Падение Солнца

– Вот как ты думаешь? – в голосе прозвучала обида.

– Может, не только я так считаю. Почему вы держите ваш роман в тайне?

– Мы не скрываемся. Мы просто… оберегаем то, что имеем.

– Глупая! Такеши не хочет, чтобы Нацу узнала, вот и вся причина! – выпалила она.

Ее слова ударили по самому больному, и я попыталась подавить внезапно вспыхнувшие эмоции. В ответ зубы сомкнулись с противным скрежетом, а брови стали настолько тяжелыми, что я была не в силах их поднять. Нет слов, чтобы описать это чувство – будто тебя заполнили раскаленным свинцом, заставляя застыть в немой ярости.

– Думай, что говоришь, Мика! – вспыхнула я и, оттолкнув ее, метнулась к своему шкафчику, чтобы забрать вещи.

Последний урок мы провели в молчаливом противостоянии, избегая даже взгляда друг на друга. Тело не могло расслабиться: мышцы напряглись, словно готовясь к схватке, а порой пробегала дрожь, как от тихого, но непрерывного электрического разряда. Но делать было нечего: я кипела от злости, и она, судя по всему, тоже была настроена решительно. Тогда я остро ощутила сожаление о том, что за три месяца успела сблизиться только с ней.

***

В комнату просачивался сладкий, бархатный запах топленого масла. На кухне мама стряпала блинчики, и я, сидя в своей комнате, терпеливо дожидалась начала нашего чаепития. Услышав за окном звук подъезжающей машины, я тут же бросилась к окну – не папа ли? Увидев знакомую фигуру у входной двери, я стремглав помчалась вниз по лестнице, чтобы успеть встретить его первой.

– Папа! – подпрыгнула я и бросилась к нему на шею.

– Ой! – он едва удержал равновесие, покачнувшись. – Либо ты стала очень тяжелой, либо я окончательно постарел.

– Нина! Ты уже не маленькая! – послышалось с кухни недовольное ворчание мамы.

– Зато удаленькая! – бойко парировала я.

В ответ мама лишь кинула на меня сердитый взгляд, но я заметила, как в уголках ее губ пряталась улыбка.

– Все садитесь за стол, – распорядилась мама.

– Муку нашла? – поинтересовался папа.

– Ну, как сказать… Кроме рисовой и соевой в магазине, ничего и не было, – вздохнула она, разводя руками.

– А откуда бы ей взяться? И экспорт, и импорт страдают из-за погоды, – терпеливо объяснил папа, будто в сотый раз повторял это для самого себя.

– С этим-то все ясно! Но как из этого готовить? Тесто все рассыпается! – мама с досадой ткнула лопаткой в сторону сковороды. – Вон, какие толстенные получились.

– Но ведь получились же, – успокаивающе улыбнулся папа.

Мы уселись ужинать в странной, непривычно умиротворенной обстановке. Обычно стол оглашался или мамиными нескончаемыми рассказами, или папиными эмоциональными историями, но сегодня папа сидел непривычно тихо и погруженный в себя. Мама, разумеется, тут же это заметила.

– Дорогой, что с тобой? – мягко спросила она.

– О чем ты? – стал отнекиваться он, даже не поднимая глаз от тарелки.

– Хватит держать меня за простофилю, – ее голос прозвучал тверже. – Говори, что случилось. Я ведь вижу по твоим глазам, что ты что-то скрываешь.

Он медленно отодвинул тарелку с недоеденными блинами и провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с себя усталость и напряжение.

– Сегодня я разговаривал с сотрудником, который вернулся из командировки, – он на секунду замолчал, собираясь с мыслями. – Он инспектировал строительство той самой подземной АЭС под Осакой. Так вот… он описывает ее не как энергетический объект, а как настоящий подземный город. С жилыми квартирами, магазинами, всей инфраструктурой… как будто это не станция, а убежище на долгие годы.

– И… что? – медленно выдохнула мама, откладывая вилку. Ее лицо постепенно застывало в недоумении.

– А то, что уже несколько лет ходят слухи об организации, которая строит по всей планете такие же объекты – бункеры для «вершков», чтобы они могли пережить гибель Солнца, – папа посмотрел на нас исподлобья, оценивая эффект. – И если они заканчивают строительство здесь в следующем месяце… это значит, что они знают нечто, чего не знаем мы. И что это «нечто» – уже близко.

– Ты… ты меня пугаешь, – прошептала мама, и ее рука сама потянулась к его руке.

– И что же тогда делать? – вырвалось у меня, заглушая нарастающую панику.

– Не стоит пока переживать, – попытался смягчить удар папа, но в его голосе уже не было прежней уверенности. – Это всего лишь мои догадки. Надеюсь, они не оправдаются.

Но слова уже прозвучали, и мой мозг с жуткой ясностью начал выстраивать пугающие логические цепочки.

– А что, если нет? – голос мой дрогнул, выдавая внутреннюю дрожь.

– Тогда… тогда нам придется уехать. Скорее всего, обратно в Россию, – тихо, но твердо произнес он, глядя куда-то поверх наших голов.

– Но что мы будем делать там? – спросила мама.

– Там хотя бы есть общее убежище. Не такое, как эти… – он мотнул головой в сторону, где подразумевалась Осака. – Мы сможем продержаться. Хоть сколько-нибудь.

Все это не уживалось в моей голове. Мозг отчаянно отторгал чудовищную картину мира, которую только что нарисовал папа, пытаясь цепляться за привычные мысли о школе, уроках, Тако… Но становилось так страшно. За маму, за папу, за себя. И за Тако… особенно за него. Осознание, что я могу никогда его больше не увидеть, сжало горло ледяным обручем.

Глава 13. Холодная ярость.

Из приоткрытой створки окна просачивался прохладный утренний воздух. Он неслышно скользил по комнате, лаская кожу щек легким, едва ощутимым касанием. В это утро мое тело наполняла странная, но такая приятная истома. Она зарождалась где-то в глубине, плавно переливалась из одной конечности в другую, разливалась теплой волной по спине и животу, поднималась к голове и, наконец, растворялась легким покалыванием на самых кончиках волос. Не было ни желания спать, ни сил пробуждаться. Тело приказывало утонуть в мягком одеяле и пролежать так как можно дольше. Давно я не испытывал подобного. Каждый раз мне приходилось заставлять себя подниматься с кровати и идти в школу, и каждый раз это было мучительно.

Но сегодня все было иначе. Я ощутил удовольствие, не привязанное к внешнему миру. Оно рождалось где-то внутри, во мне, но при этом словно не принадлежало мне – будто тихий гость, зашедший на время проведать, чтобы затем отправиться дальше, к кому-то другому. И я был безмерно благодарен даже за этот мимолетный визит.

Наспех собравшись, я выбежал на улицу. Мороз тут же ударил по щекам, а ботинки погрязли в чем-то хрустящем и рыхлом. И только тогда я заметил необычайную, слепящую белизну и тишину, в которые мир погрузился за ночь. Прямо на кончик носа приземлилась пушистая снежинка. От неожиданности я чихнул.

– Как же красиво… – прошептал я, запрокинув голову.

На сером, безликом фоне разворачивалось прекрасное явление: пухлые, невесомые хлопья медленно спускались на землю, словно конфетные фантики, – так же кружась и изредка мерцая.

Мог ли я любоваться этим весь день? Еще бы! Но меня ждали отборочные по кэндо. Сегодня решалось, кто поедет на турнир в Киото. И если я не пройду, отец замучает меня своими нравоучениями. А мне хотелось бы пожить спокойно еще лишние пару месяцев… Или хотя бы до того момента, когда нам всем, возможно, придется прятаться под землей.

Хиде я встретил у закусочной По. Он, словно воробей, переминался с ноги на ногу и на ходу уплетал рисовый пирожок, запивая его чаем из термоса – оттуда валил густой, обжигающий пар.

– Кого я вижу! – воскликнул он, с трудом прожевывая. – Твой пирожок я уже съел.

– Хочешь сказать, что я так сильно опоздал? – удивился я.

– Двадцать минут для тебя – это не время? – фыркнул он, делая глоток чая.

Глянув на часы, я опешил. Я и вправду не заметил, как пролетело время за созерцанием снегопада.

– Ты же знаешь, что у меня со временем… особые отношения, – оправдался я.

Он отвел взгляд, тяжело вздохнул (видимо, про себя проклиная мою рассеянность), а потом порылся в сумке и достал оттуда еще один пирожок.

– Держи, – протянул он сверток. – Это твой.

Не мешкая, я развернул упаковку и принялся трапезничать. Хиде передал мне термос с оставшимся чаем, он был уже не такой горячий, но все же согревал мой язык и горло. И теперь уже я прыгал с ноги на ногу, совсем как воробушек.

К школе мы пробирались с трудом, то и дело проваливаясь в рыхлые сугробы. Снежинки бились в лицо, царапая кожу острыми, как иглы, лучиками. А я тем временем собирался с духом, чтобы задать Хидеки вопрос, который вертелся у меня на языке: какие у него планы по окончании школы? Тема эта была для него болезненной, и тревожить ее без нужды не хотелось, но оставаться в неведении тоже было невыносимо.

– Ты решил уже, чем займешься после выпуска? – наконец я решился спросить.

– А чего тут решать? – он горько усмехнулся. – Выбора особо нет. Буду помогать отцу в мастерской. Так что если у тебя сломается чайник или телевизор, ты будешь знать, кто тебе его починит. – Он замолчал, глядя под ноги. – Хотя тебе, скорее всего, это и не понадобится. Купишь новую вещь и забудешь.

– Хиде, в этом деле нет ничего постыдного, я был бы рад, если бы именно ты ремонтировал мою технику. Обещаю, что не буду покупать ничего нового, – твердо сказал я.

Когда Хиде развернулся, я заметил на его лице мимолетную улыбку, которую он тут же попытался скрыть.

– На худой конец, пойду работать помощником к По. Буду печь самые вкусные пирожки во всей Японии, – рассмеялся он, и его лицо озарила привычная легкость.

– В таком случае, я знаю, где буду завтракать и обедать, – поддержал его я.

Дорогу почти скрыло из виду. Замело так, что черный забор школы побелел, ветви деревьев, придавленные тяжестью снега, низко поникли, а припорошенные снегом фонари едва горели.

– После соревнований зайдем в «Дзингурэй»? Я сто лет не ел их острого рамена! – вдруг оживился он.

– Сегодня не смогу, – машинально ответил я, тут же вспомнив о договоренности с Ниной.

– Опять?! Да ты совсем погряз в своих делах! Твой отец хоть на минуту дает тебе вздохнуть? Или он хочет, чтобы у тебя появились дыхальца, как у насекомого?! – заворчал Хиде, явно задетый за живое.

– Ничего не могу поделать…

– А знаешь, – он вдруг понизил голос и пристально посмотрел на меня. – Мне иногда кажется, что ты меня сливаешь. Что-то недоговариваешь. Я прав? – Он несильно ткнул меня кулаком в плечо, и я чуть пошатнулся.

Я повернулся к нему, пытаясь уловить, шутка ли это или в его словах мелькнула настоящая догадка. Едва я успел приоткрыть рот, как школьные ворота распахнулись, и к нам с гвалтом высыпала часть команды по кэндо. Тихую улицу тут же наполнил гул взбудораженных, хриплых голосов.

По дороге в спортзал в компании еще четырех кэндоков мы лишь пару раз переглянулись с Хидеки. По его легкой, чуть кривой улыбке и хитроватому блеску в глазах я понял, что он говорил не совсем всерьез. Я притих, с облегчением ожидая новой волны его привычных подначек.

После недолгой разминки мы надели доспехи, натянули маски и вышли в зал. Трибуны, заполненные почти всей старшей школой, встретили нас восторженным ревом. Сквозь узкие прорези маски я лихорадочно искал в этом бурлящем море лиц одно-единственное, но все расплывалось в неясном пятне. Лишь когда вся команда расселась напротив трибун, мне удалось пробежать взглядом по рядам. И там, в одном из средних, я наконец увидел ее: свою сереброволосую девочку.

Она сидела на четвертом ряду с краю, уложив на ладонь подбородок и опершись локтем о колено. Была ли она задумчива или грустна – с такого расстояния разобрать было невозможно.

Судья вызвал Хидеки. Его противником оказался Сэтору. «Хороший противник для Хидеки», – мелькнуло у меня. Его фирменный прием – дать сопернику нанести первый удар, позволить тому почувствовать мимолетное превосходство, а потом обрушиться шквалом атак, чаще всего целясь в верхнюю часть тела. Это был крайне рискованный подход, на который я бы никогда не пошел. Ведь если за пять минут ему не удавалось "ранить"противника, он проигрывал.

Мой взгляд снова метнулся к Нине. И я замер: над ней, склонившись так, что их головы почти соприкасались, навис незнакомый мне парень. Он что-то настойчиво говорил ей на ухо. По выражению ее лица – сжатым губам, нахмуренному лбу – было видно, что это не дружеская беседа. Я не мог оторваться, завороженный этой пантомимой: он что-то говорит, она резко отворачивается, бросает короткую, раздраженную фразу. И так снова и снова.

Лишь когда он вскинул голову и расхохотался, я узнал его. Это был Ичиро. Он смотрел на нее сверху вниз с отвратительным, надменным удовольствием. А она… она держалась, подняв подбородок. Гордая, непробиваемая. Мой боец. Я знал, что она не даст себя в обиду, но от этого сердце сжалось от тревоги.

Погруженный в наблюдение за разворачивающейся на трибуне драмой, я совершенно пропустил, как судья назвал мое имя. Только после того, как победивший Сэтору Хиде толкнул меня в плечо, я очнулся, поднялся с места и направился в центр зала.

Затихли последние отголоски ликующей толпы. Я поднял синай, ощущая его непривычную тяжесть в собственных руках, словно они принадлежали кому-то другому. Разум еще витал где-то там, среди трибун, не готовый к схватке. Но сигнал прозвучал, и противник не замедлил с атакой, вонзив меч в мой левый бок. Удар был скорее толчком, чем раной, но он выбил из меня воздух, заставив осознать собственную рассеянность.

Пришлось сделать глубокий вдох, сжать рукоять до боли и силой воли вернуть себя на поле боя. В следующее мгновение я ринулся на соперника с яростным криком. Он не успел среагировать, и мой удар достиг цели. Затем последовал резкий укол в предплечье – я с наслаждением вручил ему эту «подачу». В итоге, мысль, настигнувшая меня, твердила: не стоит зарекаться. Тактика Сетору оказалась применима в любом поединке.

Судья вышел на середину площадки, взял мою руку и резко взметнул ее вверх, оглашая зал моей победой. Под оглушительный рев трибун я сорвал с головы маску. Первое, что я сделал, – бросил взгляд туда, на четвертый ряд, туда, где сидела она. Той, которой я заочно посвятил каждый удар в этом поединке.

И сквозь поднятые в ликовании руки одноклассниц я наконец поймал ее взгляд. Или то, что от него осталось. Ичиро вцепился ей в волосы, с силой повернул к себе ее лицо и что-то выкрикивал, разевая и закрывая свой поганый рот.

Я перестал слышать крики, видеть лица вокруг. В голове вскипела холодная ярость, вытеснив все. Я швырнул перчатки на пол и, не разбирая дороги, ринулся сквозь толпу – с одной-единственной мыслью: уничтожить эту сволочь. Когда я настиг его, он обернулся, и на его лице расползлась та самая злорадная ухмылка. Этого было достаточно. Я сбил его с ног, вдавил в сиденье и обрушил на него град ударов – куда попало, со всей силой, на которую был способен.

– Не смей прикасаться к ней! – хриплый крик вырвался из меня вместе с очередным ударом.

– Такеши, хватит! – ее голос, пронзительный и испуганный, на секунду пробился сквозь красный туман в голове, но я не мог остановиться. Он перешел черту. Переступил через все.

Внезапно чьи-то сильные руки вцепились мне в шею и с силой оттащили назад, отрывая от Ичиро. И тогда, наконец, в уши ворвался знакомый голос, звонкий и резкий, как удар колокола:

– Перестань, Тако! Очнись!

Виски пульсировали так, что приходилось зажмуриваться, чтобы не потерять сознание. И тут же мысль, острая и ясная, пронзила голову: Нина! Где Нина?

Я резко дернулся, вырвался из железной хватки Хиде и, отталкивая одноклассников, бросился искать ее. И увидел – она стояла рядом с Микой, которая крепко держала ее за руки, что-то быстро и настойчиво говоря, и только тогда где-то внутри дрогнуло и меня отпустило.

– Он сделал тебе больно? – я взял ее за плечи, и мой голос прозвучал резче, чем я хотел.

Она смотрела на меня, стараясь сохранить полное спокойствие на лице, но предательская дрожь в уголках губ выдавала ее.

– Уже все хорошо, – тихо выдохнула она, не отрывая взгляда от моего лица, словно ища на нем подтверждение своим словам.

Руки сами потянули ее к себе, и подбородок мягко опустился на ее макушку. Внутри прозвучало едва слышное: «Моя Нина».

Глава 14. Зерна в снегу.

Уже несколько минут я не могу оторваться от окна. Нежные, невесом