Развод. Всё записано на маму

Оксана Верес

Развод. Всё записано на маму

Глава 1

Отказ

Седьмого октября я проснулась в шесть ноль две, за три минуты до будильника. Так я просыпалась шестнадцать лет подряд. Организм главного бухгалтера не верит будильникам, он верит только закрытию квартала.

Вадима рядом не было. Подушка смята, но уже холодная, часов на тумбочке нет. Раз в неделю он уезжал на завод к шести: «Машины встречу, ты спи». Я и спала. Двадцать лет брака — это когда не спрашиваешь, каких машин он ждёт в шесть утра во вторник.

В шесть ноль пять я поставила чайник. В шесть двенадцать спустился Тёма в пижаме с якорями и объявил, что сегодня блины. Объявил не мне, а миске: он уже насыпал в неё муку, разбил два яйца, одно мимо, и теперь задумчиво вылавливал скорлупу пальцем.

— Тём, в шесть утра блины — это подвиг.

— Это не подвиг, это тесто должно постоять двадцать минут, — ответил мой одиннадцатилетний сын голосом технолога Зои Михайловны. — Я посчитал. Если сейчас замесить, к без двадцати семь как раз.

Он месил молча и обстоятельно, как клеил свои парусники: по инструкции, которую сам и составил. Я смотрела на его затылок с вихром и думала, что из всего, что я сделала в жизни, этот вихор — самое удачное.

В шесть пятьдесят спустилась Соня. Наушники, худи с капюшоном, телефон в руке. Семнадцать лет, одиннадцатый класс, профильная математика. Она взяла блин двумя пальцами, сложила вчетверо и съела, не вынимая из ушей музыку.

— Сонь, доброе утро.

Она подняла бровь. Это и было доброе утро. Бровь у неё моя, ладыгинская, но в этом Соня не признается даже под пыткой.

В семь пятнадцать мы выехали. Новинки — Мещерский мост — Сормово: сорок минут, если не встать у Канавинского. Гимназия у нас в Сормове, в двух остановках от завода. Когда мы строились в Новинках, я ещё каждый день ездила на завод, и возить детей туда, где работаю сама, казалось логичным. Логика устаревает быстрее, чем привычка.

В восемь ноль три я высадила обоих у ворот. Соня ушла не оглянувшись. Тёма помахал. В восемь пятнадцать я уже стояла на светофоре у Канавинского моста, а в девять ноль пять парковалась в переулке за Покровкой.

* * *

По вторникам я проверяла флагманскую пекарню «Тёплого хлеба». Официально я два года как «отошла от дел», неофициально знала эту витрину лучше, чем собственный холодильник. Каждый пирожок в ней я когда-то сама заставила лечь именно так. Ржаной заварной слева, потому что люди тянутся правой рукой, а ржаной покупают те, кто знает, чего хочет. Сдоба справа, на уровне глаз ребёнка.

На кассе стояла новенькая, лет двадцати, с кольцом в брови и бейджиком «Алина».

— Капучино и две чиабатты с собой.

Я приложила карту. Терминал подумал и выдал короткую сердитую трель.

— Отказ, — сказала Алина. — Давайте ещё раз.

Второй раз он думал дольше. Как будто сомневался, говорить ли мне.

— Отказ.

Сзади кто-то вздохнул. У кассы на Покровке в девять утра всегда кто-то вздыхает: люди опаздывают и хотят кофе. Я достала зарплатную карту, на которую шестнадцать лет падали мои официальные сорок пять тысяч. Терминал пискнул весело.

— Спасибо, приходите ещё, — сказала Алина и посмотрела на меня так, как смотрят на женщин в хорошем пальто, у которых не проходит карта.

Я ни разу в жизни не стояла с этой стороны кассы.

В машине я позвонила в банк. Робот, два меню, мелодия, девушка Екатерина. Она проверила, извинилась и сообщила, что моя дополнительная карта заблокирована держателем основного счёта. Сегодня в шесть сорок одну.

— Держатель основного счёта — Соколов Вадим Сергеевич, — сказала Екатерина. — Разблокировать её может только он. Я могу вам ещё чем-то помочь?

Я сказала, что нет, и положила трубку. Шесть сорок одну. Машины он встречал.

Можно было бы ему позвонить. Двадцать лет я так и делала: «Вадь, у меня карта не проходит», и через минуту приходило «Ой, глюк, щас». Я посмотрела на телефон, на его фотографию в контакте — Вадим на рыбалке, загорелый, с щукой, — и звонить не стала. Сначала считать, потом чувствовать. Папа говорил: если цифры не сходятся, не ори на кассира — найди, где ошибка.

Я открыла ноутбук. Банк-клиент «Сормовского хлеба» я знала наизусть: логин, пароль, токен. Последние два года я «подсказывала» Нине Павловне по шесть часов в день: проверяла выписки, ставила платежи в очередь, ловила задвоения. Удалённо, из дома, бесплатно. Мне казалось, что это любовь к делу. Вадим говорил: «Ты у меня золото».

Неверное имя пользователя или пароль. Обратитесь к администратору организации.

Я ввела ещё раз, медленно, проговаривая буквы. То же самое.

Нина Павловна взяла трубку после пятого гудка. На фоне гудел принтер и кто-то разговаривал.

— Нина Пална, у меня банк не пускает. Вы пароль меняли?

Пауза. Нина двадцать лет была моей правой рукой. Её голос я узнавала по первому вдоху: уставший, раздражённый, «Верочка, вы гений». Сейчас она не дышала совсем.

— Верочка, — сказала она шёпотом. — Я не могу говорить.

И сбросила.

Я сидела в машине в переулке за Покровкой, на коленях лежали две остывающие чиабатты в крафтовом пакете. Корка на них была мягкая. Значит, на прошлой неделе снова сменили муку на дешёвую. Отмечать такое я умею даже тогда, когда у меня рушится жизнь. Особенно тогда.

* * *

До обеда я делала то, что делает любая взрослая женщина, когда её мир даёт сбой: всё, что было запланировано. Забрала из химчистки Вадимов костюм — его, кстати, я оплатила наличными, и это вдруг показалось смешным. Купила Тёме клей для моделей, а Соне — маркеры для конспектов, которыми она никогда не пользуется. Заехала в МФЦ за справкой для Тёминого лагеря.

В час двадцать позвонил дядя Гена.

Геннадий Борисович Лаврентьев, папин однокурсник по политеху, мой крёстный и Тёмин. Семьдесят два года, бархатный голос, адвокатская контора на Ильинке и мандарины на каждый Новый год. Он был финансовым директором завода, когда я ещё ходила под стол, и до сих пор звал меня так, как звал папа.

— Ты как, Верунь? Банк глючит, мало ли. Ты не нервничай.

— Глючит, — согласилась я. — Дядь Ген, а ты не знаешь, что у Вадима…

— Не дури, — ласково перебил он. — Вечером поговорите. Мужик устал, на заводе проверка, нервы. Поговорите, как взрослые люди. Ну всё, обнимаю, у меня клиент.

Я ещё постояла с телефоном у уха. Дядя Гена всегда так говорил — «не дури». Когда я в шестнадцать собралась бросить музыкалку. Когда в двадцать один выходила замуж за Вадима и плакала накануне: «Не дури, хороший парень». Когда папа умер. Это слово было у него вместо «держись».

* * *

Вадим приехал в восемь ноль семь. Я услышала, как хлопнула дверь «Камри», и машинально посмотрела на часы — бухгалтерская привычка фиксировать время операции.

Тёма был наверху с моделью. Соня — у себя, в наушниках, за закрытой дверью. Я стояла на кухне и резала огурцы в салат, который никто не будет есть.

Он вошёл и не снял пальто. Это я заметила первым. Вадим всегда раздевался в прихожей, бросал ключи в блюдо из Мурано, которое нам подарили на десятилетие свадьбы, и кричал: «Есть что пожрать?» Сегодня ключи остались у него в руке. Он прошёл на кухню, сел на высокий стул у острова и положил ключи перед собой, как на переговорах кладут телефон.

— Привет, — сказала я. — Карта утром не прошла.

— Знаю. — Он кивнул. — Я её закрыл.

— Позвонить было сложно?

— Вера, сядь.

Я не села. Я держала нож и огурец, и мне было почему-то важно их не выпускать.

— Банк-клиент тоже ты?

— Ты не работаешь на заводе, — сказал он спокойно, как на планёрке, когда объяснял логистам, почему опять не уложились в график. — Ты сама так решила, два года назад. Доступ у постороннего человека к банку — это нарушение. Мне Ковальчук сказал, я сделал.

— Посторонний человек — это я?

— Я неправильно выразился.

Он потёр переносицу. Устал, сказал бы дядя Гена. Я смотрела на мужа и видела то, на что двадцать лет не смотрела: он подготовился. Пальто не снял, чтобы не задерживаться. Ключи держал на виду, чтобы я поняла, что он уедет. Говорил ровно, потому что знал заранее каждую фразу. Вадим никогда не умел управлять заводом, но разговаривать умел всегда. За это его когда-то и взяли менеджером по продажам.

— Вер, я не хочу скандала. Дети дома.

— Я тоже не хочу. Поэтому скажи уже, что ты пришёл сказать.

Он помолчал. Посмотрел на потолок, туда, где был Тёмин звук: шуршание бумаги, щелчок пинцета.

— Я двадцать лет живу в вашем доме, — сказал он. — Твоего отца. Твоей матери. Твоём. Я тут как… Ладно. Это неважно.

— Вадик, это наш дом. Он вообще на твою маму записан.

Он почему-то усмехнулся.

— Вот именно.

Я положила нож. Огурец оставила в руке. Глупо, но я стояла и держала огурец, как держат свечку на похоронах.

— Говори.

Он встал, застегнул верхнюю пуговицу пальто, взял ключи и посмотрел на меня прямо — впервые за вечер. В этом взгляде не было ни злости, ни вины. Было облегчение человека, который двадцать лет просил меня подписать «вот тут», а теперь сам положил на стол все бумаги разом.

— Я подаю на развод, — сказал он. — Кристина ждёт сына.

Глава 2

Всё записано на маму

Ночью я не спала, но и не плакала. Я считала.

Кристина. Кристина Мальцева, директор по маркетингу «Тёплого хлеба», тридцать три года, светлый пиджак, хорошие зубы. Четыре года назад я сама подписывала её трудовой договор — тогда ещё подписывала. На собеседовании она сказала, что наш бренд «тёплый, но немножко бабушкин» и что его надо «омолодить». Я подумала: девочка из маркетинга. Омолодить она, как выяснилось, решила не только бренд.

Я считала месяцы. Если сын, то пол уже известен, значит, срок не меньше восьми недель. Значит, август. Значит, когда мы в августе собирали Соню к одиннадцатому классу и Вадим «задерживался на инвентаризации», он… Дальше я считать перестала. Некоторые цифры лучше оставить в столбике, не подводя итог.

Вадим уехал в восемь сорок, сказав: «Детям завтра сам скажу, с мамой». Я не поняла, при чём здесь его мама. Утром поняла.

* * *

В семь тридцать в замке повернулся ключ.

Я стояла у плиты в халате и варила Тёме овсянку — блины второй день подряд я бы не пережила. Дверь открылась, и в прихожую вошла Галина Борисовна Соколова в бежевом плаще и с сумкой-тележкой в клетку.

— Не пугайся, — сказала свекровь. — Я своим.

У неё действительно был свой ключ. Десять лет был, я его сама ей заказывала. «Пусть будет, мало ли, дети, трубу прорвёт». Я тогда думала, что это забота.

Она прошла на кухню, не разуваясь. Серые замшевые полусапожки, на мраморной плитке остались два мокрых следа: на улице была морось. Тележку она поставила у острова, расстегнула её и достала прозрачный файл, а из файла — лист.

— Это чтобы без недопонимания, — сказала она и положила лист на стол, рядом с Тёминой тарелкой.

Выписка из ЕГРН. Свежая, позавчерашняя, с QR-кодом. Объект: жилой дом, площадь 220 квадратных метров, Нижегородская область, посёлок Новинки. Правообладатель: Соколова Галина Борисовна. Дата регистрации права — 2015 год.

Я это знала. Конечно, знала. В пятнадцатом году Вадим сказал: «Давай оформим на маму, надёжнее, если с заводом что-то». С заводом тогда было что-то постоянно — проверки, сети с ретро-бонусами, мука то по пятнадцать, то по двадцать два. Я кивнула. Мы были одной семьёй. Деньги, как Вадим тогда сказал, были его: премия, кредит, мамины сбережения, «я разберусь». Я не вникала. Дом я не считала, я считала завод.

Галина Борисовна щёлкнула кнопкой чайника, как у себя дома. Впрочем, она и была у себя дома.

— Ещё «Тёплый хлеб», — сказала она, — тоже мой. Сто процентов. Ты это тоже знаешь, сама оформляла.

Сама. В семнадцатом году я собрала из двенадцати пекарен отдельное общество, чтобы торговлю отделить от производства, — правильно, чисто, по учебнику. Учредителем записали свекровь: «Вадик директор, а учредитель пусть будет мама, чтоб не всё в одних руках». Не всё в одних руках, как же. Всё оказалось в одних, просто не в моих.

Двадцать лет я вела бухгалтерию. Как выяснилось, чужую. Самое смешное — я была уверена, что это моя.

— Чай будешь? — спросила свекровь.

Она достала из шкафчика мою чашку. Не гостевую — мою, белую, с тонкой золотой полоской, из сервиза, который подарила мне мама. Налила, бросила пакетик. Себе взяла Вадимову, с надписью «Лучший папа», которую Тёма раскрашивал в четыре года.

— Садись, Вера. В ногах правды нет.

Я села. Не потому что она велела, а потому что ноги решили за меня.

— Я не зверь, — сказала Галина Борисовна. — Поживите пока. Тёме до конца четверти доучиться надо. Соня, конечно, остаётся, ей экзамены. Я сюда переберусь, присмотрю. Вадик просил.

— Вадик просил, — повторила я.

— А ты как думала? Он мой сын.

Она отпила из «Лучшего папы» и посмотрела на меня поверх кружки. У неё были хорошие глаза — серые, внимательные, складские. Десять лет она заведовала складом готовой продукции на нашем заводе и пересчитывала поддоны одним взглядом. Сейчас она пересчитывала меня.

— Я, Вера, в бараке выросла. На Бурнаковке. Семь семей, одна плита, туалет во дворе. Ты этого не знаешь и знать не можешь. Ты в Сормове на Коминтерна в сталинке росла, с пианино. Папа — директор, мама — учительница.

— Галина Борисовна, при чём здесь…

— При том. — Она поставила кружку. — Твой отец, царство ему небесное, меня на склад взял. И все десять лет здоровался со мной так, будто одолжение делал. Не со зла. Порода такая. Ладыгинская. Вы и не замечаете, как другие на вас смотрят, потому что вам не надо смотреть снизу.

Я хотела сказать, что папа здоровался так со всеми, даже с министрами. Что он был близорукий и стеснялся очков. Что гордость у него была не от породы, а от того, что он в девяносто третьем вытащил этот завод из руин голыми руками. Ничего этого я не сказала. Когда свекровь в семь утра стоит на твоей кухне с выпиской, спорить о покойниках неэффективно.

— Вадик двадцать лет был у вас при доме, — сказала она. — Как зять у барина. Хватит.

На лестнице раздались шаги. Соня спускалась в наушниках, с рюкзаком на одном плече. Увидела бабушку, вынула один наушник.

— Ба, привет.

— Привет, солнышко. Блинчиков тебе?

— Не, меня Настин папа ждёт, у нас консультация.

Она чмокнула бабушку в щёку, взяла из вазы яблоко и ушла, не взглянув на меня. Я смотрела ей вслед и отметила то, что не хотела отмечать: моя дочь не удивилась. Бабушка в семь тридцать утра на нашей кухне, в сапогах, с файлом — а Соня сказала «привет», как будто так было всегда.

Значит, она знала. Не про выписку — может быть. Но про то, что сегодня бабушка будет здесь, знала.

Тёма спустился следом, уже одетый, в форменной жилетке, с рюкзаком, на котором болтался брелок-якорь.

— Здравствуйте, бабушка Галя.

— Здравствуй, внучек. Каша остывает.

Он сел, посмотрел на неё, на меня, на выписку рядом со своей тарелкой. Тёма всё видит. Он такой с трёх лет: молчит и складывает детали. Он аккуратно отодвинул выписку локтем, чтобы не капнуть на неё молоком.

— Мам, мы не опоздаем?

— Не опоздаем.

Я поднялась наверх, оделась за четыре минуты, джинсы и свитер — для пальто не было сил, взяла куртку. Внизу свекровь мыла мою чашку. Тщательно, под горячей водой, будто после чужого.

— Вечером Вадик приедет, — сказала она, не оборачиваясь. — С вещами разберёмся.

* * *

«Киа» завелась с полоборота. Тёма пристегнулся сам, как всегда, и сразу полез в телефон смотреть видео про такелаж.

Новинки — мост — Сормово. Тот же маршрут, тот же светофор у Канавинского, та же радиоведущая, которая уверяла, что сегодня в Нижнем плюс девять и переменная облачность. Я вела машину и думала, что всё вокруг такое же, как вчера, а изменилась только бумага на кухонном столе. Удивительно, сколько жизни может уместиться в одну выписку с QR-кодом.

В восемь ноль одну я въехала на парковку у гимназии. Утро обычное: мамы у ворот, кто-то с самокатом, кто-то с кофе, Лена Пронина в розовом пуховике машет мне рукой. Я помахала в ответ. Тёма отстегнулся.

— Пока, мам.

— Пока, Тём. Обед в контейнере.

Он открыл дверь, я потянулась забрать с заднего сиденья его сменку и в зеркале увидела, как к воротам медленно, задом, сдаёт жёлтый эвакуатор с платформой. Встал он ровно за моим бампером.

Из кабины вышел мужчина в чёрной куртке, с синей пластиковой папкой. Огляделся, сверил что-то в телефоне и пошёл к моей двери.

Мамы у ворот перестали разговаривать.

Мужчина наклонился к моему окну и постучал костяшкой.

— Соколова Вера Алексеевна? — спросил он, когда я опустила стекло. — Договор лизинга расторгнут.

Глава 3

Пап, я с тобой

— Вы ошиблись, — сказала я. — Это моя машина.

Мужчина с папкой посмотрел на меня с усталой жалостью. Так смотрят люди, которые каждый день слышат одну и ту же фразу и каждый день отвечают одно и то же.

— Лизингополучатель — общество с ограниченной ответственностью «Сормовский хлеб». — Он раскрыл папку и показал мне лист через стекло. — Уведомление о расторжении договора лизинга по инициативе лизингополучателя. Подписано генеральным директором Соколовым В.С. Предмет лизинга подлежит возврату лизингодателю. Вот акт. Вы можете не подписывать, это не обязательно. Ключи, документы, пожалуйста.

Я знала этот договор. Я сама его проверяла в двадцать третьем. Кроссовер, тридцать шесть месяцев, автомобиль для служебных разъездов главного бухгалтера. «Возьмём на завод, так выгоднее по налогам», — сказал Вадим. Всё было выгоднее по налогам. Даже я.

Тёма стоял у открытой пассажирской двери и держался за лямки рюкзака обеими руками, будто его тоже собирались погрузить на платформу.

— Тём, иди на уроки.

— Мам…

— Иди. Всё в порядке. Это рабочий вопрос.

Он не пошёл. Он стоял и смотрел, как я выключаю двигатель, достаю из бардачка СТС, вынимаю из подстаканника свой термос, из кармана двери — зонт, из багажника — пакет с Сониными кедами, которые она месяц просила отвезти в ремонт. Всё это я сложила на асфальт рядом с собой. Получилась маленькая горка женского имущества: термос, зонт, кеды, автомобильная зарядка, пачка влажных салфеток и детское кресло-бустер, из которого Тёма вырос два года назад, а я так и не выложила.

Лена Пронина подошла, встала рядом и спросила шёпотом:

— Вер, тебе помочь?

— Нет, спасибо.

Она отошла. Через четыре минуты, когда моя «Киа» уже стояла на платформе, задрав нос, я почувствовала, как в кармане завибрировал телефон. Одно сообщение, второе, пятое.

Родители 5 «Б»: фото. Подпись: «Девочки, это у нас что, у школы машины эвакуируют?? Тут же не запрещено!»

«Это не за парковку, это лизинг забирают, я рядом стояла O_O»

«Ой…»

«Держитесь, кто бы это ни был <3»

Кто бы это ни был. На фото было видно моё лицо, номер машины и Тёмин рюкзак с якорем.

— Тёма, — сказала я, и голос получился, как у моей мамы на родительском собрании. — На уроки. Сейчас.

Он ушёл. Обернулся у ворот. Я помахала. Эвакуатор тронулся.

* * *

Вадим взял трубку с первого гудка. Значит, ждал.

— Ты забрал у меня машину у школы. При ребёнке.

— Я не забирал. Я расторг договор лизинга, потому что это машина завода. — Голос у него был ровный, на заднем плане урчал кондиционер в кабинете. — Ты на заводе не работаешь. Ты дома сидишь. Зачем тебе заводская машина?

«Дома сидишь». Он ни разу за два года так не говорил. Говорил: «Отдохни», «Займись детьми, ты заслужила», «Подсказывай Нине, если не трудно». А теперь — «сидишь». Это слово не родилось сегодня утром. Он его готовил, примерял, оттачивал. Может быть, вслух, перед Ковальчуком. Может быть, перед Кристиной.

— Можно было предупредить.

— Ковальчук сказал: не предупреждать, а то наделаешь глупостей. Вер, давай без истерик. Вечером приеду. С мамой.

Он отключился. Я стояла у ворот гимназии с горкой вещей у ног и думала: какие глупости я могла бы наделать с «Киа»? Угнать в Казахстан?

Такси до Новинок стоило тысячу триста сорок рублей. Таксист помог погрузить бустер и спросил: «Переезжаете?» Я сказала: «Похоже на то».

* * *

Вечером они приехали вдвоём. Вадим с двумя пустыми чемоданами, Галина Борисовна — с одним полным. Свой она поставила в гостевую. Вадим ушёл в гардеробную.

Я позвала детей на кухню.

Есть разговоры, к которым готовишься годами, а когда они случаются, оказывается, что ты не подготовилась ни к одному слову. Я сто раз видела в кино, как родители сажают детей и говорят: «Мы с папой решили…» В кино у всех были приличные лица и красивые свитера. На мне были джинсы, в которых я утром собирала с асфальта кеды.

— Ребята, мы с папой разводимся, — сказала я. — Мы оба вас любим. Это не ваша вина и не ваше решение. Папа будет жить отдельно. Вы будете с ним видеться, сколько захотите.

Вадим стоял в дверях кухни с чемоданом. Кивнул. Хотел, видимо, что-то добавить, но посмотрел на Тёму и не стал.

Про Кристину я не сказала ни слова. Не при Тёме. Соня, судя по её лицу, знала и так. Тёма… Тёма потом узнает от кого угодно, только не от меня. Я так решила ещё ночью: ни одного плохого слова об отце при сыне. Это была единственная цифра в моём балансе, которую я контролировала полностью.

— А бабушка Галя зачем? — спросил Тёма.

— Бабушка поживёт, присмотрит за вами, — сказала свекровь из коридора. — Мама же у вас теперь…

Она не договорила, но все поняли, чем у вас теперь мама.

— Если кому-то здесь будет тяжело, — сказала я ровно, глядя только на детей, — у бабушки Люды есть место. Мы решим. Не сегодня.

Соня встала и ушла наверх. Я слышала, как хлопнула её дверь, как выдвигались ящики, как вжикнула молния на большой спортивной сумке. Через десять минут она спустилась — с сумкой через плечо, в куртке, с лицом, которое я видела у себя в зеркале в двадцать один год, перед свадьбой.

— Сонь… — начала я.

Она на меня не посмотрела. Она смотрела на отца.

— Пап. Я с тобой поеду.

Вадим поставил чемодан. Я видела, как у него дёрнулась щека, как он быстро посмотрел на мать, потом на дочь, и я прочитала по этой щеке всё его будущее: квартира на Верхневолжской, двушка, в которой живёт беременная Кристина, и семнадцатилетняя дочь с сумкой на пороге.

— Сонь, там пока… — сказал он. — Там ремонт, тесно, ты к экзаменам… Давай пока здесь, с бабушкой. Я каждый день буду. Правда.

Соня постояла секунду. Потом сняла сумку с плеча, поставила на пол прямо посреди кухни, расстегнула молнию и начала выкладывать вещи на стол: футболки, зарядку, учебник Ященко по профильной математике, плюшевого зайца, которого я не видела у неё лет пять.

— Я никуда не еду, — сказала она. — Это мой дом.

Потом сложила зайца пополам, сунула под мышку и подняла на отца глаза.

— Пап, я с тобой. Понял? Я с тобой.

Она не уезжала с ним. Она оставалась в бабушкином доме, на его стороне. Она прикрыла его. Семнадцатилетняя девочка, которой отец только что сказал «там тесно», прикрыла его от моего взгляда, от бабушкиного, от своего собственного. Вадим выдохнул, и я увидела, что ему стало легче. Ему всегда становилось легче, когда кто-то прикрывал его вместо него самого.

Наверху скрипнула дверь. Тёма, которого никто не заметил, вышел из кухни ещё в начале. Теперь он спускался по лестнице медленно, двумя руками неся перед собой модель «Крузенштерна» — четыре мачты, сто двадцать деталей такелажа, подарок крёстного на десятилетие. Тёма клеил её восемь месяцев.

Он прошёл мимо сестры, мимо отца, мимо бабушки, встал рядом со мной и поставил корабль на стол, у моего локтя. Ничего не сказал. Просто встал рядом. Я положила руку ему на плечо, а он прижал её своей ладонью, не глядя.

Никто не плакал. Вадим поднял чемодан и пошёл к двери. Галина Борисовна поджала губы. Соня с зайцем под мышкой поднялась наверх.

Я сидела на кухне до двух ночи и подводила итоги, как в декабре подводила итоги года.

За тридцать шесть часов я потеряла мужа, дом, машину и дочь.

Оставался завод.

Утром я поехала туда.

Глава 4

Проходная

На завод я приехала на трамвае. Последний раз я ехала на сормовском трамвае лет в восемнадцать, и тогда он пах точно так же: мокрой резиной, железом и чьими-то семечками. Я стояла у задней двери, держалась за поручень и смотрела, как за окном проплывают Сормовский парк, гаражи и серые корпуса судоверфи. Потом показались наши трубы.

Мой отец купил этот завод в девяносто третьем вместе с дядей Геной, на ваучеры, долги и честное слово. Мне было девять. Я помню первый хлеб, который они выпустили после ремонта печи: папа принёс домой буханку, положил на стол, разломил руками и сказал маме: «Люда, мы живы». Мама заплакала. Я не поняла почему. Теперь понимала.