими шкурами, в одной сорочке из тонкого батиста, распустив волосы по плечам. Ирина открыла крышку. Внутри, на подстилке из роскошного бархата, лежало зеркало. Тёмный полированный диск, казалось, впитывал свет свечей, а в его глубине медленно переливалось что-то, похожее на северное сияние — зелёные и лиловые сполохи. Княгиня долго смотрела в него, не поднося к лицу. Потом подняла, взглянула на своё отражение — и улыбнулась.

— Сварог, — прошептала она по-шведски, — благодарю тебя за за подарок. Ингигерда верила, что зеркало попало к ней не случайно.

Она бережно положила зеркало обратно, закрыла ларец и спрятала его под изголовье, рядом с крестом и охотничьим ножом, который всегда держала при себе. Где-то в лесах, в землянке на склоне оврага, старая Всемила, засыпая у остывающей печи, впервые за многие месяцы улыбнулась. Ей снились вороны, кружащие над пустой колыбелью, но она не знала, для кого этот сон.

.

.

:

Анна Русская

Ирина передала зеркало дочери, Анне. Не просто так, вложила в ларец и рукопись, писанную уставом на пергаменте, где подробно, по-гречески и по-славянски, были изложены правила обращения с даром: когда натирать маслом, когда окуривать полынью, в какие дни не выносить на свет. Сверху, на крышке,

Анна сидела на лавке в материнском тереме, кутаясь в плащ из куницы. За окном шумел киевский торг: кричали зазывалы, ржали лошади, где-то звенели молоты кузнецов. Она смотрела на ларец с сомнением.

— Матушка, — сказала она, — я еду в землю, где поклоняются Христу и где старых богов зовут бесами. Не станет ли эта вещь моей погибелью?

Ирина сидела в кресле с высокой спинкой, отделанном тиснёной кожей. На ней было домашнее платье из византийского пурпура, на шее — золотая цепь с крестом, на пальцах перстни с греческими камеями. Она усмехнулась одними уголками губ.

— Моё положение прочно, за себя я не боюсь, — произнесла она, и в голосе её прозвучал металл. — А тебе нужна защита в чужих землях. Какая защита лучше, чем власть над мужем? Особенно если этот муж — король. Запомни, Анна: женщина без власти — это овца среди волков. А с зеркалом ты будешь пастухом.

— А если меня разоблачат? Если найдут и разобьют?

— Пока ты делаешь всё правильно — не найдут. Ты умна, дочь моя. Умнее многих мужчин, которые сидят в советах и мнят себя правителями. Не позволяй страху управлять тобой. И помни: проклятие настигает лишь тех, кто не понял ценности дара. Ты поняла. Остальное — воля богов.

Она встала, подошла к дочери и положила руки ей на плечи. Ладони у неё были тёплые, тяжёлые, как у человека, привыкшего держать поводья власти.

— Ты — дочь Ярослава, внучка конунга Олафа. В тебе течёт кровь правителей. Французский король получит больше, чем заслуживает.

Ко двору короля Генриха I Французского дочь Ярослава Мудрого Анна прибыла не как просительница, а как кредитор. Франция Капетингов была бедна, раздроблена и утомлена. Дороги разбиты, замки — грубые каменные башни с узкими бойницами, где сквозило из всех щелей; даже в королевском дворце на острове Сите пахло сыростью и дымом, а залы отапливались так скудно, что пар изо рта шёл у всех, кроме разве что самого короля. Русь была богата, едина и внушала уважение даже в Константинополе, где Анну учили греческой грамоте и придворным манерам. Анна везла с собой богатое приданое: вьюки с соболями, куницами и горностаями, серебряную утварь, греческие книги в переплётах из тиснёной кожи, золотые монеты с чеканкой Ярослава. И — фамильную реликвию, о которой шептались, что она даёт женщине власть над мужскими сердцами.

Анна не была красавицей — слишком высокий лоб, слишком тонкие губы, славянский взгляд, способный заморозить вино в кубке. Но она была умна и поняла, как пользоваться инструментом. В первый же вечер по прибытии в Париж она заперлась в отведённых ей покоях, достала зеркало из ларца и долго смотрела в его тёмную глубину. Потом прошептала древнюю молитву, которой научила её мать, и улыбнулась. Холодной, точёной улыбкой.

Генрих I, немолодой, уставший и отчаявшийся получить наследника, взглянул на неё при первой встрече — и обомлел. Ему показалось, что перед ним не девушка из варварской страны, а сама богиня плодородия. В простом платье из синего шёлка, расшитом серебряными нитями, с золотым обручем на голове, она стояла в тронной зале, где стены были затянуты выцветшими гобеленами, а пол устлан соломой, и казалась существом из иного мира. Генрих, король домена, который был меньше, чем иные герцогства, подошёл к ней, взял за руку и сказал по-французски, с запинкой:

— Я не знал, что на свете есть такая красота.

Анна, понимавшая французский уже сносно, ответила по-латыни — языке дипломатов:

— Вы льстите мне, ваше величество. Но я принимаю вашу доброту с благодарностью.

Он был готов отдать ей всё. Анна же попросила лишь аббатство Сен-Дени и право подписи под указами. Генрих удивился, но не осмелился спорить. Зеркало она держала в спальне, спрятанное в ларце, и Генрих, как зачарованный, проводил там больше времени, чем в зале совета. Придворные шептались: король околдован. Лекари пожимали плечами. Епископы хмурились. Анна молчала и правила.

Через несколько лет он умер — тихо, во сне, и лекари сказали: «сердце». На самом деле сердце его сгорело от неутолимой страсти, которую он сам не понимал. На устах его застыло имя жены. Анна надела белое, как того требовал обычай, но под белым платьем на ней была сорочка из тончайшего льна — из тех, что привезла с собой с Руси.

Она правила Францией железной рукой, затянутой в бархат. На государственных актах, рядом с печатью, появлялась её подпись — славянская вязь, которую французские писцы называли «письмом королевы». Она диктовала условия папам, переписывалась с императорами, строила монастыри. Сыновья? Что ж, сыновья выросли и начали грызться за трон. Это было в порядке вещей. Зеркало пока дремало, потому что Анна, единственная из всех владелиц, интуитивно делала всё правильно. Она ухаживала за зеркалом, как за любимым ребёнком, и не подпускала к нему мужчин.

Однажды её старший сын, Филипп, уже коронованный при жизни отца, явился к ней с требованием отдать зеркало. Он стоял в её покоях, в старом королевском дворце, и голос его срывался.

— Матушка, — говорил он, — вы вмешиваетесь в дела короны. Вы не даёте мне править. В Париже говорят, что вы колдунья, что у вас есть вещь, дающая власть. Отдайте её мне!

Анна сидела у окна, за которым моросил дождь. На ней было простое платье из серого сукна, отороченное беличьим мехом; волосы покрывала белая вуаль. Она посмотрела на сына долгим взглядом.

— Ты — мужчина, — сказала она спокойно. — Тебе эта вещь не принесёт ничего, кроме погибели. Забудь о ней.

— Вы не можете так со мной поступать! Я король!

— Ты мальчик, который носит корону, — отрезала она. — И пока я жива, ты будешь делать то, что я скажу. Ступай.

Он ушёл, хлопнув дверью. Анна подошла к ларцу, стоявшему в изголовье, провела по нему ладонью и прошептала:

— Не бойся. Тебя я не отдам.

Зеркало она завещала не сыновьям (мужчинам опасно), не церкви и не короне, а цистерцианскому аббатству Сен-Дени с напутствием: «Храните от глаз невежд. Ибо тот, кто не поймёт ценности сего дара и отвергнет его, навлечёт погибель на себя и на род свой».

Тамплиеры

В сокровищнице аббатства Сен-Дени зеркало пролежало два века. О нём забыли. Его не натирали маслом, над ним не пели древних песен, его не окуривали полынью. Оно лежало в ларце, окованном железом, среди золотых потиров, серебряных реликвариев, мощей святых и грамот с вислыми печатями. Сокровищница была каменной кельей без окон, с низкими сводами, куда допускали лишь казначея и аббата; туда вела узкая винтовая лестница, стёртая тысячами шагов, и дверь, обитая железными полосами, с замком хитроумной работы. Но и там, в темноте, зеркало жило. Оно копило тоску и гнев, как скупец копит золото. Ему нужны были жертвы — и они нашлись.

Жак де Моле, магистр ордена Храма, был человеком дела. Он верил в Христа, в орден и в собственную непогрешимость — три веры, которые редко уживаются в одном сердце, но уживались в его, потому что сердце это было выковано из того же металла, что и его меч. Ему было за шестьдесят; он носил белую мантию с красным крестом, что было знаком высшей посвящённости, и бороду, которую не стриг по обету. Лицо его, обветренное походами, хранило выражение суровой решимости человека, который ни разу в жизни не усомнился в своём праве судить и карать.

Услышав о «зеркале русской королевы», дающем власть над сердцами, он решил, что это то, чего не хватает ордену для окончательной победы над неверными. Слух об этой вещи принёс ему один из братьев-капелланов, шептавший в исповедальне то, что слышал от переписчиков в Сен-Дени. Де Моле выслушал его, не перебивая, потом стукнул кулаком по столу, заваленному пергаментами с отчётами командорств.

— Это знак, — произнёс он глухо. — Господь посылает нам оружие. Но негоже святыне лежать среди монахов, которые не понимают, чем владеют. Орден возьмёт её под свою защиту.

Он забрал зеркало в Тампль — в парижскую резиденцию ордена, высившуюся за крепостными стенами, с башнями, смотревшими на Сену, с подземельями, где хранились казна и архивы. В его покоях, обшитых тёмным дубом, с гобеленами, изображавшими взятие Иерусалима, ларец поставили на массивный стол у окна с цветным витражом. Ночью, отослав слуг, магистр запер дверь, зажёг восковую свечу и совершил то, что категорически нельзя было делать: он, мужчина, взглянул в зеркало. Причём взглянул не с просьбой, а с требованием — как смотрят на подчинённого, от которого ждут немедленного повиновения.

Тоска зеркала по родине, его гнев на тех, кто заточил его среди чужих камней, — всё это обрушилось на магистра. В тёмной глади он увидел не своё лицо. Он увидел великого императора Востока, в золотой короне, на белом коне, попирающего знамёна сарацин. Увидел стены Константинополя, падающие перед ним, и себя самого — в латах, с мечом, поднятым над головой, и всё это было так ярко, так осязаемо, что де Моле вскрикнул и отшатнулся. Но не отвёл глаз. Он смотрел, пока видение не растаяло, оставив в груди жгучую пустоту и жажду — такую, какой он не знал даже в молодости, когда шёл в бой под Иерусалимом.

— Я вижу, — прошептал он пересохшими губами. — Я вижу победу. Господь избрал меня.

— Он устал, — говорил один из командоров, нормандский рыцарь с лицом, изрубленным шрамами. — Годы не щадят никого.

— Нет, — возражал другой, гасконец, потирая переносицу. — Он не устал. Он смотрит в пустоту так, словно видит там армию. Это не усталость, брат. Это одержимость.

Орден, лишённый твёрдого руководства, начал делать ошибку за ошибкой. Филипп Красивый, человек без воображения, но с нюхом на слабость, нанёс удар. Король Франции, бледный, с лицом, похожим на восковую маску, носил простые одежды из тёмного сукна и не снимал перчаток, даже когда садился обедать. Он боялся грязи, предательства и — больше всего — чужой силы. Тамплиеры были сильны; значит, их следовало уничтожить.

Аресты начались на рассвете, в пятницу тринадцатого октября. Королевские сержанты, в кожаных куртках с вышитыми лилиями, выбивали двери командорств; братьев, не давая одеться, вязали и уводили в темницы. Жака де Моле взяли в Тампле. Он не сопротивлялся. Он стоял у окна, глядя на осенний двор, засыпанный жёлтыми листьями, и, когда сержанты вошли, повернулся к ним с отсутствующим выражением лица.

— Вы опоздали, — сказал он. — Я уже проиграл главную битву.

Ему не поверили.

Процесс тянулся годы. В каменных казематах, где со стен сочилась вода, а единственным светом был огонь факела, магистра допрашивали с пристрастием. Ему жгли пятки, выкручивали суставы, ломали пальцы. Он признавался во всём, что от него требовали, — в отречении от Христа, в поклонении идолу, в тайных пороках. Потом отрекался от признаний. Потом снова признавался. Он был сломлен, но не пытками. Зеркало, оставшееся в покоях магистра и попавшее в руки королевских дознавателей, сделало своё: в его тёмной глади де Моле видел не тюремные стены, а дворцы Востока, не палачей, а сарацин, склоняющихся перед ним. Он путал явь и видения, и следователи, люди простые и грубые, качали головами: магистр безумен.

На костре, объятый пламенем, де Моле проклял короля и папу. Толпа, собравшаяся на острове Сите, у подножия собора Нотр-Дам, затаила дыхание. Дым поднимался к серому небу, искры летели вверх, смешиваясь с первым снегом. Голос магистра, слабый, но внятный, разнёсся над площадью:

— Папа Климент, ты предстанешь перед судом Божьим через сорок дней! Король Филипп, ты — в течение года! Проклинаю вас и род ваш до тринадцатого колена!

Толпа загудела. Кто-то крестился, кто-то плакал. Пламя поднялось выше, охватило ноги, грудь. И тогда, уже задыхаясь, де Моле прошептал так, что услышали только ближайшие к нему сержанты:

— Оно показало не огонь… оно показало власть…

И умер. Мужчина потерял жизнь и орден. Зеркало же, изъятое из Тампля королевскими людьми, исчезло. Говорили, что его забрал в свою сокровищницу Филипп Красивый. Говорили, что оно ушло в подвалы Лувра. Говорили, что его выкрали тамплиеры, уцелевшие после разгрома, и увезли за море, на восток, в земли, где ещё помнили старых богов.

Никто не знал правды. Но с того дня зеркало стали называть не иначе как «Гнев Сварога». И те, кто знал о нём хотя бы понаслышке, старались не произносить это имя вслух.