
Полная версия:
Общая версия
Он нашарил фонарь, включил и посмотрел на часы. Было начало девятого. Подъем он проспал, впервые с тех пор, как сам стал его объявлять. Мониторы над пультом стояли черные, мертвые, в них отражался луч фонаря. Бур щелкнул тумблером камеры, потом другим. Ничего не произошло.
Генератор стоял в соседней каморке, за железной дверью. Бур открыл ее и сразу почувствовал запах: остывший металл, соляра и что-то еще, кислое, горелое. Генератор был холодный. Он открутил крышку бака и посветил внутрь. На дне блеснула тонкая пленка, и больше ничего. Канистры, которые вчера стояли у стены в два ряда, исчезли все до одной. На бетоне остались только темные круги, там, где они протекали. Каморка была в трех шагах от его матраса. Значит, ночью они возвращались, ходили мимо него, спящего, носили канистры, и он не проснулся. Он, который на зоне просыпался от шороха чужой руки у тумбочки. Бур посветил на щиток у стены и увидел еще одно. Толстый кабель, который шел от генератора к пульту, был перерезан у самого щитка, аккуратно, кусачками, и концы разведены в стороны, чтобы не замкнуло. Даже если бы в баке оставалась солярка, до пульта не дошло бы ни вольта. Кто-то позаботился об этом отдельно, без спешки, зная, где резать.
Бур постоял над пустым баком. Потом закрыл крышку, аккуратно, до щелчка, как будто от этого что-то зависело.
Рация лежала на пульте, там, где он ее оставил. Он взял ее, нажал тангенту и позвал Сыча. Рация ответила шипением. Он позвал Лопату, потом катер, потом снова Сыча, уже громче. Шипение не менялось. Бур положил рацию и заставил себя не трогать ее больше. Если человек зовет третий раз, значит, он уже знает ответ и просто не хочет его слышать.
Оставался селектор. Старый пульт, который он перебирал своими руками, питался не только от генератора. В углу подвала стоял ящик с аккумуляторами, Бур сам подключил их на всякий случай. Стрелка вольтметра на ящике стояла чуть выше середины. На громкую связь этого хватит на день, может, на два, если говорить коротко. Если болтать, не хватит и на день.
Он решил пока не говорить ничего.
По железной лестнице он поднялся в административный корпус, стараясь ступать бесшумно, хотя знал, что шуметь некому. Коридор первого этажа был пуст. Дверь в дежурку стояла открытой. На полу посреди дежурки лежала рация Сыча, вернее, то, что от нее осталось. Корпус был расколот, антенна вывернута, плата растоптана каблуком в зеленое крошево. Рядом валялся окурок «Примы», затоптанный тем же каблуком. Бур присел на корточки и долго смотрел на этот окурок.
Наружная дверь корпуса была приоткрыта, и в щель тянуло морем. Бур подошел к ней сбоку, как учили на зоне подходить к любой двери, и выглянул. Двор администрации был пуст. Калитка в жилую зону стояла настежь, цепь висела на столбе. От склада через весь двор тянулась широкая полоса, где волокли мешки. Упиралась она в пустой причал. Катера не было. На серой воде у причала переливалось радужное пятно солярки.
Он закрыл дверь и задвинул засов. Сделал это раньше, чем успел подумать, так же, как когда-то на воле запирал за собой дверь кабинета. Потом поднялся на второй этаж и встал у окна, сбоку, за рамой.
Через несколько минут через открытую калитку в административный двор вошли двое. Первым шел мент, за ним Мох. Мент шел не торопясь, глядя под ноги, на полосу волока, и время от времени останавливался. У причала он постоял, потом присел и потрогал воду рукой. Потом пошел вдоль берега, разглядывая песок. Мох шел за ним на два шага позади, как ходил когда-то за Буром.
Потом они повернули к корпусу.
Бур отступил от окна в глубину комнаты. Внизу хлопнула о засов дверь, раз, другой. Мент стучал кулаком, тяжело, редко, с паузами. Так стучат в двери, за которыми кто-то есть и знает, что это стучат к нему.
— Эй, — сказал мент негромко, почти не повышая голоса. — Есть кто живой? Открывай, разговор есть.
Он подождал и постучал снова, так же редко и тяжело.
— Если кто есть, лучше открой сейчас, — сказал он все так же негромко. — Сейчас поговорим по-хорошему. Потом будет по-другому, я тебе обещаю.
Бур стоял не дыша. Сердце у него било в горло, и он чувствовал, как под бушлатом по спине течет пот. Десять лет он не боялся ни конвоя, ни кума, ни ножа в промзоне. А сейчас стоял за запертой дверью собственного корпуса и боялся, что мент услышит, как он дышит.
Этот стук он знал: так стучали опера в девяносто седьмом, в шесть утра, в дверь его квартиры. Он тогда открыл сам, потому что не привык прятаться. Сейчас он прятался, и от этого было хуже, чем от страха.
Мент постучал еще раз, потом обошел корпус, подергал решетки на окнах первого этажа и вернулся к Моху. Они постояли, что-то сказали друг другу, Бур не разобрал что. Мох поднял голову и посмотрел прямо на окно второго этажа, и Бур замер. Мох смотрел долго, щурясь от ветра, потом отвернулся. Мох, который возил его десять лет назад, который знал его походку, его кашель и его привычку стоять у окон сбоку. Мох, который первым дал против него показания. Бур подумал, что если кто наверху и узнает его по тени в окне, то именно Мох. Они ушли обратно через калитку. Бур выждал в глубине комнаты, прежде чем снова подойти к окну.
В подвале он сел на табурет перед мертвыми мониторами и первым делом, по зоновской привычке, проверил полку: на зоне дольше держится тот, кто знает, сколько у него осталось, а не тот, кто надеется. Банок стояло восемь, хотя вчера их было восемнадцать, это он знал точно, потому что из двадцати съел две и каждую отметил. Блока дорогих сигарет, подарка Илюхи, тоже не было.
Он вспомнил Сыча у пульта, ночью, руки в карманах, тот самый взгляд на тумблеры и на кабель, уходивший в стену. Теперь Бур знал, куда смотрел Сыч. Вспомнил и холщовую сумку у Сыча на плече, которую Бур тогда видел и на которую не обратил внимания. Пока Лопата говорил о деньгах и шторме, Сыч стоял у полки. Пока Бур раскладывал доллары, Сыч стоял у полки. Бур сидел к нему спиной.
Сыча он выбрал сам. Тот подошел к нему в курилке, без подсказки, без просьб, и Буру это понравилось. Значит, и ошибся он сам, винить тут было некого. Бур повторил это про себя дважды, как повторяют приговор, чтобы запомнить. Мысль о том, что Сыча мог кто-то к нему подвести, пришла и ушла. Подвести к Буру человека на зоне было некому: там он сам решал, кого к себе подпускать.
Сумка с деньгами лежала под матрасом, где он ее оставил. Он вытащил ее и расстегнул. Денег было столько же, сколько вечером, ни пачкой меньше. Бур посмотрел на доллары, перетянутые аптечными резинками, и засмеялся. Смех вышел хриплый и короткий. Денег у него было больше, чем у всех девятерых наверху, вместе взятых. На эти деньги на острове нельзя было купить ни банки тушенки, ни литра солярки. Ни одного слова по рации. Странно было другое. Сумку, где денег оставалось больше, чем он отдал, не тронули, а склад вынесли подчистую, до последнего мешка сухарей, хотя на материке за эту тушенку никто не дал бы и бутылки. Бур решил, что сумку не взяли, потому что она лежала под ним, а склад вынесли по-лагерному, из жадности: что плохо лежит, то твое. Другого объяснения он искать не стал.
Потом смех кончился, и пришло другое. Сначала стало тяжело дышать. Воздух в подвале сделался густым, его приходилось проталкивать в грудь силой. Потом заколотилось сердце, часто и неровно, и вспотели ладони. Стены подвала подались к нему, низкий потолок опустился, и Бур почувствовал то, чего не чувствовал десять лет. Он почувствовал, что его заперли. Не конвой, не суд, не кум, а он сам, своими руками. На острове, откуда за все время никто не ушел.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

