Агора. Попаданцы поневоле

Каково же было удивление Павла, когда дверь без стука открылась и на пороге материализовалась картинка из учебника.

В дверях стоял рослый, чуть начинающий полнеть мужик средних лет в шлеме с красным поперечным гребнем. За его спиной Павел увидел уже знакомых ему: Тита Лупо и возвышавшегося над ним одноглазого воина с обезображенным лицом. Замыкали эту делегацию молодой худощавый парень в форме легионера с каким -то деревянным ящиком под мышкой, ну, и вездесущий Мигдоний.

Павел привстал с кушетки и попытался приветствовать гостей.

– Добрый день, господа, – сказал он по-русски, но потом вдруг вспомнил прочитанное в исторических романах или увиденное им в пеплумах приветствие:

– Аве! – воскликнул он и, стукнув себя в грудь, выбросил вперед руку.

Посетители слегка опешили от удивления. Центурион, что-то сказал присутствующим, кивнув на Павла, потом приблизился к нему и представился.

– Эго, центурион Цессий Эмилий Лонг, працептореум кастелиум Ursi Clvus.

Павел понял, что перед ним центурион и он тут старший, в общем – местная шишка.

– Что он там сказал? Працепториум – это что такое? Кастелиум, что-то знакомое, ааа… точно: на английском кастел – это замок, значит, кастелиум – замок или крепость. Тогда, может, прецепториум – это начальник или командир, а была не была представлюсь тоже, – подумал Павел и представился:

– Никифоров Павел, пилот, працепториум аэроплан.

Русское слово «самолет» Павел специально заменил на английский аналог, так как в нем была греческая частица «аэро» – воздух, ну, а командиром назвался для солидности. Впрочем, пусть и с известной натяжкой, но это было правдой.

Центурион с удивлением переглянулся со своими людьми и что-то произнес, в их диалоге несколько раз повторились слова «аэро» и «планум». Тит Лупо что-то говорил в ответ, а одноглазый кивал.

Видя некоторую заминку, Павел решил брать инициативу в свои руки и жестом предложил вошедшим сесть.

Как назло, в комнате было только два табурета, но центурион что-то требовательно сказал Мигдонию, показывая ему жезлом на недостаток мебели, и тот моментально скрылся за дверью. Послышались его крики и суетливая беготня слуг, после чего в помещёние принесли недостающие табуреты и даже небольшое бюро, которое поставили перед худощавым легионером с деревянным ящиком под мышкой.

Когда слуги удалились, а гости или, наверное, правильней будет сказать, хозяева расселись и с интересом уставились на Павла, он понял, что настала минута завладеть инициативой, когда необходимо удивить присутствующих, произведя на них неизгладимое впечатление. Павел заранее продумал этот шаг, предполагая, что встреча подобно этой неизбежна. Он неспешно под любопытствующими взглядами присутствующих достал из куртки смартфон и включил его.

Простейшая манипуляция с этим вполне заурядным для его века устройством произвела на окружающих впечатление, чуда. Ярко загоревшийся экран и простенькая мелодия привлекли внимание аборигенов, но главный сюрприз ждал местную публику впереди. В смартфоне Павла, помимо прочего, было записано несколько клипов и фрагментов из художественных фильмов со сценами воздушных боев. Один из них он и включил зрителям, это был отрывок из фильма «Перл Харбор» со сценой боя английских истребителей с птенцами Геринга в битве за Британию, за этим отрывком последовала пара клипов про асов первой мировой и ещё что-то в этом роде.

Сказать, что присутствующие были в шоке от увиденного, это не сказать ничего. Челюсть центуриона отвисла, и он, не произнося ни слова, сидел с открытым ртом, уставившись в экран смартфона. Остальные были не лучше: прибывшие были подобны маленьким детям из диких племен Амазонии, впервые увидевшим мультфильм. Наблюдая за их реакцией, Павел прокрутил ещё несколько клипов и выключил смартфон, экономя заряд аккумулятора.

Когда экран погас, несколько секунд стояла гробовая тишина, нарушенная лишь сопением Мигдония, ему было хуже всех видно, но он понял, что пропустил самое интересное. Его сопение явно раздражало центуриона, и офицер грозно гаркнул на управляющего, после чего тот поспешно удалился.

Павлу безусловно удалось произвести неизгладимое впечатление на окружающих, однако попытки Цессия Эмилия наладить дальнейший диалог с небесным кормчим явно не клеились, натыкаясь на непроходимый лингвистический барьер.

***

Мысли Эмилия Цессия Лонга путались от увиденного, он был поражен настолько, что не сразу смог сформулировать свое отношение к происшедшему. Одно было для него ясно, что человек, сидящий сейчас перед ним, пришелец из другого, доселе неведомого ему мира, связанного по всей видимости с какими-то сверхъестественными и, быть может, даже божественными силами. Этой мысли придерживались и его спутники. На вопрос, что кто думает по этому поводу, неожиданно для всех высказался не имевший права голоса на данном совете Юлий Каст:

– Командир, прошу прощения за то, что лезу, быть может, не в свое дело… – ординарец замялся.

– Говори, если начал, не мямли, – грубовато подбодрил его центурион.

– Я думаю, – продолжил Каст, – что вчера вечером над нами не было никакой бури или урагана. Это была такая воздушная битва этих, – он кивнул на Павла, – аэропланов, ведомых демиургами и их служителями, типа этого. На титана или бога он точно не тянет, но, видимо, служит у них. Он, наверное, сражался и был сбит, машина- то у него повреждена, вот и сел где попало.

– Может, и так, -сказал Маркон, – пожалуй, Юлий, ты прав. Тогда из этого можно сделать вывод, что если он упал, то его могут хватится и начать искать…

– То есть ты хочешь сказать, что за ним могут прилететь такие же, -задумчиво промолвил центурион, – чтобы спасти его и забрать на небо. Час от часу не легче.

– Спасти или добить, если его хозяева проиграли, – добавил Тит Лупо.

– И то и другое может иметь для нас самые неприятные последствия. От него надо избавляться, пусть о его судьбе думает наместник. Необходимо срочно, не теряя времени, уведомить власти в столице провинции и отправить пришельца к ним со всем должным уважением, конечно. Пусть решают его судьбу.

– А как быть с этим … эээ… аэро…, черт ты пропасть, язык сломаешь, – в сердцах сплюнул Маркон, – аэропланом, будь он не ладен.

– Аппарат пока останется здесь, выставим караул, и прикажу соорудить навес от непогоды. Дождемся решения из Сегастики от наместника и транспортируем его к ним, если прикажут.

Поняв, что дальнейшего разговора с пришельцем с неба не сложится, центурион приказал Мигдонию по возможности обеспечить гостя всем необходимым и, попрощавшись, оставил Павла наедине с самим собой.

Выйдя от пилота, центурион подозвал к себе Юлия Каста

– Значит, так, ты все слышал и видел…

Каст кивнул.

– Мне нужно, чтобы ты все досконально описал, как ты это умеешь, не мне тебя учить витиеватому словоблудию, которое у нас любят в столицах. Опишешь все подробнейшим образом и представишь случившееся, как нашу заслугу, да так, чтоб за душу брало. Понял?

– Понял, командир, опишу, всё, как надо, – бойко ответил Юлий Каст и при этом лукаво улыбнулся.

Центурион при виде его довольного лица напустил на себя грозный вид и приказал исполнять немедленно:

– Не зубоскалить! Чтоб к утру твой подробнейший опус лежал у меня на столе. Выполнять.

– Есть, командир, – ординарец прихватил свои письменные принадлежности и удалился.

Отпустив Юлия Каста, центурион подошел к своим офицерам, стоявшим у портика, и живо обсуждавшим увиденное. Центурион прервал их разговор и приказал к завтрашнему утру готовиться к отбытию из имения.

– Тит, ты возьмёшь солдат, коней и крепкую повозку поприличнее, погрузишь на нее этого пилота и отправишься в Сегастику к наместнику.

– Понял, командир, но где я возьму повозку, может, взять гарнизонную?

– Сейчас решим вопрос с Мигдонием. В гарнизон ты не поедешь, из имения – прямо в столицу провинции. Если привести Никифора Павла в крепость, среди солдат и населения пойдут ненужные слухи, сплетни, а их и так будет в избытке. Нечего лишний раз языками чесать.

– Тебе, Маркон, надлежит оставить у аппарата постоянный караул. Для этого отбери своих людей понадежнее, мы несем полную ответственность за сохранность аэроплана, возможно, его потребуется передать в распоряжение сената или государственного совета. Так что отбери самых лучших бойцов, не склонных к излишнему потреблению спиртного. Дежурить по двое и меняться три раза в сутки.

Маркон скривился, тяжело вздохнув, ответил: – Отберу самых надежных из того, что есть.

– Так, и вот ещё что: думаю, целесообразно вперед тебя, Тит, послать гонца к наместнику, заранее известив его о произошедшем. Для этого Каст напишет подробное письмо с пояснениями. Пошлем Корта, он смышленый малый и толковый наездник, за пару дней доскачет. Маркон, позови его сюда.

Через несколько минут Корт стоял перед командиром.

– Вот что, парень, завтра поутру получишь письмо, которое ты должен будешь отвезти в Сегастику, скачи без излишних задержек, подорожную я тебе выпишу. Возьми самого лучшего коня. Послание передашь в руки главе канцелярии наместника Клиомену Антипатру. Клиомену Антипатру, понял? Повтори.

– Клиомену Антипатру, – повторил греческое имя Корт.

– Лично в руки. Ясно?

– Ясно, командир. Все исполню в точности.

– Хорошо, что ещё, – высказав мысль вслух, проговорил центурион. Он обвел глазами своих людей, потом, вздохнув, посмотрел в лицо Маркону, – Пожалуй, с Кортом надо будет ехать и тебе.

– Мне? – удивленно вскинулся командир разведчиков.

– Да, так надежнее, не обычное послание повезете, к тому же ты бывал в городе чаще Корта.

–Понял, командир, – кивнул головой декурион, – доставим письмо, можешь не сомневаться.

– А я в тебе не сомневаюсь! – отрезал Цессий Эмилий и крикнул стоящему поодаль надсмотрщику: – Пошлите за Мигдонием! Когда он нужен его не сыщешь, когда не нужен – он тут как тут, затычкой в каждой бочке.

Впрочем, Мигдоний нашелся сам, он подошел к военным и довольно вкрадчивым почти елейным голосом поинтересовался о их дальнейших планах, предлагая накормить их перед дальней дорогой.

– Нет, приятель, – усмехнулся центурион, – ты от нас так просто не отделаешься. Сегодня мы заночуем на вилле, а завтра поутру и отправимся. Впрочем, для безопасности твоей дражайшей персоны я решил оставить шестерых своих ребят.

Центурион захохотал, увидев кислую мину вилика, засмеялись и Тит с Марконом.

– Зачем это? – спросил Мигдоний.

– Как зачем? -делано ответил Эмилий Цессий, – Охранять твой покой от горничных и кухарок, ну, и за воздушной повозкой заодно присмотреть. Кстати, любезнейший, завтра поутру пошлешь рабов сделать навес над аппаратом, а то сам понимаешь – дождик там или непогода какая.

Мигдоний вздохнул, подумав:

– Принесла нелегкая этот чертов аппарат на его голову, теперь корми и пои шестерых бездельников.

– Да, вот ещё, что, мой милый Мигдоний, как ты помнишь, у нашего гостя повреждена нога, нам нужна твоя повозка, думаю ты не откажешься одолжить ее на время, естественно, вместе с муллами.

Пролог на земле. Сентябрь 1941 года, Киев. Юго- западный фронт

Он, в бессильной ярости сжимая кулаки, смотрел в голубое полуденное небо: там безнаказанно, словно издеваясь над защитниками города, плыла четверка Хенкелей, плыла по-хозяйски, без всякого прикрытия со стороны своих истребителей. Немцы уже ничего не опасались. Последние «сталинские соколы» из истребительных авиаполков были брошены на штурмовку рвущихся с севера бронированных колонн Гудериана, а большая часть тяжелых орудий ПВО ещё в августе передали в укрепрайон для отражения лобовых атак врага. Оставалась ещё слабая надежда на зенитки у днепровских мостов да на вечный русский «авось».

– Среди бела дня, как у себя дома, идут, словно на параде, сволочи, -скрипя зубами прохрипел Петр Панченко – участковый уполномоченный милиции. Его рука непроизвольно потянулась к кобуре с наганом, но, понимая бессмысленность этих действий, он вовремя остановился, затеребив кожу ремня.

– Может, обойдётся, может, наши их отгонят, – раздался рядом неуверенный девичий голосок.

Петр ничего не ответил, лишь скривился и зло посмотрел на свою напарницу – совсем молоденькую девушку, в нелепо сидящей ещё не подогнанной милицейской форме.

– Может, обойдётся, товарищ лейтенант, – опять проговорила она.

Он хотел было выругаться, но при виде этой, больше похожей на напуганного воробушка, маленькой курносой девчушки слова отборного мата просто застряли в горле.

– Как карабин носишь, Синицина, это тебе не палка, и вообще, где твой берет?

– Вот, – робко ответила девушка, протягивая Петру скомканный головной убор.

– Вижу, что «вот». Он у тебя на голове должен быть, а не в руках. Ты советский милиционер, а не кисейная барышня, наберут тут всяких…

Дашу Синицину и ее подругу Таню Кулакову три дня назад прислали в управление Рабоче-Крестьянской милиции из военкомата, где обе девушки -студентки и комсомолки – безуспешно обивали пороги, требуя отправить их на фронт.

Однако вместо фронта они обе оказались в распоряжении участкового лейтенанта Панченко, и теперь Петру приходилось нянчиться с этим детским садом в лице этих неумех. Хотя назвать так Татьяну у Петра язык не поворачивался, девка была, что надо – кровь с молоком, спортсменка и с понятием, схватывала все на лету.

– Её бы подучить, и вышла бы хорошая оперативница, даром что на юридический поступила. Да где там учиться, времени на сон нет, – в сердцах думал лейтенант, непроизвольно засматриваясь на девушку.

Он боялся признаться себе в том, что Татьяна ему нравилась как женщина. Боялся своих чувств, оправдывая это войной и, возможно, скорой смертью. С последней он едва разминулся в самом начале июля. При ликвидации вражеских диверсантов в районе Дарницы Петр получил осколок в ногу и контузию от взрыва гранаты. Железо из бедра лейтенанта извлекли в тот же день, а вот последствия контузии… Они беспокоили участкового ежедневно, точнее еженощно. Петр не мог нормально спать, мучали головные боли и плохо помогали порошки, прописанные доктором.

Почти всех коллег из их отдела забрали на фронт в четвертую дивизию войск НКВД, и они либо охраняли стратегические объекты, либо уже давно сидели в окопах, а его из-за проклятой контузии оставили командовать комсомольским отрядом из двадцати девушек-добровольцев, призванных в ряды милиции.

Вместе с ним на хозяйстве, из мужиков остался только старый Несторыч, древний как пень старшина – завхоз, помнивший наверно времена царя гороха.

В таком составе он и был вынужден контролировать свой район и бороться с уличной преступностью, ворьем и многочисленными мародерами, не считая вражеских диверсантов и распространителей панических слухов, наводнивших осажденный город.

Два десятка девиц, вчерашних школьниц, при паре полуинвалидов на шесть участков, где и в мирное время-то служили почти пятьдесят здоровых мужиков. Если бы не военные патрули на улицах, была бы труба дело, а так, привлекая по возможности бойцов гарнизона, кое-как справлялись с явными нарушениями общественного порядка.

Прижимаясь к стене дома, на почти опустевшей после объявления воздушной тревоги улице они, задрав голову, с тайной надеждой на чудо смотрели в безоблачное сентябрьское небо.

– Ещё идут, – стукнув кулаком о кирпичную стену, простонал Петр, – где же наши?

Ответом ему был лишь мерный рев моторов, проплывавших над ними двух вражеских самолетов.

– Эти, кажется, на цепной мост пошли, может, их там достойно встретят, – не веря в свои слова, тихо произнес он.

Вторя его мыслям, в яростной злобе где-то залаяли зенитки, ставя стену заградительного огня и не подпуская бомбардировщики к переправе.

Однако Петр ошибся: немецким пилотам не нужен был мост, их целью был какой-то объект на левом берегу Днепра, именно туда два стервятника и собирались сбросить свой смертоносный груз.

Только вот сегодня был не их день.

Словно взывая к мольбам и проклятиям наблюдавших из «щелей» и подвалов горожан высоко в вышине, пикируя от солнца, в небе возникла серебристая точка. Ещё невидимый для глаз врагов и невольных зрителей маленький юркий истребитель, как кара господня, обрушился на ведущего Хенкеля.

Треск его пулеметов был настолько неожиданным для Петра, что лейтенант открыл от удивления рот, завороженный открывшейся картиной воздушного боя. Длинная очередь почти в упор разорвала дюралевую плоть немца, а затем прошлась по фонарю пилотской кабины, убивая и калеча пилотов. Неуправляемый Хенкель завалился на бок и, как бы нехотя, устремился к земле.

– Ура!!! – непроизвольно вырвалось у Петра.

– Ура! – кричали, вторя ему, Даша и Таня.

В тот миг им казалось, что они тоже имеют маленькую толику причастности к этой победе.

– Сбил, сбил, – повторяла неведома откуда взявшаяся тетка.

Сбил гада! – с детским ликованием вопили выползшие из подвала мальчишки.

Натолкнувшись на реальную опасность и потеряв ведущего, второй бомбардировщик спешно начал разворот, закладывая крутой вираж.

Советский истребитель свечкой ушел в небо, затем, сделав петлю, вновь атаковал очередного врага. На этот раз ему удалось поджечь один из моторов бомбера, и тот, изрядно чадя черным дымом, изо всех сил пытался сбить пламя, но в этот раз досталось и «ястребку». Увлеченный атакой, пилот истребителя попал под огонь кормового пулемета Хенкеля и сам задымил, теряя высоту.

– Прыгай, прыгай, – в сердцах кричали ему наблюдавшие за смертельной схваткой горожане, словно бы он мог их услышать. Наконец к всеобщему облегчению от истребителя отделилась темная фигурка человека, и через несколько секунд в небе раскрылся купол парашюта.

– Молодец, какой молодец! – радости Петра и девушек не была предела.

Только вслед за ликованием пришла другая беда.

Подбитый Хенкель, истошно ревя последним исправным мотором, начал непроизвольное снижение, его дымящая туша проплыла почти над их головами и стала уходить в сторону линии фронта. Летчики бомбардировщика явно рассчитывали дотянуть до своих или хотя бы пойти «на вынужденную», на территории контролируемой Вермахтом. Лететь и в самом деле было недалеко, но искалеченному Хенкелю осуществить задуманное явно мешала бомбонагрузка, и пилоты приняли единственно правильное для них решение – вывалить свой смертельный груз на город.

Тягучая волна первого разрыва бросила всех на землю, зазвенели стекла в выбитых рамах, словно горячим шквалом снесло телеграфные столбы и афишную тумбу, обдав лежащих на земле людей кирпичной крошкой, комьями земли и кусами вывороченного асфальта. За первым взрывом последовал второй, третий, четвертый…

Петру заложило уши, и без того контуженная голова отдалась адской болью, начало мутить. Плохо понимая, что он делает, лейтенант попытался подняться, но кто-то настойчиво навалился на его плечи, не давая пошевелиться.

Это была Татьяна.

– Лежите, товарищ лейтенант, сейчас ещё рванёт.

Он не слышал ее голоса, но понял по шевелению губ.

– Отставить! Помоги мне! – заорал он, больше пытаясь перекричать собственную глухоту и услышать свой голос, чем довести приказ до девушек.

– Там люди, им нужна наша помощь!

Петр грубо отодвинул Татьяну и вновь сделал попытку встать, ему это удалось, правда ноги были, как ватные.

– За мной, вперед, надо помочь разгрести завалы, нужно пресечь мародеров, если будут…это на Фрунзе

– Да, конечно, мы идем, – согласно кивнула Даша.

Ее голос прозвучал совсем глухо, едва уловимо, но Панченко с удовлетворением отметил, что слух все-таки к нему возвращается.

Насколько позволяло состояние лейтенанта, они двинулись, к месту падения первой бомбы, там уже занимался пожар. Огонь лизал развороченное здание продовольственного склада и грозил перекинуться на соседние дома.

Улица Фрунзе, бывшая Кирилловская, была застроена в основном в прошлом веке двух-трехэтажными купеческими и дворянскими особняками, некогда модными магазинами и лавками. Сейчас же после «уплотнения» из-за острого недостатка жилищного фонда все эти дома и городские усадьбы стали коммунальными квартирами для рабочих и совслужающих. Часть жильцов ещё в июле отправилась в эвакуацию вместе со своими предприятиями, их место стали занимать многочисленные беженцы из западных районов, да и коренных жителей пока хватало.

– Точно, убитые будут, – с горечью подумал Петр, к смерти он уже начал привыкать, но одно дело, когда погибают солдаты, и совсем другое, когда бомбы падают на жилую застройку – это всякий раз вызывало волну ненависти к подонкам, напавшим на его страну.

Именно ненависть, придавала ему сейчас силы и лейтенант Петр Панченко, преодолевая дурноту контузии, упорно шел вперед, туда, где нужна была его помощь. Их обогнали два бегущих к месту взрыва военных патруля, затем мимо пронеслись красная пожарная машина и карета «скорой помощи».

Они ещё не добрались до места разрушенного склада, как Татьяна Кулакова заметила странное копошение в одном из поврежденных взрывной волной домов. Здание стояло на углу улицы и пострадало не слишком сильно. Зато стена соседнего строения треснула и обвалилась, обнажив вход в подвал. Именно там и суетились люди.

– Продукты растаскивают, – высказала она свою мысль.

– Небось, картошка в подвале хранилась, – почти равнодушно заметил Петр. В другой раз бы он пресек мародерство, но сейчас на общем фоне большой беды лишь махнул рукой.

Однако на расхищение корнеплодов вся эта суета явно не походила.

У пролома началась драка, сцепились две крупные толстые тетки. Одна, оттолкнув другую, пыталась вырвать из ее рук какой-то блестящий предмет, но ей не повезло: мужик, по виду дворник, с оттяжкой врезал обладательнице заветной вещицы в ухо и вырвал у нее добычу. После чего опрометью бросился в переулок. Женщина взвыла, но, заметив милицейский патруль, тоже кинулась в сторону. Ее противнице повезло ещё меньше: тетка споткнулась о половинку битого кирпича и, запутавшись в юбке, растянулась на асфальте. Из подвязанного на животе передника и карманов юбки на землю посыпались золотые царские червонцы, какие-то украшения в виде колец и подвесок.

– Мать твою, золото! – воскликнул Панченко. – Стоять!

С этими словами, он попытался выпрастывать из кобуры «наган», но руки слушались плохо, и быстро выхватить оружие не получалось.

Помощь пришла. откуда не ждали. Даща Синицина сорвала с плеча карабин и, передернув затвор, выстрелила в проулок вслед убегавшему дворнику. Мужик словно споткнулся, выронил свою ношу и, раскинув руки, повалился на проезжую часть.

На секунду всех охватило оцепенение, лишь упавшая полная тетка ползала в ногах милиционеров и громко причитала:

– Не виноватая я, бес попутал, гляжу ящики там, а один разбитый и золото… Ризы, подсвечники серебряные, утварь церковная. Не виноватая я…

–Заткнись, в НКВД разберутся, – отпихнув ногой надоевшую бабу, зло процедил Панченко.

Дашу забила мелкая дрожь, девчонка зашлась в рыданиях.

– Я его убила, убила…

Петр, понимая ее чувства, приобнял девушку и почти ласково проговорил:

– Ты все правильно сделала, ты молодец, товарищ Синицина, ты настоящий милиционер, ликвидировала особо опасного мародера, выношу тебе благодарность, – и обернувшись к Татьяне уже совсем другим голосом приказал. – Срочно беги к ближайшему телефону, звони в управление НКВД, скажешь всё, как есть. Одна нога здесь -другая там.

Кулакова ещё не успела выполнить приказ, как из соседнего проулка с винтовками наперевес навстречу ей выскочил военный патруль.

– Стреляли? – спросил запыхавшийся старший патруля, уже немолодой дядька с кубарями лейтенанта РККА.

– Из запаса призван, -подумал Петр, окинув командира намётанным взглядом, и ответил, -стреляли.

– Диверсанты? -с тревогой в голосе спросил военный.

– Да нет, мародёры, ты вот что, лейтенант, встань покуда здесь и никого не подпускай к тому пролому в подвал, покуда не придет машина из НКВД, понял?