Агора. Попаданцы поневоле

– Понял, – с готовностью ответил командир патруля, – не подпустим.

– Синицина, побудь с военными, я сейчас подойду.

Девушка молча кивнула и потерла тыльной стороной ладони слегка припухшие от слез глаза.

Панчнко быстро прошёл вдоль улицы и, подойдя к трупу дворника, носком сапога перевернул тело.

– Между лопаток навылет, молодец девчонка – не ожидал.

Рядом с незадачливым мародером лежала золотая риза, небрежно обернутая ветошью. Петр поднял, церковную утварь, оценивая ее вес.

– Тяжелая, если это золото, то сколько она стоит?

Тщательно завернув драгоценную вещицу в ветошь, лейтенант милиции вернулся к пролому, возле которого постепенно начал собираться народ.

– А ну, все отошли отсюда, – хриплым голосом орал на зевак командир патруля, ещё больше подогревая интерес к происходящему. Пришедшему ему на помощь Петру даже пришлось пригрозить револьвером особо ретивым любопытствующим.

Все сразу закончилось, как только к месту происшествия подкатили две машины НКВД: легковая «эмка» и крытый грузовик ЗИС с бойцами наркомата внутренних дел.

Толпа в миг рассосалась, будто ее и не было в природе.

Весь остаток дня Панченко, его девушки, вместе с лейтенантом РККА и бойцами патруля провели в городском управлении НКВД-НКГБ, давая объяснения следователю. В конечном итоге, уже под вечер, исписав изрядную кучу бумаг, им дали на подпись обязательство о неразглашении, которое они с изрядным облегчением подмахнули, после чего у органов к ним вопросов больше не возникло. Петр так и не узнал, сколько и каких ценностей было в тех старых, ещё дореволюционных снарядных ящиках. Не суждено было узнать это и остальным свидетелям происшествия.

Сбежавшую тетку-мародерку сдала ее неудавшаяся подельница, и чекисты взяли преступницу через час в собственной квартире вместе с золотом, которое она даже не успела спрятать. Разговор с ними был короткий, больше их никто не видел.

Пожилой лейтенант РККА и его патрульные погибнут через десять дней, пытаясь прорваться из котла в конце сентября, их безымянные, неопознанные тела присыплют землей в ближайшей воронке вместе с десятком им подобных бедолаг местные крестьяне.

Петр Панченко и Татьяна Кулакова будут оставлены командованием на подпольную работу в тылу врага.

Татьяну, выданную предателем, схватит гестапо, и после зверских пыток, так ничего и не добившись от девушки, её расстреляют в урочище Бабьего Яра.

Лейтенант Панченко избежит ареста и пыток, дав свой «последний и решительный» бой на конспиративной квартире: прежде чем пустить себе пулю в висок, ему удастся смертельно ранить немецкого офицера.

Маленький воробушек Даша Синицина, между прочим, имевшая значок «ворошиловский стрелок», сумеет выбраться из окружения и в октябре 41 вступит в ряды РККА. Через год снайпер сержант Синицина будет иметь на своем счету шестнадцать убитых фашистов, только вот семнадцатый – артиллерийский корректировщик – оказался ловчее, вызвав огонь минометов на снайперскую пару, погребя Дашу и ее напарницу под руинами одой из сталинградских улиц.

А как же золото, клад не то Петлюры, не то гетмана Скоропадского, короче, времен гражданской войны?

Вот он то как раз заживет своей неповторимой и невероятной жизнью, положив начало этой истории.

Часть первая Золото

Скрип тормозов вывел Кириллова из состояния дремоты, он и не заметил, как они достигли цели. Вторые сутки без отдыха, сон урывками на заднем сиденье машины под завывание сирен воздушной тревоги или под грохот приближающейся канонады.

– Приехали, товарищ капитан государственной безопасности, – раздался голос водителя.

– Да, вижу, – ответил Кириллов, нащупывая лежащую рядом фуражку.

«Эмка» остановилась перед КПП здания республиканского НКВД

После формальной проверки документов, капитана ГБ здесь хорошо знали, он поднялся на второй этаж в приемную заместителя наркома. По пути Кириллов удивленно озирался, поражаясь происходящим в «конторе» переменам, и увиденное его явно не порадовало.

По обычно спокойным и деловитым коридорам управления, как ужаленные мухой, носились какие-то люди с кипами бумаг и стопками канцелярских папок. Было много незнакомых военных, одетых, как и он, в полевую форму РККА, бойцы с петлицами саперов тянули вдоль стены кабель, тащили ящики и мешки.

– Что происходит, эвакуация, – мелькнула в голове мысль, – меня не было четыре дня и такие изменения.

Увидев знакомого старлея ГБ из транспортного отдела, Кириллов попытался хоть что-нибудь узнать у него.

– Андрюха, что случилось, я только что из Прилук, что тут у вас?

Знакомец покосился на Кириллова, потом, оглянувшись, тихо произнес:

– Похоже дело швах, Женя…Немцы прорвались, а ты что – не в курсе?

– Нет, я из Прилук, тебе говорю, и мне ничего никто не сообщал.

– Странно, там же штаб фронта, – удивленно произнес старлей.

– Я реально не в курсе, ты прости, но меня вызвал Савченко.

– Ну, тогда ты сам всё скоро узнаешь, удачи.

Обескураженный и взволнованный Кириллов переступил порог приемной старшего майора государственной безопасности Сергея Романовича Савченко и по привычке плотно закрыл за собой дверь.

В приёмной вдоль стен сидело двое сотрудников управления в форме командиров РККА, какие-то армейские с черными петлицами не то саперов, не то инженеров и трое гражданских, в одном из которых Кириллов узнал директора городской электростанции, остальные были ему не знакомы. Лица у всех были напряжены и полны тревожного ожидания. Военные тихо переговаривались между собой, но при виде вошедшего сразу замолчали.

Капитан поздоровался с присутствующими, получив в ответ невнятные кивки.

– Все старшие командиры, явно на серьезное совещание. Саперы…, точно саперы, а я-то тут при чем? – поймал он себя на мысли. – Черт, наверняка к подрыву готовят электростанцию и другие объекты. Неужели Киев оставляем?

От этих догадок ему стало тошно и бросило в холодный пот.

Кириллов снял фуражку и, не доставая платка, вытер лоб тыльной стороной ладони. От тяжких мыслей его отвлек звук раскрывшейся двери кабинета хозяина, и в приемной показалась секретарша – женщина средних лет в безупречно подогнанной военной форме сержанта государственной безопасности.

Окинув взором присутствующих, она остановила свой взгляд на Кириллове, и сухо произнесла:

– Товарищ Кириллов, замнаркома ждет вас, остальные подождите, вас примут через десять минут.

Бесстрастный тон этой женщины и непробиваемое лицо, не выражавшее никогда никаких эмоций, всегда поражали его до глубины души.

– Не баба, а механизм в юбке, робот бесчувственный, – шутили над ней в управлении.

Приятели Евгения как-то даже заспорили о том, как она ведет себя в семье, или секретарша наркома жената только на работе.

– Боже, как это было давно и какая глупые воспоминания, особенно сейчас, – переступая порог кабинета, подумал Кириллов.

Хозяин кабинета принял его сухо и деловито.

Капитан ГБ хотел было отрапортовать по всей форме, но замнаркома коротко кивнул на стул, предлагая садиться, после чего сразу перешел к делу. Савченко был давним знакомым Кириллова ещё по службе в пограничных войсках и хорошо знал капитана.

– Рад бы порадовать тебя, Евгений Николаевич, да вот нечем, и времени у нас в обрез. Буду краток.

Кириллов кивнул.

– Положение очень тяжелое, и я не исключаю, что в ближайшее время мы окажемся в плотном кольце. Сегодня на рассвете с Кременчугского плацдарма враг нанес массированный удар крупными силами танков и, смяв нашу оборону, устремился на север на соединение с войсками Гудериана. Наша пятая армия, обескровленная в предыдущих боях, не в состоянии сдержать удар проклятого «быстроного Гейнца», как его называют немцы, а тут ещё одна напасть с юга. Войск, чтобы там остановить танки, у нас нет. Немцы выходят на оперативный простор.

Савченко подошел к висевшей на стене карте и отодвинул занавеску, прикрывавшую ее от посторонних глаз.

– Иди сюда, видишь?

– Да.

– Где-то здесь они, по идее, должны встретиться, – Савченко ткнул пальцем в западную часть Сумской области. – Тогда всё – котел.

Кириллов молчал, но его молчание было слишком красноречиво.

– Хочешь задать вопрос, оставим ли мы Киев, сразу скажу, такого приказа из Москвы пока нет, это решает «он», – при этих словах замнаркома поднял палец вверх и кивнул на висящий на стене портрет Сталина.

Затем прервав секундное молчание Савченко продолжил:

– Так вот, для тебя у меня будет специальное задание.

Кириллов внутренне напрягся, он был готов выполнить любой приказ и хоть сегодня отправиться на передовую или возглавить группу диверсантов-подпольщиков в оккупированном врагом городе. Однако то, что он услышал, несколько не вписывалось в привычные рамки его военной жизни.

Савченко прошёлся по кабинету, с удовольствием разминая затекшие мышцы.

– Тебе, товарищ Кириллов, надлежит принять по описи, особо ценный груз и отбыть с ним в тыл, в Харьков.

– Как, в тыл? Я – сотрудник наркомата с боевым опытом, я могу быть полезен…, как в Харьков, другие на фронт, а меня в тыл.

– Вот именно в тыл, только до тыла в сложившейся ситуации надо ещё добраться, а груз должен быть доставлен любой ценой, – перебив его, ответил замнаркома.

– Простите, товарищ старший майор государственной безопасности, -переходя на официальный тон, спросил Кириллов, – я могу поинтересоваться, что за груз?

Савченко улыбнулся краешком рта и, вздохнув ответил:

– Конечно, капитан, груз – это золото в монетах, слитках и украшениях с драгоценными камнями, а также серебро, церковная утварь, в количестве примерно трехсот килограмм. Всё это вам сегодня же надлежит принять по описи и, погрузив на машины, отбыть в Харьков.

От неожиданности и удивления у Кириллова даже отвисла челюсть.

Видя его замешательство, Савченко лишь вновь горько усмехнулся и, разведя руками, произнес:

– Да, вот такие внезапные обстоятельства. Милиция обнаружила клад времен гражданской войны не то Петлюры, не то Скоропадского, не то ещё кого, в общем хрен его знает, только теперь это наша головная боль, и тебе придется ее решать. Хотели сначала по воздуху, но нарком не позволил – им там наверху виднее.

– Понял, – произнёс Кириллов, окончательно взяв себя в руки.

Савченко кивнул и деловито продолжил:

– Клад находится в подвалах центрального банка, там ждет их представитель, он же наш оценщик Штокман. Для охраны ценностей под твое командование на время операции переходит усиленный взвод войск НКВД. Поедете под видом обычной армейской части, не привлекая к себе особого внимания. Отныне и до окончания операции ты – подполковник Кириллов. Удостоверение нашего наркомата предъявлять только в крайнем случае, всё это относится и к твоим людям. Вот новые документы, командировка и предписание.

С этими словами Савченко протянул Кириллову командирское удостоверение на его имя и сопутствующие бумаги, затем, перейдя на официальный тон, спросил:

– Вам все ясно, товарищ подполковник? – последнее слово замнаркома выделил особо с нажимом.

– Так точно, ясно, товарищ старший майор государственной безопасности.

Потом Савченко посмотрел на Кириллова и жёстко произнёс:

– Да, и вот, что ещё: о характере груза будут знать только двое, вы и представитель госбанка, в случае ухудшения оперативной обстановки и невозможности доставить груз к своим ящики должны быть закопаны или затоплены, а не нужный свидетель… в общем, вы поняли.

– Так точно, понял.

– Я знал, что на тебя можно положиться, товарищ Кириллов, – вновь переходя на более неформальную манеру разговора, – как на верного чекиста и преданного партии Ленина-Сталина человека. Тем более нам, бывшим пограничникам, и не такие задания приходилось выполнять, ведь так?

– Так точно, только…– Кириллов замялся.

– Вопросы?

– Просьба. Дайте больше людей, взвод для охраны столь ценного груза…

Савченко вздохнул и, помотав головой, ответил

– К сожалению, больше дать не могу. Последние резервы брошены на прикрытие шоссе Чернигов-Киев, немцы пытаются прорваться к днепровским мостам с севера. Пришлю вам ещё пару-тройку пулеметов, а людей не проси. Удачи.

Кириллов покидал похожий на растревоженный улей наркомат с тяжелым сердцем, глодала неопределенность и тревога.

Спустившись во двор управления, он нашел свою эмку с задремавшим от постоянных недосыпаний шофером и приказал ему двигаться в сторону бывшей Институтской, а ныне «улицы 25 октября».

–Институтская, -пронеслось в голове старое название, именно так часто называла улицу его жена Маша, коренная киевлянка бог весть в каком поколении, к тому же дворянка из семьи приват-доцента биологии Киевского университета.

–Ох, сколько объяснительных он писал относительно происхождения жены, особо бдительным товарищам, из числа партийных органов, куда его только не вызывали, что бы они провалились со своей бдительностью. Спрашивали всё вплоть до мелочей, почему брат тестя служил у белых, почему тесть дружил с писателем Булгаковым. Почему он выступал против принудительной украинизации в университете.

Не там врагов то искать надо было.

–Ну был другом семьи Машиных родителей Михаил Булгаков, ну и что?

Сам Евгений творчество Булгакова может и не любил, зато его произведения уважает товарищ Сталин.

Об этом Кириллов прямо и открыто высказался в лицо очередному бдительному товарищу из партийной комиссии. Аргумент подействовал железно и его оставили в покое.

– Институтская, – повторил Евгений.

Жена часто специально дублировала старинные названия с современными советскими, и если поначалу Кириллова раздражала эта ее манера называть старорежимными словами большевистские изменения в городской топонимике, то вскоре он привык и начал находить это даже забавным.

Название улицы вызвали у Кириллова щемящее воспоминание о семье, Маше и маленьком Сережке и ком предательски подкатил к горлу. Он отправил жену с ребенком в эвакуацию, в Горький, к своей матери ещё в конце июня. Кириллов хорошо помнил тот жаркий летний вечер, когда, стоя на перроне, прощался с супругой и сыном, вот только прощание вышло коротким и скомканным, а ему так много хотелось сказать тогда Маше, но получилось совсем не так.

У Кириллова просто совсем не было времени на разговоры, семьи комсостава доставили к эшелону служебным автобусом, а он и на вокзал-то приехал только к отходу поезда.

В памяти Кириллова остались заплаканные глаза жены, заснувший сынишка на ее руках, последние их слова о любви, долгий поцелуй и ее мольба о том, чтобы он берег себя и писал почаще.

Потом состав тронулся, и Евгений услышал тоскливый гудок паровоза – это был похоронный гудок по его прошлой жизни, навсегда разделивший ее на две половины. В той ушедшей, отъезжавшей навсегда была семья, сын, близкие, все хорошее и привычное, что его окружало эти последние три года. В этой оставалась только война.

– Нет, – подумалось ему, – не только, был ещё воинский долг, его боевые товарищи и просто люди, которых он успел полюбить, и сейчас именно их он ассоциировал с Родиной, была его служба и ненависть к мразям, которые, пытаясь разрушить его мир, хотят отнять все то, чем он дорожил.

Тогда, провожая семью в эвакуацию, Кириллов ещё не знал, что через неделю состав попадет под бомбежку, и тело его жены найдут недалеко от искореженного взрывом вагона в неглубокой воронке, куда смертельно раненная осколками Маша заползла, повинуясь безотчетному животному инстинкту матери, прикрывая собой уже бездыханного ребенка.

Он узнал об этом только в самом начале августа.

Резкая трель идущего навстречу трамвая, вернула Евгения Николаевича из мира воспоминаний к реальности.

– Странно, город живет, несмотря на бомбежки и обстрелы: ходит общественный транспорт, работают театры, есть свет и вода, и люди на улицах не знают о нависшей опасности окружения. Пока не знают, через день, два всё может измениться. Кириллов вновь вспомнил сидевших в приемной у Савченко саперов и директора электростанции, выводы напрашивались сами собой.

Отгоняя от себя мрачные раздумья, Кириллов попытался сосредоточиться на задании, мысленно рисуя детали будущего маршрута движения.

Предстоящее задание не страшило капитана госбезопасности, но ложилось свинцовым грузом ответственности на его плечи. Ему захотелось ясности и простоты решений, каковые и должны быть на войне, черные и белые, свои и чужие, без оттенков и недомолвок. Он дважды писал рапорт о переводе на фронт и дважды получал отказ. После гибели семьи Кириллов замкнулся в себе и сосредоточился на работе. Теперь в жизни Евгения была только война, она казалась ему большой и тяжкой, неумолимо надвигающейся бедой, подминающей под себя людские судьбы, ордой мерзких монстров в человеческом обличии, которых нужно было уничтожить. Уничтожить любой ценой, и, понимая головой всю важность своей работы, Кириллов всем сердцем желал отомстить за смерть близких, убивая в открытом бою тварей, одетых в цвета фельдграу.

– Доберёмся до Харькова, сдам этот чертов клад и опять попрошусь на фронт. Может, не откажут, – с надеждой подумал он, попытавшись задавить в себе вновь нахлынувшие чувства и сосредоточиться на предстоящем деле.

Через полчаса «подполковник» Кириллов уже сидел напротив заместителя директора банка. Большой и уютный кабинет банкира сейчас представлял из себя склад каких-то бумаг. Связанные бечевкой пачки неведомых документов, папки и финансовые отчеты лежали вдоль стен, занимали место на стульях и кожаном диване.

Представившись, Кириллов показал бумаги с грозными печатями и визами хозяину кабинета.

– Да-да, нам звонили. Мы вас с утра ждем, представителя вашего наркомата, – с заметным облегчением произнес банкир – лысый маленький человечек в толстенных роговых очках и с изрядно подрагивающими руками. – Сами понимаете, приказ подготовиться к эвакуации, а тут такое, конечно, основные фонды мы ещё в августе, по распоряжению…

Во всех его движениях и словах чувствовалась нервозность и плохо скрываемый испуг.

– И здесь готовятся к эвакуации, значит им что-то сообщили, что же не будем терять времени, – подумал Кириллов.

– Вот, понимаете, все эти документы подлежат…-представитель банка, хотел было продолжить, но Кириллов властным жестом остановил словесный поток не в меру разошедшегося финансиста и сухо произнес:

– Товарищ, где груз?

– Да-да, конечно, сейчас вызову начальника охраны, и вас проводят в хранилище.

Он быстро схватил трубку внутреннего телефона и затараторил в нее срывающимся голосом.

Кириллов с растущим раздражением смотрел на его суетливые движения и ему захотелось скорее покинуть этот кабинет.

Наконец, через несколько минут, показавшихся слишком долгими, на пороге возникла фигура в инкассаторской тужурке и маячивший за ним лейтенант войск НКВД. Без дальнейших проверок и проволочек, «подполковник» Кириллов в сопровождении приставленного к нему лейтенанта-чекиста сразу же проследовал в хранилище. Там его уже ждали.

В подвальном, но хорошо освещённом помещёнии за столом сидели два человека.

Первый – пожилой майор в форме войск НКВД, несмотря на возраст, подтянутый и стройный.

– Явно из кадровых, – мелькнуло в голове у Кириллова.

Вторым был гражданский человек весьма неряшливого вида в мятом костюме и несвежей рубашке, возрастом под шестьдесят, с лысеющей, когда-то, видимо, весьма курчавой головой и крючковатым носом, выдающим его семитское происхождение.

При появлении Кириллова оба встали. Знаком майор отпустил сопровождавшего лейтенанта.

– Здравствуйте, товарищи, – обратился Кириллов к присутствующим – я, подполковник Кириллов, прибыл по поручению зам. наркома с целью принять спецгруз.

При слове «подполковник» майор едва заметно улыбнулся, но виду не показал.

После представления Евгений Николаевич вновь предъявил свои бумаги с многочисленными и грозными печатями.

– Здравия желаю, товарищ подполковник, я, майор Иванов, временно отвечаю за сохранность вверенного имущества вплоть до передачи оного вам по описи, а это старший оценщик Штокман.

– Штокман Соломон Моисеевич, оценщик, – представился гражданский.

Кириллов пожал присутствующим руки – сухое и жесткое рукопожатие майора контрастировало с мягкой и влажной рукой Штокмана.

– Не будем терять времени, товарищи, тем более что у нас его попросту нет, – сразу переходя к делу предложил Кириллов.

– Конечно, в таком случае ознакомьтесь с описью, товарищ подполковник, и извольте принять по списку, – тут же предложил Штокман; после этих слов он разложил перед Кирилловым бумаги и взглядом указал на пять обитых железом деревянных ящика.

Просмотрев листы, разложенные оценщиком, Кириллов мысленно присвистнул, только царских золотых червонцев в списке было пятнадцать тысяч, не считая почти трех десятка килограмм ювелирных изделий и золотого лома, начиная с золотых колец, серег, подвесок с драгоценными камнями, заканчивая золотыми коронками. Кроме этого в списке значились более двухсот килограммов серебра самого различного вида – в основном, церковной утвари и подсвечников.

Прием, взвешивание и подсчет, несмотря на тяжелую обстановку, происходил без спешки и был довольно тщателен, по крайней мере, это касалось золотых изделий, с серебром было проще – его приняли по весу без описи предметов.

Вскоре всё было вновь погружено в ящики и опломбировано.

– Ну, вот, в общем-то, и всё, можно вызывать охрану для загрузки имущества, – с облегчением выдохнул майор Иванов, вытирая взмокший лоб и одевая фуражку с васильковой тульей.

Штокман передал майору бумаги с описью и заявил Кириллову, что ему приказано руководством сопровождать груз вместе с подполковником до Харькова, и в подтверждение своих слов показал письмо, подписанное директором госбанка и завизированное финансовым управлением НКВД.

– Вот ещё одна обуза, – покосившись на оценщика, подумал Кириллов, – гражданские мне в таком деле совсем не нужны.

Его взгляд был красноречивее слов, и, наблюдая за реакцией Кириллова, майор Иванов с нажимом напомнил:

– Товарищ, кх, «подполковник», – он откашлялся, – этот, товарищ Штокман, ценный специалист нашего, – на этом слове нквдист сделал ударение, – наркомата, и он поедет с вами, это распоряжение Савченко.

–Да, я в курсе, -кивнул Кириллов, потом ещё раз внимательно посмотрел на оценщика и обреченно вздохнул.

– Я не буду вам обузой, товарищ подполковник, и у меня есть кое-какой опыт сопровождения ценных грузов, ещё в гражданскую войну, знаете какая неразбериха была здесь в восемнадцатом…, – как бы в оправдание залопотал Штокман.

Но Евгений Николаевич быстро прервал оценщика.

– Можете не продолжать, товарищ Штокман, мне не требуются ваши объяснения и воспоминания, для меня достаточно распоряжений руководства относительно вас, готовьтесь к отъезду. Время до конца погрузки, ждать никого не будем.

– А я практически готов – спокойно сказал Штокман, – можете указать место в транспорте. В какой машине прикажете ехать?

Учитывая возраст и положение этого человека в предстоящем небезопасном вояже, Кириллов предложил Соломону Моисеевичу место в своей «эмке».

Майор Иванов снял трубку громоздкого телефонного аппарата, стоящего на боковом столе, и вызвал бойцов охраны.

Вскоре в комнату вошли два командира в звании лейтенантов НКВД в сопровождении десятка красноармейцев в форме данного ведомства. По приказу майора вошедшие споро взяли ящики и потащили во двор, где уже ждали машины.

Кроме эмки в распоряжение Кириллову передали пять грузовиков ГАЗ и усиленный взвод 227 полка войск НКВД в количестве пятидесяти человек под командой лейтенанта Игнатьева.

Молодцеватый и подтянутый лейтенант произвел хорошее впечатление на Кириллова, он словно бы сошел с плаката ОСВИАХИМА, высокий спортивный, затянутой в ладно сидящее обмундирование, если бы не ранние залысины на лбу, его можно было бы назвать красавцем.