Лир первый шаг

— Кто умеет читать, писать?

Руки подняли трое: я, Брэд и Тайна. Остальные — кто как, но почти никак.

Лилит кивнула, будто так и знала.

— Ладно, будем учиться. Вам дам почитать коекакие труды. А основным занятием для всех будет рунное письмо. Руны — это те знаки, что вы видели на плитах перед домом. Каждая имеет свой смысл, свою цель, за чтото отвечает. Есть магические руны — мы их пока не трогаем. Будем изучать древние. Те, что использовал народ Шер, исчезнувший ещё в незапамятные времена.

Мы склонились над жёсткой, шероховатой бумагой, которая под пальцами казалась почти наждачной. Тонкое перо противно скрипело, упрямо цепляясь за волокна, и будто нарочно срывалось с линии, не желая подчиняться, не позволяя вывести ни одну руну ровно и плавно. Мы снова и снова выводили одну и ту же руну — до дрожи в пальцах, до усталости в запястьях, до лёгкой злости на своё несовершенство. Время тянулось вязко, и казалось, что за окном уже не раз сменился день и ночь, пока мы набивали руку.

Лилит, наш строгий, но справедливый наставник, ходила между партами, словно тень — лёгкой поступью. Она терпеливо поправляла наши пальцы, не давая расслабиться, и шептала так тихо, что голос её был почти неразличим:

— Не дави. Руна — не клеймо. Она должна дышать.

В её словах было что-то убаюкивающее, почти магическое, как будто она умела не только учить, но и внушать терпение. Иногда она задерживалась возле кого-то дольше, ловко направляя руку, а иногда проходила мимо, бросив только взгляд.

А потом, уже у порога, обернулась и бросила, будто между делом, но слова её застряли в памяти, словно заноза:

— Пока вы не почувствуете Живу и не научитесь её направлять, для вас это просто значки. Бесполезные.

Никто не осмелился возразить. Мы переглянулись — у кого-то во взгляде промелькнула досада, у кого-то — упрямство. И всё равно снова водили пером, снова царапали бумагу, заставляя себя не давить, повторяя движения, будто заклинание. До самого вечера — до тех пор, пока глаза не начинали слипаться, а мысли не путались в голове.

Так и полетело время. Дни слиплись в один: бег по утренней прохладе, ледяное озеро, упрямые пни, торчащие из воды, дыхание по счёту — глубокое, размеренное, чтобы унять дрожь в мышцах. Плавные движения, похожие на ката, когда каждый жест повторяешь снова и снова, пока тело не запомнит их лучше разума. Руны, снова бег — будто круговорот, из которого не вырваться. Каждый новый день был похож на вчерашний, будто мы попали в петлю времени, где настоящее неотличимо от прошлого.

Нагрузка на наши юношеские организмы казалась поначалу небольшой, почти щадящей. Стоило только привыкнуть — и уже не было ни ломоты в ногах, ни одышки, только лёгкая приятная усталость. Совсем скоро физической усталости не будет, уверяли наставники. А моральной? Да какая может быть моральная усталость, когда каждый день открываешь для себя новый мир, когда всё вокруг — впервые, всё — загадка? Сердце билось чаще от предвкушения, чем от усталости.

Посиделки у нас в комнате перед сном стали обычным ритуалом, почти священным. Айна неизменно перед тем, как убежать к себе, целовала меня в щёку — быстро, почти невесомо, оставляя на коже ощущение тепла. Это был её способ пожелать спокойной ночи, и я к этому привык, как к чему-то само собой разумеющемуся.

Пока однажды я не повернулся неожиданно для неё — и поцелуй пришёлся в губы. В этот момент время будто остановилось. Она застыла на мгновение, замерла, не зная, что делать дальше. Всего на миг, но в этом взгляде, в этой растерянности уместилось всё: и испуг, и робкое любопытство, и что-то удивительно тёплое, почти весеннее. Я успел поцеловать её сам — осторожно, тихо, без напора, будто боялся спугнуть это хрупкое чувство. Даже в полумраке было видно, как она вспыхнула румянцем: щеки запылали, как будто кто-то поднёс к ним огонь, и Айна тут же, смущённо улыбнувшись, выскользнула за дверь, но её глаза блестели особенно ярко.

В тот вечер шушуканье за тонкой стенкой тянулось дольше обычного.

А Рен… Рен, которого Лея, также как и меня Айна каждый раз целовала в щёчку на прощание, готовился к завтрашнему вечеру. Я заметил, как он, когда думал, что никто не видит, тренировался: резко поворачивал голову и целовал стенку. Будто ловил момент.

Я не стал ему говорить, что видел. Не хватало ещё, чтобы Брэд начал над ним подшучивать. Пусть пока будет его маленькой тайной. А потом, со временем, расскажу всем — вместе посмеёмся.

Оказалось, что ему надо было еще тренироваться уворачиваться. Поцеловаться у него получилось, а вот уклониться от пощечины нет. Но спать он лёг довольный. С видом победителя. Ещё через день он успел перехватить руку Леи и поцеловать второй раз. Девушка надулась чтобы возмутиться, но передумала, чмокнула сама и убежала. Игра в поцелуйчики продолжилась.

Глава 9

Прошёл месяц. Мы стали крепче, выносливее, да и ловкость заметно выросла. Теперь, когда утренний холод ещё держался в траве, а солнце только-только пробиралось сквозь туман, мы уже стояли на старте. Я с детства занимался по советам отца, может быть, поэтому и получилось первым пробежать круг и не упасть в озеро. Правда, на следующем всё равно искупался — пеньки не прощали ошибок, и ледяная вода разом стирала самоуверенность.

— Не думай, что магу не нужна сила и выносливость, — говорил маленькому Лиру Брэд. — Кончится мана — придётся за меч взяться, а то и убежать. Ничего постыдного в этом нет. Лучше вернуться и отомстить, чем глупо погибнуть.

Эти слова давно засели в памяти — и каждый день здесь они обретали новый вес. Силовыми упражнениями мы тоже не пренебрегали. Самые простые: турник, отжимания, когда руки дрожат, а рубаха прилипает к спине, и только голос Торвина заставляет вытянуться в последнем повторении. Ещё перетаскивали на шесте вёдра с водой — тут и устойчивость, и равновесие тренировались. Иногда казалось, что ноги больше не выдержат, а плечи горят, но именно в такие минуты появлялось упрямство, которого раньше не было. Торвин обещал, что однажды мы с вёдрами наперевес будем бегать по озеру. Но пока мы и без них постоянно падали: пеньки были узкие и скользкие, и каждый промах оборачивался очередным плеском.

Через два месяца мы бегали не три круга, а десять — с каждым разом всё быстрее, всё увереннее, хотя поначалу казалось невозможным выдержать и половину.

Как выяснилось, еду готовила одна семейная пара. Точнее, готовила женщина преклонного возраста, а её муж, самый настоящий дед, занимался остальными хозяйственными делами. В редкие свободные минуты мы пытались им помочь, но и старушка, и старичок тут же прогоняли нас:

— Отдыхайте, внучки, лучше тренируйтесь, а нам работа такая в радость.

Сколько им на самом деле лет, я даже боялся предполагать. В них чувствовалась сила — не такая, как у наставников, а другая. Их взгляды были внимательными, но добрыми, а движения — неспешными, как у людей, которым некуда спешить. Такое же ощущение, только ещё ярче выраженное, внушал Брюс. Однажды я об этом задумался и решил, что это не просто так. Начал искать такую же силу в себе. И спустя четыре месяца постоянных тренировок нашёл.

Мне удалось уловить слабый оттенок чего-то нового — где-то внизу живота. По ощущениям — меньше маленькой искорки. Но я целую неделю наблюдал за этим чувством, и оно не исчезало. Это заставило поверить: да, это она. Жива.

— Наставник Торвин, можно спросить? — обратился я во время медитации.

Тот посмотрел на меня и кивнул, разрешая.

— Мне кажется, я её чувствую, — сказал я не совсем уверенно, но твёрдо.

Торвин сразу понял, о чём речь.

— Продолжайте заниматься. Лир, за мной.

Я поднялся, и мы вместе пошли ко входу в дом. Там, на таком же коврике, как и у нас, только с несколькими рунами, вышитыми по кругу, сидел Брюс. Торвин поклонился, я повторил его жест.

— Старший Брюс, Лир говорит, что почувствовал Живу, — произнёс Торвин.

Брюс глянул на меня:

— Показывай.

Я прикрыл глаза, задышал как учили и потянулся к искорке. Едва я ощутил её, Брюс приказал:

— Замри и открой рот.

Не думая, не отпуская Живу, я сделал, как сказали. В рот полилась горькокисловатая густая жидкость — немного, но язык и нёбо обожгло, как будто кто-то вылил туда жидкое солнце.

— Глотай, — последовал новый приказ.

Я проглотил. И вместе со своей искоркой — такой маленькой, тусклой — ощутил, как к ней по телу несётся цунами энергии. Что-то вонзилось в мою крошечную искорку, и она вспыхнула яркой звездой. Ощущения были слишком сильными: жар и холод одновременно, будто меня захватила буря изнутри.

Дальше я уже ничего не видел — потерял сознание.

Торвин подхватил меня и отнёс в дом, уложив в отдельной комнате на матрас. Вокруг которого были расставлены те самые горшочки с бутончиками.

Я летел по каким-то: не то трубам, не то каналам — скользил, крутился, проваливался в пустоты, словно частица, затерянная в гигантском механизме, где каждое движение было непредсказуемым. Пространство вокруг то сужалось, будто сдавливая меня невидимыми стенами, то вдруг раздвигалось, открывая бездонные тоннели, по которым я летел то вверх, то вниз. Вихри и завихрения несли меня, как листок по весеннему потоку. Скорость то бросала меня вперёд, заставляя сердце замирать в груди, то вдруг замедлялась, словно время само не решалось, стоит ли отпускать меня дальше. Всё это напоминало безумные американские горки, только без рельсов, без ремней безопасности и без возможности зажмуриться. Ощущение было такое, словно я мчусь, сквозь саму ткань Вселенной, через слои и границы, куда простому смертному заглянуть не дано. Вселенский масштаб происходящего ошеломлял: я терялся в этом хаосе, но в то же время чувствовал себя частью чего-то огромного, живого, неведомого.

И вот, в конце этого головокружительного путешествия, впереди вдруг промелькнула яркая точка — она росла, разгоралась, притягивала к себе с неумолимой силой. Я не успел испугаться — только ощутил, как меня подхватило неведомое ускорение, и в следующее мгновение я с оглушительной скоростью влетел... В сознание. Мир вокруг рухнул в привычные очертания: резким, болезненно чётким движением я распахнул глаза и увидел потолок — совсем близко, в чуть приглушённом, полутёмном свете. Сердце колотилось, а внизу живота разливалось удивительное, густое тепло, не просто приятное, а почти живое, пульсирующее, словно внутри поселился маленький очаг силы.

Я на секунду зажмурился, позволяя себе раствориться в этом ощущении, и почти сразу же без малейшего сопротивления погрузился в медитацию. На этот раз всё получилось настолько легко, что я удивился: дыхание сразу стало ровным, глубоким, я начал вбирать в себя потоки Живы — не воображая, как раньше, а ощущая их на самом деле. Я втягивал энергию, как учили, направлял её в свой невидимый резервуар, сжимал, уплотнял — и с каждым вдохом чувствовал, как внутри становится всё теснее. Высвобождал место под новую каплю, и так, шаг за шагом, микрон за микроном, моё вместилище росло, заполнялось, и вместе с этим росла моя внутренняя сила. Это открытие наполнило меня таким душевным подъёмом, что захотелось смеяться, кричать, благодарить весь мир за этот миг — но я просто лежал, позволяя себе впитывать это новое состояние. Время исчезло, растворилось — я не знал, сколько пролежал так, но это уже не имело значения. В какой-то момент пришло ясное, почти физическое ощущение: всё, предел на сегодня достигнут, не стоит брать больше — и я отпустил контроль.

Свободная энергия разлилась по телу, словно свежий горный воздух, наполняя каждую клетку бодростью и лёгкой дрожью. Я раскрыл глаза — мир стал чуть ярче, чётче, будто кто-то поправил фокус линзы, — и сел, чувствуя себя обновлённым. В тот же миг еле успел поймать горшок с бутончиками, который кто-то зачем-то поставил мне на живот. Быстрое, ловкое движение, совершённое одними рефлексами, удивило меня самого — раньше такого не было. Я вдруг понял: вся теория управления телом, которой меня учили в Долине, теперь наконец обрела смысл. Вот теперь начнётся настоящая практика.

В этот момент до меня донёсся резкий запах — сперва я даже не поверил, что он исходит от меня. Оглядевшись, понял: в комнате, кроме меня, вонять было некому. Я был одет в костюм Адама, а вместо фигового листочка — какая-то жалкая, грязная тряпочка, едва прикрывающая срам. Всё тело было покрыто маслянистым, серым налётом, словно меня вываляли в чём-то мерзком и липком. Подстилка, на которой я лежал, превратилась в грязную тряпку. Мыться надо было срочно — но как показаться кому-то в таком виде? В этот момент дверь тихонько приоткрылась, и в проём заглянул Торвин. Хорошо, что не Лилит, не кто-то из девчонок — наставник окинул меня взглядом, довольно кивнул и неторопливо запустил в мою сторону маленький, но очень шустрый воздушный вихрь. Он облетел меня со всех сторон, заставив сжаться и хихикнуть от неожиданной щекотки, собрал грязь и мгновенно вылетел в окно, унося с собой зловоние и остатки липкой субстанции. Я ощутил огромное облегчение — теперь бы ещё в баньку...

Торвин, словно прочитав мои мысли, бросил мне ворох чистой одежды. — Одевайся и бегом в баню! — велел он. Я только и успел подумать: кто же меня раздел? Впрочем, сейчас это было уже неважно — впереди меня ждала новая ступень испытаний.

Глава 10

По пути из дома я никого не встретил — лишь видел свет в комнате занятий: дрожащий, чуть золотистый, он бился на полу, как пойманная в ладонь птица. В этот поздний час, когда воздух уже остыл, а ночь обволакивала дом, казалось, весь мир сжался до тропинки под ногами — и до этого тёплого квадрата света. «Как удачно получилось», — мелькнула мысль, лёгкая, как вздох. Всётаки полностью убрать запах магический вихрь не смогб.

Торвин довёл меня до бани, шагал рядом — молча, только плечо иногда касалось моего плеча, будто для поддержки. В предбаннике он кивнул и передал меня старичку, который стоял у самой двери с видом человека, давно привыкшего ждать. Дедок был жилистым, даже мускулистым: небольшой рост и огромная ширина плеч складывались не в комичность, а в силу — будто он всю жизнь носил на плечах крышу этого дома и она ему не мешала. Кожа его была сухая, как береста, но на руках — перекаты мышц, живых и крепких. На нём висела простыня, словно тога у римлян.

— Раздевайся, обливайся и в парную, милок. Распарим твои косточки, — голос у него был хриплый, но крепкий, как старый дуб.

— Да, дедушка, — с уважением сказал я и почемуто понастоящему почувствовал это слово — как будто не просто отвечал из вежливости, а признавал в старшего, учителя.

До этого мы все видели его в бесформенной одежде, висевшей как незнамо что. Под ней было непонятно, кто это: сутулый ли старик, или просто призрак среди тёмных углов. А теперь он будто сбросил эту мешковатую личину, и передо мной стоял Воин — именно так, с большой буквы. Не молодой, а древний, вросший в землю, как дуб. В его взгляде было чтото спокойное, тяжёлое, и я вдруг представил, что если бы в этот момент на пороге возник враг — дед не стал бы кричать или убегать, он просто встал бы между нами и выдержал любой удар.

— Меня зовут Хрез, — сказал дедок неожиданно серьёзно.

— Кхекхе, не путать с хреном, — добавил он, и в голосе заскрипела старая, добрая насмешка.

— Тут захочешь — не спутаешь, — пробормотал я, пытаясь улыбнуться, хотя внутри почемуто стало не по себе. Его леща моя голова точно не выдержит — промелькнуло, и я поспешно опустил взгляд, чтобы не выдать смущения.

Я забежал в парную и уселся на средний полок, чувствуя, как под кожей дрожит усталость. Следом вошёл дед с ведром замоченных веников: изпод крышки тянуло терпким, пряным запахом, каким в детстве пахли только большие летние бани и ночь за окном.

— Ложиська, милок, на спину. Очень теребуньку твою рассмотреть хочу. Моя Герха очень их жарить любит, и не только, — прокряхтел он, и в этот момент вся напряжённость рассеялась — я даже хмыкнул, не зная, то ли смутиться, то ли рассмеяться.

Я лёг, изо всех сил стараясь прикрыть самое дорогое для каждого мужчины, натянув на себя остатки скромности.

— Э, нет. Руки вдоль тела положи, чтоб теребуньку видно было.

Я вытянул руки по швам, понимая, что Хрез просто шутит, но от этого не становилось меньше волнения — как будто перед экзаменом. Сколько времени мы гадали, как зовут старичка со старушкой, а тут — бац — и узнал. Неожиданно, обыденно, как будто всю жизнь знал, просто забыл спросить.

Достав из ведра два веника — не то из какихто ветвей, не то из трав, — дед стал водить ими по моему телу. И вот тут весёлость из его голоса ушла — движения стали точными, уверенными, как у человека, много лет делавшего свою работу молча, без лишних слов.

— Чего лежишь, щуришься? Зенки закрой и внутрь себя ступай. Да про дышку не забывай, — уже не шутливо, а ровно сказал Хрез, начиная делать круговые движения. Его ладонь легла мне на грудь — крепко, поделовому, и я вдруг почувствовал, как на миг исчезает весь внешний мир, остаётся только шелест веников да горячий, липкий пар, волнами накрывающий лицо.

Я не ответил, а последовал его совету — погрузился в медитацию. По моим ощущениям, это был единственный способ хоть немного снизить нарастающую боль: она росла, будто ктото медленно сжимал мои кости в огромных железных тисках. Казалось, все кости внутри тела нестерпимо ныли и стонали, будто вотвот треснут. Мне даже чудилось, что под воздействием веников скрипит весь мой скелет — иногда звук был почти слышен, как тугая верёвка, натянутая до предела.

Я дышал, впитывал Живу и сжимал её, как и в комнате при пробуждении: вдох, задержка, выдох — каждое движение, как удар сердца, всё глубже. И снова потерялся во времени — не было ни минут, ни часов, только боль, пар, скрип костей и гдето далекодалеко — голос Хреза, ровный, упрямый, как стук молота по наковальне.

Вновь резервуар перестал сжиматься, и энергия хлынула в тело — но на этот раз не бесцельно, а заполняя скелет. Мне почудился громкий треск костей — в тот момент, когда поток достиг пика: будто внутри меня переломился лёд, и вода рванулась наружу. Но вместо боли, которая всё это время терзала меня, я вдруг почувствовал неимоверное блаженство. Будто каждая косточка, каждый сустав наконец встали на своё место, и мир стал чуть тише, чуть яснее: дыхание стало лёгким, тело — чужим, обновлённым, словно я вылез из старой, облезлой шкуры.

Хрез хмыкнул, чуть улыбнулся краем губ:

— Неплохо. Путь укрепления скелета пройден. Я его пять лет проходил, глотая разную бурду, а здесь — раз, и всё,

— и в голосе прозвучала не то зависть, не то уважение, будто он впервые увидел во мне не мальчишку.

— Иди обмойся, охальник, а то ишь удумал, с теребуньки стрелять, если сейчас моя придёт будет нам, по куполам. Потом назад — в обычном пару посидим.

Выскочив в предбанник обнаружил там Торвина, он ничего не сказал, лишь вновь прошёлся воздушным вихрем по телу.

В тот вечер мы парились ещё часа два. Дед больше не шутил, а говорил ровно, короткими фразами: как дышать, когда вдыхать Живу, как не цепляться за боль, а пропускать её сквозь себя. И я слушал. Впервые за долгое время я не думал о том, как и что мне делать. Просто слушал, чтобы учиться держать новую силу.

А потом я нашёл чистую одежду в предбаннике, оделся и пошёл в свою комнату . Рен и Брэд уже спали. Я осторожно, чтобы не разбудить уставших ребят, лёг на своё место и уснул, едва голова коснулась подушки.

***

— Лир, ты где был? Что произошло? Тебе удалось почувствовать Живу? — Я ещё глаза не раскрыл, а меня уже завалили вопросами. Рен с Брэдом стояли надо мной, как неизбежность. Над домом молотил гонг.

— Привет, ребята, всё расскажу, но не на бегу же. И давайте, когда все соберутся, чтобы не повторять.

Я подскочил, шустро одеваясь, и выбежал из дома. Солнце ещё не поднялось над деревьями, но уже собиралось. По небу плыли кучерявые облака. Утренняя свежесть приятно бодрила. Возле умывальников на меня налетели девчонки. Пришлось им пообещать то же самое. Умывшись, мы побежали — снова четвёрками. Я двигался сзади, полностью сосредоточенный. Торвин, следуя за мной, давал советы:

— Дыши. Когда выдыхаешь, пробуй из резерва вытолкнуть Живу. Что тебе сейчас нужнее — ноги! Вот в них и толкай.

Я старался, но пока не получалось. Думаю, что не скоро получится. Чтобы провести энергию, нужны каналы, а их нет. Никаких пока нет — даже в зачаточном состоянии. Но лиха беда начало.

Эффект от «пробуждения» был, и немалый. Я совсем не устал и ни разу не упал на пеньках. Когда пробежали десять кругов, никто не смотрел на меня как на врага народа. Завидовали, конечно, все, но это была белая зависть. Больше радовались за меня и тому, что наконец-то хоть у кого-то получилось. Значит, всё не зря, и у них тоже получится.

— Ребята, девчата, — начал я рассказывать, когда уселись завтракать, — вначале я почувствовал какую-то странную силу от Брюса, потом что-то похожее заметил и у Хреза с Герхой. Стал присматриваться и искать в себе. Несколько месяцев искал — и нашёл. Вот здесь, — я опустил руку вниз и приложил к животу, — копится Жива.

— Кто это — Хрез с Герхой, слуги? — спросил Брэд.

— Ты не вздумай при них так сказать. Они тут никакие не слуги. Я думаю, что эти старички покрепче наших воинов-магов будут.

— Да ну, — протянул Рен.

— Ну да. Пошли, а то и так задержались, — сказал я внимательно слушавшей меня молодёжи и первым поднялся из-за стола.

Когда расселись медитировать на плитах, а поднявшийся ветер стал играть нашими волосами, к нашей четвёрке подошёл Брюс. Мы даже из положения сидя умудрились поклониться. Он только махнул рукой, показывая, что видит: достаточно. Проявили уважение — и хватит на сегодня.

— Лир, — обратился он ко мне, — поздравляю с пробуждением. Это первый важный шаг. Теперь следуй по пути тела. Ты уже укрепил кости скелета, теперь тебе нужно заняться мышцами и сухожилиями, затем внутренними органами, потом кожей, потом головой, а в самом конце идёт костный мозг. Держи и сразу выпей. — Он протянул деревянный флакончик. — На медитации продолжай увеличивать резерв. После этого тобой займётся Хрез, — сказал напоследок Брюс, забрал пустой флакончик и ушёл в дом.

А я, погрузившись в свой внутренний мир, ощутил источник и то, как по телу разливается энергия. Через два часа, сжимая энергию и наполняя резервуар до предела, я заметил, что Жива стала поступать в обычном объёме. Скорость наполнения замедлилась.

Когда закончили медитировать и стали собираться на пробежку, я постарался хотя бы примерно понять прогресс. Что-то около десяти процентов. Не быстро, но и не медленно.

Бегая, продолжил направлять Живу в источник. Если и был эффект, то совсем мизерный. «Наверное, на плитах возле дома что-то помогает», — решил я и стал, как советовал Торвин, выплёскивать энергию на выдохах в ноги.

Вновь я прибежал сухим, но последним. Приятные глазу полушария Айны прыгали передо мной. Пришлось отвлечься от них, а то одна штуковина стала мешать. Да и неудобно будет перед девчонками.

На обеде я продолжил объяснять, как смог прорваться. Рассказал про баню.

— Это и нас он парить будет? — испугалась Тайна.

Девушки все как одна покраснели. Хорошее у них воображение.

— Думаю, вами Герха займётся. Она тоже владеет Живой.

Все как одна облегчённо выдохнули, поверив мне.

Пообедав, я собрался пойти искать Хреза, но он сам ждал меня на выходе из избы-едальни.

Махнул рукой, чтобы я следовал за ним, и повёл меня в лес. Я послушно шагнул за Хрезом, чувствуя, как уходит в прошлое уют полутёмной избы. Воздух снаружи был прохладен, пахло влажной землёй и хвоей, где-то далеко кричала птица. Мы углубились в чащу, под ногами мягко пружинил мох.

На маленькой полянке, таившейся среди густых зарослей, был оборудован полигон: врытые в землю столбы и пеньки, сколоченные бревенчатые стены, кое-где укреплённые корнями и ветками. Сшитые из потемневшей кожи чучела висели на перекладинах, и, когда налетал ветер, они вполоборота раскачивались, будто оживали на короткое мгновение. Всё здесь было покрыто слоем пыли и смолы, в воздухе витал терпкий запах хвои, а между стволами деревьев тянулись длинные, зыбкие тени, будто вся поляна дышала настороженной тишиной.

Хрез подвёл меня к стойке с оружием — на ней в ряд лежали копья, дубинки, даже пара щитов, сбитых наспех. Он задумчиво почесал бороду, прищурился, словно выбирая не только оружие, но и мою судьбу, и наконец протянул мне длинное копьё:

— Вот это должно по руке подойти.

Я взял копьё — тяжёлое, чуть шероховатое от множества зарубок на древке, длиной не меньше двух метров, с трёхгранным, злым на вид наконечником. На дереве извивались по кругу выжженные руны: теперь, когда я взглянул внимательнее, сумел различить некоторые из них — они слабо мерцали изнутри, будто отзывались на присутствие Живы. Оружие в руке лежало неожиданно удобно, как продолжение тела.