Читать книгу Общая версия (Олег Александрович Палёк) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Общая версия
Общая версия
Оценить:

4

Полная версия:

Общая версия

Над стойкой бара висел телевизор, и там без звука показывали новости. Какой-то американец в черной водолазке держал в руке плоский телефон без кнопок, и Илья кивнул на экран.

— Узнаешь компанию? — спросил он негромко. — Ты в девяносто пятом велел мне купить их бумаги. Все тогда смеялись, говорили, они покойники, а ты уперся. Сейчас они показали вот это, и бумаги выросли примерно в пятьдесят раз. Все лежит на «Марлин Холдингс», как и лежало, я ничего не трогал.

Он достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок и положил на скатерть рядом с тарелкой Бура. Бур развернул его и увидел одно число, написанное от руки аккуратным Илюхиным почерком. Бур посмотрел на это число и сложил листок обратно.

— Это твоя доля, Витя, — сказал Илья. — Вся, до цента. Я свое тоже взял, ты не думай, я не святой. Возьми и уезжай. Купи дом у моря, где тепло, где тебя никто не знает. Живи. Ты свое отсидел.

— А они? — спросил Бур.

— А их оставь. — Илья не повысил голоса, он вообще никогда его не повышал. — Я знаю, о чем ты думал все эти десять лет. Не надо, Витя. Правда утопит всех. И их, и тебя, и тех, кто над ними, а там наверху такие люди, что от них даже на Кипре не спрячешься.

Бур отвернулся к окну, где по черной реке шел буксир с огнями. Он думал, что Илюха прав, как всегда был прав. Он и в девяносто третьем был прав, когда говорил, что нефтебазу брать не надо. Бур тогда его не послушал и отправил на Кипр, держать офшор и остыть. Илюха остыл, он вообще умел остывать. За четырнадцать лет он ни разу не напомнил Буру о том, что было между ними тогда. Об этом Бур думать не стал.

— Мне не деньги нужны, — сказал он наконец. — Деньги ты правильно сохранил, спасибо. Но я десять лет не за деньги сидел. Я хочу, чтобы они сказали. Сами, своими словами, все девятеро. И подписали, как тогда подписывали против меня. Пока они не скажут, я отсюда никуда не уеду.

Илья посмотрел на него долго и внимательно. Так смотрят на больного, про которого доктор уже все сказал.

— Сына видел? — спросил он вдруг, совсем другим голосом.

— Видел, — ответил Бур. — Один раз, на свидании, ему тогда восемь было. Сейчас пятнадцать. Я его на улице не узнаю, Илюха, и он меня не узнает. Пусть сначала они скажут, а потом я к нему приду. Не раньше.

— Ты не изменился, — сказал Илья и подозвал официанта.

Расплатился Илья пластиковой карточкой, и Бур впервые в жизни увидел, как платят без денег. Официант унес карточку на подносе и принес обратно с чеком. Бур проводил ее глазами и подумал, что за десять лет мир научился многому. Слова Ильи он принял за похвалу.


Илья пришел через три дня, вечером, на съемную квартиру. С собой у него была бутылка и толстая папка под мышкой. Бур спал на полу у батареи, по-прежнему, и открыл ему в майке и в лагерных штанах. Илья поставил бутылку на стол, папку рядом и сел, не снимая пальто.

— Я думал, Витя, — сказал он. — Три дня думал. Отговорить тебя я не смогу, это ясно. Значит, лучше я помогу, чем ты наделаешь глупостей один. Хочешь правды — будет тебе правда. У меня есть люди в архивах, есть люди в налоговой, бумаги поднимем все, какие остались. Деньги не вопрос, деньги твои. Вопрос в том, где и как.

Он открыл папку, и там были копии протоколов, выписки, справки, письма. Бур листал их и чувствовал, как у него холодеют пальцы. Девяносто седьмой год лежал перед ним на столе, весь, с подписями.

— Их надо собрать вместе, — сказал Бур, не поднимая головы от бумаг. — Всех девятерых. И чтобы никуда не делись, пока не скажут. Чтобы ни адвокатов, ни звонков, ни охраны.

— Это остров нужен, — пожал плечами Илья. — Или что-то вроде острова. Только где ты его возьмешь?

Остров у Бура был. Он видел его в девяносто шестом с палубы танкера, когда сам гонял солярку на северные точки. Серые бараки на голом берегу, вышки, проволока, водонапорная башня. Капитан тогда сказал ему, что это колония и что оттуда за все время никто не ушел. Потом колонию закрыли, это Бур узнал уже на зоне, от этапника, который там сидел.

— Большая Луда, — сказал он. — ИК-17, закрыта. Там все есть: и бараки, и проволока, и вышки. И оттуда не уйдешь.

Илья улыбнулся, впервые за весь вечер.

— Ты всегда все придумывал сам, Витя, — сказал он и налил по второй.

Потом Илья достал записную книжку в кожаном переплете и попросил назвать всех девятерых. Бур называл фамилии, а Илья записывал их столбиком, аккуратно, по одной на строку. Против каждой он ставил маленькую галочку, когда Бур объяснял, кто это и что сделал. Над фамилией Мохова он задержался и поднял глаза. Бур сказал, что Мох тоже, без Моха никак, Мох первым дал показания. Илья кивнул и поставил галочку.

С того вечера план был его. Бур рисовал схемы, прикидывал людей, банки, литры солярки. Текст для селектора он писал на тетрадном листке и перечеркивал раз десять. Илья доставал бумаги, деньги и катер, но решал все Бур. Илюха ни разу с ним не поспорил.

Людей он тоже набрал сам, и в этом был уверен еще больше, чем в бумагах. На зоне его знали. Первые годы он прожил так, что о нем заговорили еще до того, как он сам кого-то запомнил. Он не стучал куму и не пошел в хозбанду. Не просил свиданий и ни разу не дал себя нагнуть. Три раза сидел в ШИЗО и выходил оттуда таким же, каким входил. Слово Бура стоило больше, чем чужие деньги, и это знали все, от смотрящего до последнего шныря.

Лопату он когда-то вытащил из истории, которая для Лопаты могла кончиться в лучшем случае больничкой. Лопата это помнил и вышел зимой, раньше Бура. Малой и Гвоздь были Лопатины люди, молодые, тупые и злые. Как раз для катера и для черной работы. За них поручился Лопата, и этого Буру было достаточно. Когда Бур рассказал Лопате, что за работа, тот помолчал, а потом спросил только одно: «Мокрого не будет?» Бур ответил, что не будет. Ему эти люди нужны живыми, все девять, и живыми они должны уехать с острова. Мертвый ничего не подпишет и ничего не скажет. Лопата кивнул и больше об этом не спрашивал.

Сыч подошел к нему сам, в курилке, в последнюю зиму. Сел рядом на корточки, закурил, помолчал.

— Слышал, ты весной выходишь, — сказал он тогда, глядя в сторону. — Я позже выйду, летом. Если будет работа, найди меня. Мне все равно какая.

Буру понравилось, что Сыч не спросил, что за работа. Ему понравилось и то, что Сыч пришел сам, без чужой подсказки и без просьб. Таких людей на зоне мало, и Бур их ценил. Он записал Сычу адрес Илюхи, и летом Сыч позвонил по этому адресу первым.


Ночью Бур проснулся от шагов на лестнице. Он лежал на матрасе у пульта, в бушлате, и сразу сел, нащупав под подушкой нож. Свет в бараках он выключил в двадцать два ноль-ноль, как обещал. На мониторе с камеры на крыше было черно. В проеме показался фонарь, за ним Лопата, а за Лопатой бесшумный Сыч.

— Не спишь, Бур? — спросил Лопата и сел на табурет, не дожидаясь приглашения. — Базар есть. Пацаны на катере на измене, и я, честно скажу, тоже. Вчера ихний на башню лазил, а с нее весь остров как на ладони. Мент по периметру шныряет, колючку щупает, на вертухаев наших смотрит. А сегодня кто-то из них папки жжет и орет. Они не чалятся, Бур, они шмон ведут.

— Пусть шманают. — Бур не убрал нож, только положил его на колено. — Ничего они не найдут.

— А если найдут? — Лопата наклонился к нему, и от него пахнуло перегаром и соляркой. — Нас четверо, их девять, и мент среди них. Спалят — всем по новой срока намотают, а ты у них паровозом пойдешь. Мы не соскакиваем, ты не думай, досидим до конца, как подписались. Только расчет давай сейчас, пацанам спокойнее, когда бабки в кармане. И погода портится, Малой по рации слышал, на завтрашнюю ночь шторм обещают. В шторм на катере хоть знать, за что болтаешься.

Бур посмотрел на Сыча, который стоял у пульта, сунув руки в карманы, и молчал.

— А ты что скажешь? — спросил его Бур.

— Деньги в сумке, Бур, — ответил Сыч спокойно, без нажима. — Днем раньше, днем позже, тебе какая разница? А людям спокойнее. Спокойные люди глупостей не делают.

Бур думал недолго. Откажешь, и они все равно уйдут, только без денег и с обидой. А обиженный зэк хуже голодного. Заплатишь, и они повязаны словом. На зоне тот, кто платит в срок и не жмется, получает больше, чем тот, кто держит деньги до последнего. Доброты в этом не было никакой, одна выгода, и она всегда себя оправдывала. Он всю жизнь так делал и ни разу не прогадал. Был, правда, девяносто седьмой год, но там дело было не в деньгах.

Он встал, вытащил из-под матраса спортивную сумку и расстегнул молнию. Пачки долларов лежали в полиэтилене, перетянутые аптечными резинками. Бур отложил вторую половину, четыре равные доли, и разложил на пульте, рядом с тумблером «Клуб».

— Это за всех четверых, — сказал он. — Это вторая половина, больше не будет. Досидите до катера, как договаривались. Слово.

— Отвечаю, Бур, — сказал Лопата, сгребая пачки за пазуху.

Лопата взял за себя и за Малого, Сыч за себя и за Гвоздя. Свои пачки Сыч сунул в карман, не развязывая резинок. Он не смотрел на деньги. Он смотрел на пульт, на тумблеры, на рацию, на кабель, который уходил от генератора в стену. Бур заметил этот взгляд второй раз за два дня. И второй раз решил, что это у Сыча манера такая. Он, наверное, и на воле на все так смотрит.

Они ушли, лестница прогремела наверх, потом хлопнула дверь. Стало тихо, только стучал за стеной генератор. Бур застегнул сумку, сунул ее обратно под матрас и лег, не раздеваясь. Денег в сумке осталось больше, чем он отдал, и это его успокоило. Все шло по плану. «Еще два-три дня», — решил он, глядя в темный потолок. Пусть проголодаются, перегрызутся, пусть Ткач покричит, а мент побегает по периметру. Потом он сам поднимется к ним по теплотрассе, войдет в барак и сядет за стол. И тогда разговор пойдет уже не через динамик.

Глава 6 Опись


Склад оказался длинным кирпичным сараем без окон, с бетонным полом и полками вдоль стен. Тамара Павловна Кислицына стояла посередине с фонарем и светила на ящики по очереди. Фонарь Мох нашел в каптерке, вместе с запасной батарейкой. Мох снимал ящики с полок, ставил на пол, вскрывал верхний, показывал ей и ставил обратно. Она записывала. Писала она огрызком карандаша на обороте картонной обложки: другой бумаги не нашлось. Почерк у нее от холода выходил мелкий и угловатый.

Тушенки было шесть ящиков, по двенадцать банок в каждом. Сухарей четыре мешка, на глаз килограммов по десять. Крупы, гречки и перловки, три мешка. Чай плиточный, сахар песком, соль, десять банок сгущенки, две коробки галет и ящик свечей. Тамара Павловна сложила цифры в уме и проверила их, сложив еще раз в обратном порядке. Выходило, что девятерых этот склад прокормит две недели, если есть досыта.

— Две недели, — сказала она Моху, хотя он не спрашивал. — Ровно столько, сколько надо, чтобы мы не умерли и не разжирели. Кто-то очень хорошо посчитал.

Мох пожал плечами и снял с полки следующий ящик. Он вообще говорил мало, и с ним Тамаре Павловне было спокойно. Мох работал, как работают люди, привыкшие таскать чужое: ровно, не торопясь и не задавая вопросов.

— Это вы вчера на башню лазили? — спросила она, не отрываясь от записей.

— Я, — ответил Мох и поставил ящик на пол. — Николай велел. Оттуда все видно, Тамара Павловна. Остров маленький, кругом вода, земли не видать. А у дальнего причала катер стоит, белый, с рубкой.

Она записала и это, на полях, отдельно от продуктов: «катер у причала, белый». Привычка записывать все, что может понадобиться потом, у нее была с первого места работы. Тогда это была овощная база, и начальник воровал так, что она завела вторую тетрадь.

Про норму она решила еще утром, пока все спорили над хроникой. Банка тушенки на двоих в день, сухарей по горсти утром и вечером. Каша раз в день, чай без ограничений, сахару по две ложки. Сгущенку не трогать: это запас на крайний случай. Свечи выдавать по одной на барак, на вечер. Норма выходила скудная, но честная. При такой норме склада хватало на шестнадцать дней, на два больше, чем рассчитал тот, кто его набивал. Тамара Павловна любила, когда запас превышал потребность, и не любила, когда кто-то решал за нее.

Белоусов пришел к складу после обеда, посмотрел на ее записи и сказал, что норма занижена. Взрослым мужчинам при такой температуре нужно больше, это физиология. Он говорил вежливо, но тоном, каким разговаривают с подчиненными, которые забыли, кто здесь главный.

— Больше будет, когда я буду знать, сколько мы здесь просидим, — ответила Тамара Павловна, не поднимая головы. — Пока я этого не знаю, норма такая. Хотите больше, Станислав Игоревич, — пишите заявку. Я рассмотрю.

Белоусов открыл рот, и в этот момент из-за угла склада вышел Зуб. Он молча встал рядом с Мохом и стал смотреть на Белоусова. Так смотрят люди, которые ждут конца чужой речи. Белоусов посмотрел на него, потом на Моха, потом снова на Тамару Павловну. Сказал, что вопрос, безусловно, можно обсудить позже, и ушел.

— Правильно делаете, — сказал Зуб, когда шаги Белоусова стихли. — Дверь на ночь проволокой замотайте, я посмотрю чем. Замок я сбил, другого нет.

Он ушел так же тихо, как появился. Тамара Павловна посмотрела ему вслед и подумала, что Зуб помогает ей не из уважения к цифрам. Склад был единственным на острове местом, где лежала власть. Мент хотел, чтобы эта власть лежала у того, кто не станет с ним за нее спорить. Ее это устраивало. Спорить с ним она и не собиралась.

Вечернюю норму она раздавала в клубе сама, из ведра, черпая тушенку с разогретой кашей алюминиевой кружкой. Очередь выстроилась без всякой команды, так, как выстраивались когда-то за зарплатой. Белоусов подошел первым и взял свою кружку молча, глядя поверх ее головы. Липкин протянул миску обеими руками, перебинтованными полосками от простыни. Марина встала рядом и без просьбы начала раскладывать сухари, по три штуки на человека, и Тамара Павловна ей не помешала. Судья взяла свою порцию и вернула половину сухарей обратно в мешок, сказав, что столько ей не съесть. Зуб подошел последним, как подходят офицеры в хорошей части, когда рядовые уже поели. Тамара Павловна отметила это и положила ему ровно столько, сколько всем.

Ткач пришел под вечер, когда она уже заматывала дверь проволокой. Он стоял поодаль, обхватив себя руками, и его заметно трясло. На нем были роба и два одеяла поверх. Лицо у него было серое и мокрое, несмотря на холод. Днем он сжег свою папку в печке клуба и кричал, что ничего не подпишет. Потом Белоусов и Липкин долго говорили с ним у печи. Объясняли, что без девяти подписей не уедет никто. Ткач послал обоих так, что даже Мох поднял голову.

— Тамара Павловна, — сказал Ткач сипло. — У вас сахар есть. Дайте горсть. Я верну, когда выберемся, честное банкирское.

Она знала, отчего его трясет. В девяносто восьмом, после банкротства, он полгода приходил в их контору занимать деньги. Уже тогда от него пахло так, как пахнет сейчас. Тамара Павловна размотала проволоку, вошла на склад и отсыпала ему в кружку сахару, вдвое против нормы. Записала в опись отдельной строкой: «Ткачу, сверх нормы, по состоянию здоровья».

— Спасибо, — сказал Ткач и посмотрел на кружку так, будто в ней было что-то другое. — Вы одна тут нормальная, Тамара Павловна. Вы хоть знаете, сколько всего у нас осталось.

Последним, уже в темноте, к складу подошел Сазонов. Он долго мялся, переступая с ноги на ногу, потом поблагодарил ее за утреннее. Сказал, что она его, можно сказать, спасла и что он этого не забудет.

— Я не вас спасала, Геннадий Сергеевич, — ответила Тамара Павловна, затягивая проволоку плоскогубцами. — Я дату спасала. Дата была неправильная. Если в вашей папке найдется правильная, я и про нее скажу.

Сазонов кивнул и ушел, и она по спине видела, что он понял.

На полях описи, рядом с катером, Тамара Павловна вывела еще одну строчку, мелко, для себя: «Ткач, банк». Платежи, по которым шел ее процент, проходили через банк Ткача. Других дорог тогда не было: вся наличка области шла через него. Если кто и мог сохранить выписки, которые сгорели вместе с банком, так это его бывший хозяин. Ткач кричал сегодня громче всех, что ему наплевать. Тамара Павловна давно знала, что громче всех кричат те, кому есть что прятать.


Свою папку она прочла еще в первую ночь. Сегодня вечером она перечитала ее при свече, пока Марина спала, а Сазонов ворочался. Читала она не хронику, а последние страницы, где начиналась ее фамилия. Читала так, как читала когда-то чужие балансы: сначала итог, потом движение средств, потом основания.

Итог был простой. С осени девяносто пятого по март девяносто седьмого года с наличных потоков фирмы Бурова уходил процент. Небольшой, полтора с каждой обналички, через третий банк, на счет, открытый на имя ее брата. Выписки были настоящие. Тамара Павловна узнала их сразу, по бледно-лиловой печати и номеру счета. На полях стояли ее собственные пометки карандашом. Этих выписок не должно было существовать. Брат умер в двухтысячном, счет закрыли, банк исчез вместе со своими архивами. И все-таки выписки лежали перед ней, все до одной, с ее карандашом на полях.

Фальшивок в ее разделе не было. Она проверила каждую дату, каждую сумму, каждый номер. Все сходилось до копейки, и это пугало ее больше любой подделки. Кто-то нашел то, что найти было нельзя. И положил это на стол рядом с бумагами, которые врали про Сазонова. Значит, этот кто-то знал, где у кого правда, а где ложь. И знал, кому что подложить.

Было и еще одно, о чем в папке не говорилось ни слова. Весной девяносто седьмого Тамара Павловна сожгла в бухгалтерии у себя на столе в пепельнице несколько листов. Сожгла сама, собственными руками, ночью, когда в конторе уже никого не было. Что это были за листы, она помнила до последней строчки, но думать об этом здесь не собиралась. Папка о них молчала. Тамара Павловна закрыла ее, задула свечу и легла, сложив руки поверх одеяла.

Перед тем как уснуть, она подумала о том, кто все это устроил. Склад собирал человек, который знает толк в цифрах. Две недели на девятерых, тютелька в тютельку, свечи по числу вечеров, соль, о которой забывают все, кроме бухгалтеров. Буров так не умел никогда. Буров давил, кричал, ломал, а цифры оставлял ей, и при нем на складах вечно чего-то не хватало. Говорили, что он вышел в этом году и уехал за границу. «Если это и он, — подумала Тамара Павловна, — то считал за него кто-то другой».


Позвонили ей на работу, в четверг, ровно в девять утра, когда она только вошла в кабинет. Мужской голос, молодой и очень вежливый, попросил Тамару Павловну Кислицыну. Убедившись, что это она, голос сказал, что у него есть бумаги с ее подписью. Платежные поручения за девяносто шестой и девяносто седьмой годы, оригиналы, всего сорок два листа. Он готов передать их ей лично, в одни руки, без копий. Цену он назовет при встрече.

Тамара Павловна спросила, откуда у него эти бумаги. Голос ответил, что это не имеет значения. Значение имеет другое: срок давности по таким делам истекает весной. До весны эти бумаги могут оказаться в прокуратуре. А могут не оказаться. Это зависит от нее.

Она положила трубку и долго сидела, глядя на календарь на стене. Каждый год, в первых числах апреля, она обводила на новом календаре одну дату и ставила рядом маленькую цифру. В этом году цифра была девять. В следующем должна была быть десять, и тогда все кончилось бы само собой. Сорок два листа. Она помнила эти поручения, каждое. Она сама их подписывала, по одному в неделю, полтора года. И каждый раз говорила себе, что делает это в последний раз. Десять лет почти прошли, и вот, когда до конца оставалось несколько месяцев, ей позвонили.

Голос перезвонил в пятницу и назначил место: Архангельск, вокзал, зал ожидания, вечер семнадцатого. Тамара Павловна взяла отгул, купила билет на вечерний поезд и никому не сказала ни слова. Мужу она давно ничего не говорила, а на работе никто не спрашивал. В зале ожидания к ней подсел молодой человек в хорошем пальто и положил на скамейку конверт. В конверте лежал один лист, первое поручение, с ее подписью и бледно-лиловой печатью. «Остальное, — сказал молодой человек, — в машине, на площади». Она пошла за ним, потому что сорок один лист не оставляют в чужой машине. Молодой человек открыл ей заднюю дверь, как открывают начальству, и сам сел вперед. На заднем сиденье лежала серая картонная папка с завязками. Тамара Павловна потянулась к ней раньше, чем успела подумать. Дальше было тепло, запах лекарства и темнота. Такую же папку, серую, с завязками, она увидела потом на столе в клубе, со своей фамилией на обложке.


Утром третьего дня ее разбудила тишина. Тамара Павловна не сразу поняла, что именно не так. Она лежала и слушала. Потом поняла: селектор не объявил подъем. Два утра подряд голос объявлял его ровно в семь, минута в минуту, она сверялась. А сегодня за окном уже серело, и никто ничего не объявлял. И еще одно: стих далекий стук из-за второго забора. Все эти дни он шел оттуда, ровный, как часы. Она так привыкла к нему, что перестала замечать. Теперь его не было.

Ночью ей чудился мотор, около двух, далеко, со стороны моря. Тамара Павловна тогда решила, что это тот самый стук, только громче из-за ветра. Теперь она поняла, что ошиблась.

Она встала, накинула одеяло на плечи и вышла. Было очень холодно, у крыльца лежала тонкая корка льда. До склада она дошла быстро, почти бегом, хотя бегать не любила и не умела. Проволока на двери была перекушена и висела двумя концами. Дверь стояла открытой. Тамара Павловна посветила внутрь фонарем, который держала под подушкой, и долго стояла на пороге.

Полки были пусты. Все до одной, сверху донизу. Ни ящиков, ни мешков, ни коробок. Только на бетонном полу белела рассыпанная крупа, и в углу валялась раздавленная пачка чая. От двери через двор тянулась широкая полоса волока, там, где тащили мешки. Вела она к калитке во втором заборе. Калитка, которая все эти дни была заперта на цепь с замком, теперь стояла настежь. Цепь висела на столбе, перекушенная, как и ее проволока.

Шесть ящиков тушенки, четыре мешка сухарей, три мешка крупы. Все, что она вчера проверила и записала, исчезло за одну ночь. Опись, над которой она просидела полдня, превратилась в список того, чего больше нет. Тамара Павловна стояла на пороге и чувствовала, как у нее мелко дрожат пальцы, державшие фонарь. Она сжала фонарь крепче, и дрожь прошла.

Она подняла с пола раздавленную пачку чая и сунула ее в карман. Потом вернулась в барак и разбудила всех.

Через час Зуб с Мохом вернулись из-за второго забора. Они прошли через открытую калитку, через пустой административный двор, мимо караулки, до самого причала. Зуб рассказывал коротко и без выражения, как рассказывают рапорт. На причале никого, катера нет. На воде у причала радужная пленка от солярки. На берегу следы сапог, человек пять, может, больше, и две пустые канистры. Дверь административного корпуса заперта, стучали, никто не ответил. Окна на первом этаже забраны решетками, на втором темно. На вышке ближе к причалу по-прежнему стоит часовой в бушлате, и на крики он даже не повернулся.

— Ушли, — закончил Зуб. — Охрана или кто там был. Ушли ночью на катере и забрали наше. Насовсем или нет, не знаю.

— Давайте зафиксируем, — начал было Липкин, и Зуб посмотрел на него так, что Липкин замолчал на полуслове.

— Значит, нас бросили, — сказал Белоусов, и голос у него был чужой, высокий. — Нас просто бросили здесь.

— Или наказали, — сказала Марина тихо. — За то, что вчера было в клубе.

Все посмотрели на Ткача. Ткач сидел на нарах, завернувшись в одеяла, и его трясло так, что стучали зубы. Он даже не поднял головы.

— Оставление в опасности, — сказала судья, глядя перед собой. — Статья сто двадцать пятая. Заведомое оставление без помощи лица, находящегося в опасном для жизни состоянии.

Ей никто не ответил. Тамара Павловна посмотрела на часового на дальней вышке, которого было видно в окно, и подумала, что концы с концами не сходятся. Охрана ушла, а часовой остался. Она записала это на полях, рядом с катером, и поставила вопросительный знак. Дальше она слушать не стала. Она достала из-под нар свой картонный лист с описью и разложила на коленях. Потом выложила на одеяло все, что осталось после вчерашней раздачи. Она всегда выдавала норму на сутки вперед, такая у нее была привычка еще с советской бухгалтерии. Две банки тушенки, неполный кулек сухарей, полкулька сахару и раздавленная пачка чая с пола. Это было все. Она сложила картонку пополам и убрала во внутренний карман робы, к раздавленной пачке чая.

Глава 7 Этап


Разбудил его холод, а еще раньше тишина. Бур открыл глаза под бушлатом и долго лежал, не понимая, что изменилось. В подвале было темно, хотя под потолком всегда горела дежурная лампочка от генератора. За стеной ничего не стучало. Десять лет он засыпал и просыпался под чужие звуки, под храп, кашель и лязг замков. Тишина пугала его сильнее любого шума. На зоне тишина бывает только перед шмоном или перед бедой.

bannerbanner