Мифы Санкт-Петербурга

С германскими народами, чьими представителями были шведы, правда, появившиеся на берегах Невы уже в постмифологическое время, произошла похожая история, но с одним важным уточнением. Если о древней общегерманской мифологии, общей для предков немцев, англичан и скандинавов, известно крайне мало, то ее скандинавская ветвь сохранилась весьма неплохо.

Причина проста: западные германцы рано приняли христианство, и их предания растворились в новой вере. Скандинавы же дольше хранили верность старым богам, и их мифы, записанные уже в христианскую эпоху, сложились в цельную систему.

Фридрих Вильгельм Гейне. Иггдрасиль. Иллюстрация из книги Вильгельма Вагнера Asgard and the Gods. 1886. Лондон

Согласно этой системе, вначале была лишь Гиннунгагап – зияющая бездна. По одну ее сторону лежал ледяной Нифльхейм, царство тумана и холода, по другую – огненный Муспельхейм. Там, где лед и огонь встречались в пустоте, зародилась жизнь: из таявшего инея возник великан Имир, первое живое существо, а сама бездна наполнилась водами, давшими начало всем рекам мира.

Эта картина, вероятно, выросла из более древнего общегерманского мифа, но приобрела особый, северный ледяной колорит. В скандинавской версии мир буквально рождается из борьбы стихий, а его основой становится гигантское Мировое древо Иггдрасиль, чьи корни и ветви соединяют все девять миров.

Что же в итоге? В этих древних историях, в мифах финно-угров, славян, древних скандинавов, запечатлено удивительное мировоззрение. Мир рождается из воды и хаоса благодаря воле случая или божественному усилию. В большинстве случаев он изначально двойствен: за каждым созидательным началом стоит тень-антагонист, порядок вечно балансирует на грани с беспорядком, а в самом человеке сокрыта темная изнанка, данная ему при рождении.

Возможно, именно эта глубинная мифология воды и противоборствующих сил подготовила почву для будущих петербургских легенд о наводнениях как о мести стихии, о подземных реках, о двойниках и призраках, населявших городские кварталы. Древние боги ушли, но созданный ими мифический ландшафт остался. Конечно, это не академичная точка зрения. Но, согласитесь, она прекрасно ложится на устоявшийся мистический образ Петербурга.

У всех народов, населявших земли нынешней Ленинградской области, были мифы как о высших существах, олицетворявших основные стихии и силы природы, так и о низших, игравших роль разнообразной нечисти. Так, у финнов подобные существа именовались хийси, загробный мир назывался Хиитола (дом, где живут хийси), а после христианизации словом «хийси» часто обозначали любую нечистую силу.

Читаем карту

Петербург часто называют символом империи, воплощенным в камне. Это справедливо: для Петра новая столица должна была стать олицетворением государственной мощи, европейским городом; не просто так ее назовут позднее окном в Европу. Но у города есть и другая, куда более древняя биография, зашифрованная в топонимах. Реки, озера, острова – их названия хранят память о тех, кто видел эти земли без пышных дворцов и просторных проспектов, кто говорил на языках, сегодня почти утраченных.

Например, Нева. Главная водная артерия города носит имя, уходящее корнями в давнее прошлое. Большинство ученых сходятся во мнении, что «Нева» происходит от финского слова neva, означающего «болото», «трясина». В устах древних жителей, населявших низкие, топкие, заросшие тростником берега, это было самое точное определение.

Аллегория Невы среди скульптур Большого Каскада в Петергофе

Но есть и другое, более поэтичное толкование. Некоторые исследователи допускают, что в древности финское слово neva могло иметь значение, связанное не с болотом, а с водным простором. Так родилась версия, что название «Нева» означает «морская река», великий путь из глубин континента к открытому морю. Эта гипотеза не является основной, но прекрасно отражает впечатление, которое производила река на мореходов: выплывая из узких шхер Ладожского озера, они попадали в широкий, мощный поток, казавшийся продолжением самого моря. Оба значения прекрасно отражают двойственную природу реки. Нева, рожденная гигантским озером и впадающая в море, на века определила судьбу города-порта.

Вполне возможно, что имя «Нева» в древности могла носить какая-либо местная богиня, связанная с рекой, получившей это же название, или с водоемами Северо-Запада в целом.

Путешествие вверх по Неве приводит нас к ее истоку, великому озеру Ладоге. Его имя происходит от названия впадающей в озеро речки Ладожки; по-фински она называлась Alodejoki. А это название, в свою очередь, происходило от слов alode или aloe, означающих «низменность», «долина», и joki – «река». Получается «река, текущая по низкой местности». Со временем имя реки перешло на озеро, в которое она впадала. Так Ладога стала «озером в низине» – и это точная характеристика: огромный водоем лежит в котловине, оставленной древним ледником. Также в «Повести временных лет» Ладога упоминается как «озеро великое Нево», то есть Ладогу неразрывно связывали с вытекающей из нее рекой и даже иногда объединяли общим названием.

Ширина Невы колеблется в среднем от 400 до 1250 метров

Наименование озерно-речной системы Вуокса в Ленинградской области происходит от финского слова, означающего «течение», «поток», «протока». Сотни рек, озер, ручейков, проток составляют гигантскую сложную сеть, находящуюся в вечном движении, и название как будто заключает в себе саму энергию воды.

Историческая область Ижора, она же Ингерманландия, и река Ижора связаны с местным финно-угорским народом, носившим то же имя. Название, вероятно, связано с карельским inkeri – «извилистый», описывающим, скорее всего, петляющую реку: таких в этом регионе множество. Существует также красивое, хоть и сомнительное с научной точки зрения предание, что имя «Ижора» происходит от слова «жар». Якобы здесь горели священные костры древних племен, освещая берега местных рек. Прямо скажем, это маловероятно: огнепоклонничество было нехарактерно для местного населения, костры жгли в основном только в честь праздников солнцестояния. Кроме того, даже если предположить, что нечто подобное имело место, огонь был важной стихией в древних практиках любого народа, не только у населения приневских земель. И то, что именно здесь закрепилось бы это название, как минимум нелогично. Правда, возможно, что в сознании местного населения таким образом преломились сигнальные костры новгородских дозоров: как известно, именно они в 1240 году доложили новгородскому князю Александру Ярославичу, что в Неву вошла шведская флотилия. Правда, эта интересная версия вряд ли достоверна: вариации названия Ижора, судя по всему, родились на много веков раньше, чем Новгород начал играть решающую роль на землях Северо-Запада.

Церковь Андрея Первозванного на Вуоксе, освященная в 2000 году

Река Оредеж, одна из самых живописных в области, дарит нам настоящую детективную историю. Ее имя оспаривают друг у друга разные языки и народы. Самая романтичная версия – водская. Она утверждает, что имя происходит от слова, означающего голову лошади: якобы изгибы реки с высоты напоминают благородный профиль коня. Ученые, однако, чаще склоняются к более приземленному и в то же время более вероятному объяснению. Они связывают топоним «Оредеж» с древним славянским словом «редрый», то есть «бурый», «рыжий». Суффикс «-еж» (как в названиях рек Пинеж, Воронеж) указывает на принадлежность определения к какому-то объекту, в данном случае к реке. Например, река Воронеж: «ворон» + «еж» – «черная, вороная река». Оредеж – значит «бурая река». И это не поэтическая метафора, а точное описание. Берега Оредежа состоят из пород с высоким содержанием красного и бурого песчаника. Река на протяжении веков прокладывала путь сквозь эти древние пласты, обнажая их буро-рыжую изнанку. Таким образом, имя реки может быть не финно-угорским, а славянским.

Карта Санкт-Петербурга 1776 года. Библиотека Конгресса. Вашингтон, США

После основания Санкт-Петербурга старые финские, шведские, а подчас и древние славянские имена часто изглаживались из памяти, оставаясь в лучшем случае на старых архивных картах. Но иногда они уходили не бесследно: их переводили на современный на тот момент русский язык.

Так, Крестовский остров до того, как на эти земли пришли войска Петра I, звался Ristisaari, то есть «остров креста». Почему креста? Возможно, здесь после христианизации был установлен поклонный крест, известный и значимый для жителей местных поселений. Петровские картографы просто перевели старое название и нанесли его на новые карты.

Нынешний Аптекарский остров носил куда более таинственное имя – Korpisaari, «остров глухого леса». Слово korpi означает не обычный лес, а дремучий, непроходимый, часто болотистый, место, где, по поверьям, водится нечисть. Петр I, основав здесь Аптекарский огород для выращивания лекарственных трав, дал острову сугубо практическое, просвещенное имя, вытеснив темный образ чащобы.

А Елагин остров был известен как Mistulasaari – «черный остров» (от ижорского musta – «черный»). Черным он мог быть из-за темной хвойной поросли или торфяной почвы. Это имя кануло в лету, когда остров стал собственностью вельможи Ивана Елагина. Новое название закрепило не дух места, а имя владельца – обычная практика новой, имперской эпохи.

Все это – биография территории, ее душа, запечатленная людьми, жившими в полном согласии с природой. И когда мы сегодня произносим «Нева» или «Ладога», мы, сами того не осознавая, вступаем в диалог с теми, кто начал слагать историю этого удивительного края за тысячи лет до закладки Петропавловской крепости.

Елагин (Елагиноостровский) дворец

Крепость и зайцы

Когда рассказывают о первых днях Петербурга, чаще всего вспоминают о том, как на Заячьем острове появилась Петропавловская крепость. Выбор этого места не был случайным: с острова хорошо просматривалась и простреливалась вся дельта Невы, и любое судно, пытавшееся войти со стороны залива и подняться по реке, можно было незамедлительно обстрелять с крепостных бастионов. Крепость занимала почти всю поверхность острова, и благодаря этому высадить десант к ее стенам было практически невозможно. Таким образом, она становилась военным укреплением и в то же время символом владычества России на Неве и в Балтийском море.

Вокруг самой закладки крепости уже в XVIII веке возникли первые легенды. Самая известная повествует о том, что Петр I лично наметил место строительства: будто бы вырезал на дерне крест и велел начинать работы «вот прямо отсюда». Этот образ идеально соответствовал представлениям о государе-мастеровом, который сам при необходимости берется за топор или лопату, и поэтому быстро вошел в устную традицию. Но документы начала XVIII века позволяют усомниться в том, что Петр в действительности присутствовал на острове 16 (27) мая 1703 года. Вполне вероятно, что в тот день он был где-то на одной из верфей или ближе к театру военных действий. Окончательной ясности в этом вопросе нет, и легенда о том, что Петр лично присутствовал при закладке крепости, пока остается именно легендой: красивой, выразительной, но не подтвержденной.

Подросший остров

Сейчас, приходя на территорию Петропавловской крепости, которая давно превращена в музей, мы видим вдоль ее стен широкую полосу берега, частично занятую пляжем, одним из самых известных в городе. Но как же быть с информацией о том, что некогда стены крепости практически вырастали прямо из воды? Это действительно было так: когда крепость утратила военное значение, берега Заячьего острова со временем расширили и досыпали.

План крепости и окрестностей на 1705 год. Иллюстрация из книги Федора Федоровича Ласковского «Материалы для истории инженерного искусства в России». 1861. Санкт-Петербург

Вид с Невы на стены Петропавловской крепости и собор

С Заячьим островом связана и другая популярная история. Рассказывают, что царь, прибыв на остров с целью выбора места для крепости, неожиданно оказался застигнут наводнением. Вода поднималась быстро, и прямо к ногам Петра прыгнул мокрый перепуганный заяц. Сжалившись над зверьком, Петр велел обогреть его и накормить, а остров – назвать Заячьим. Легенда эта поэтична, но реальность куда прозаичнее: на финских картах XVII века остров давно обозначался как Jänissaari, что буквально означает «заячий остров». Значит, топоним существовал задолго до появления здесь русских войск. Почему же именно заячий? Однозначного ответа нет. Объяснение, согласно которому на острове водилось много зайцев, сомнительно: островок небольшой, и популяция животных, пусть даже таких небольших, как зайцы, там просто не могла бы долго просуществовать. Возможно, название следовало местной традиции называть небольшие островки именами животных, совсем не обязательно связанными с их реальными местами обитания. Ну а рядом с Заячьим островом, у Иоанновского моста, который ведет на территорию крепости, к трехсотлетию Санкт-Петербурга на одной из торчащих из воды свай была установлена фигурка зайца. Говорят, она исполняет желания.

Имя старше, чем город

Похожие переплетения фактов и домыслов сопровождали также и другие знаковые места Санкт-Петербурга. Таков, например, Васильевский остров. Сейчас Стрелка Васильевского острова – его восточная оконечность, которая как бы разрезает Неву на два рукава, Большую Неву и Малую Неву, – является одним из красивейших городских ансамблей. Здание Биржи и Ростральные колонны, некогда игравшие роль маяков, напоминают о том, что на Стрелке долгое время находился городской порт; позднее его перенесли ниже по течению Невы, к заливу, так как корабли становились все больше и возле Стрелки им было просто не развернуться.

Стрелка Васильевского острова

В петровские времена остров не отличался особой красотой; долгое время считалось, что имя он получил в честь артиллериста и инженера Василия Корчмина, командовавшего в годы Северной войны батареей, расположенной на острове. Якобы Петр писал приказы с пометкой «Василию, на остров», и так появилось название. Но позднее выяснилось, что топоним был известен задолго до появления здесь русских войск. Старинные новгородские документы упоминают посадника Василия Селезня, и, вероятно, от его имени и произошло название: напомним, что Новгород долгое время владел приневскими землями.

Тем не менее память о Корчмине все-таки увековечили: на одной из линий Васильевского острова ему в начале двухтысячных годов был поставлен памятник. История снова показала, как легко легенда уживается рядом с подлинным фактом, не заменяя его, но образуя очередное городское предание.

Страшно, очень страшно!

Одна из самых мрачных и живучих легенд связывает начало истории Петербурга с проклятием. Говорят, что первая жена Петра I, царица Евдокия Лопухина, отправляясь по воле супруга в монастырское заточение, в гневе и отчаянии воскликнула: «Петербургу быть пусту!». Что стояло за этими словами? Простая обида отвергнутой женщины, желавшей сделать больно неверному мужу, для которого Петербург был любимым детищем? Или в них было жуткое пророчество?

Так или иначе, судьба Санкт-Петербурга с первых лет его существования оказалась омрачена постоянной борьбой со стихией. Наводнения стали его особой приметой: за три столетия их насчитали более трехсот. Во время самого страшного, случившегося в 1824 году, вода в Неве поднялась на высоту более четырех метров, уничтожая дома и губя сотни жизней. Пророчество Лопухиной как будто находило в этих катастрофах зловещее подтверждение, и сегодня, глядя на отметки на водомерном столбе у Синего моста на Мойке, можно увидеть и оценить масштаб той давней беды. Сбылось ли проклятие? Петербург, хоть и не без потерь, выдержал все наводнения. Но тень сказанных триста лет назад слов, как туча после бури, нависает над городом до сих пор.

Опасность еще не отступила

Сейчас таких страшных наводнений в Санкт-Петербурге больше не бывает: в Финском заливе построена дамба, створы которой в случае угрозы закрывают, защищая Северную столицу от нагонной волны со стороны Балтики. Но все равно при сильном западном ветре в сочетании с циклонами и некоторыми другими метеорологическими явлениями вода в петербургских реках и каналах иногда поднимается довольно значительно.

Одна из многочисленных табличек в историческом центре города, демонстрирующих уровень подъема воды во время самого масштабного наводнения

Среди мифов раннего Петербурга особое место занимает выражение «город на костях». Возникло оно не из стремления драматизировать прошлое: это всего лишь отражение тяжелых условий строительства. При Петре и его ближайших преемниках набережные Невы и речные причалы возводили в основном из дерева, но даже деревянным конструкциям требовалось прочное основание – тысячи свай, вбитых в болотистую почву. Работы были изнурительными, и смертность среди рабочих была высока: не зря к подобным работам часто привлекали каторжников, за которых «ответу меньше». Погибших хоронили иногда буквально в насыпи будущей набережной. Лишь при Екатерине II начались систематические работы по облицовке набережных гранитом, прежде всего в парадной части города, у Зимнего дворца. Поэтому образ «города на костях» отразил сложность работ по созданию новой столицы.

Водомерный столб на набережной реки Мойки у Синего моста. На нем отмечены уровни наиболее разрушительных наводнений

Охта: странное название

В отличие от историй о наводнениях история названия района Охта и реки Охты совсем иного, почти анекдотического свойства. Якобы в первые годы строительства правый берег Невы представлял собой непролазное болото. Возвращаясь оттуда, царь Петр, отскребая грязь с сапог и одежды, в сердцах изрек однажды: «Ох, та сторона надоела мне!». Так, по легенде, и родился топоним Охта: река с таким названием впадает в Неву со стороны ее правого берега.

И снова правда оказывается гораздо прозаичнее. Река Охта упоминается в новгородских летописях еще в XIV веке. Ученые считают, что имя это – ижорское, происходящее от слова, означающего «медвежья». В те времена медведи были здесь полноправными обитателями.

Место впадения реки Охты в Неву оказалось для Петра и его военачальников очень важным со стратегической точки зрения. Здесь на мысу стояла шведская крепость Ниеншанц, «Невское укрепление», взятая русскими войсками в мае 1703 года. Эта победа обеспечила Петру полный контроль над невским устьем.

Рассказывают, что некоторые соратники предлагали царю не строить новую крепость с нуля, а укрепить и использовать готовый Ниеншанц. Но царь отказался наотрез. Старое вражеское укрепление не годилось. Нужна была новая крепость, построенная по последнему слову фортификации. Кроме того, Ниеншанц был неудобно расположен: слишком далеко от невской дельты, и эта крепость не могла в полной мере обеспечить оборону только что отвоеванных земель.

Водная статистика

Интересно, что длина реки Охты – около 90 километров, тогда как длина Невы – всего лишь 74. При этом по сравнению с Невой Охта выглядит как маленький ручеек. Нева, главное украшение Санкт-Петербурга, является очень мощной и полноводной рекой. По уровню среднегодового стока среди рек Европы она занимает седьмое, а по некоторым данным – шестое место.

Река Охта

Так, ранняя история Петербурга постепенно обрастала мифами: одни романтизировали события, другие стремились объяснить необычные топонимы, третьи пытались передать напряжение первых лет существования города. И хотя многие сюжеты проверка временем разоблачила как легенды, они создают особое эмоциональное поле вокруг процесса рождения новой столицы.

Кругом вода!

Есть города, что стоят на берегах рек, есть города у моря. Петербург – особенный. Это и речной, и морской порт, расположенный на берегах могучей Невы рядом с Балтийским морем; он стоит на воде, он из нее рожден и держится на ней как на зыбком, вечно меняющемся фундаменте. Вода здесь выступает едва ли не главным персонажем городской мифологии.

Петр I, закладывая новую столицу, мечтал о подобии Венеции или Амстердама. Многочисленные природные реки, ручьи и протоки в глазах царя представали в качестве удобных путей для перевозки грузов, играли роль оборонительных рвов и, конечно, просто украшали новый город. Изначально Санкт-Петербург раскинулся на сто одном острове, но мечта Петра столкнулась с суровой реальностью. С развитием наземного транспорта многие мелкие каналы и речушки засыпали и превратили в улицы. Сегодня островов осталось чуть более сорока. Однако главные водные магистрали – Нева, Фонтанка, Мойка, Карповка, канал Грибоедова, Обводный канал – по-прежнему определяют лицо Северной столицы.

У воды, на мостах и набережных, рождались самые устойчивые городские легенды. Они так же изменчивы и подчас странны, как сама петербургская вода, и отражают суть города, балансирующего на грани реального и призрачного.

Петербургские каналы, прорытые искусственно, были призваны помочь обуздать хаотичную природу невской дельты. Казалось бы, зачем в городе, который и без того стоит на болоте, прокладывать дополнительные каналы? Это было необходимо, чтобы осушить места для строительства, поскольку в каналы стекала лишняя вода, а также создать сеть грузовых водных магистралей: природные реки не всегда пролегали там, где это было необходимо. И эти рукотворные реки, так же как и природные, со временем становились источником самых что ни на есть мистических историй.

Одной из первых рукотворных водных магистралей стал Крюков канал. Его прорыли в 1719–1720 годах, чтобы соединить Неву с Мойкой и обеспечить транспортировку строительных материалов вглубь новой столицы. Название его увековечило имя подрядчика, руководившего работами, – Семена Крюкова.

Вид с Крюкова канала на колокольню Николо-Богоявленского морского собора

Нехороший канал

Показательный пример – канал Грибоедова. Его история началась с ничем не примечательной естественной протоки, которую в народе прозаично называли Глухой речкой или даже попросту канавой. В царствование Екатерины II протоку расчистили, углубили и начали одевать в гранит, дав ей парадное имя – Екатерининский канал. А в советское время он был переименован в честь драматурга и дипломата Александра Грибоедова.

Но под каким бы именем канал ни значился на картах, он навсегда остался одним из самых таинственных в Петербурге. Именно здесь чаще всего случаются истории, которые никак не вписываются в обыденную реальность. Местные жители и гости города рассказывают о странных феноменах. Например, о временных провалах: когда, переходя канал по одному из многочисленных мостиков – дело считаных секунд, – человек внезапно понимает, что прошло полчаса. Часы врут или происходит на какое-то время провал в иное измерение?

Еще более жуткими выглядят рассказы о мороке или подмене реальности. Говорят, иногда привычные дома на набережных канала вдруг меняют свой облик: исчезают знакомые окна, лепнина, меняется цвет стен, а вместо родной парадной оказывается незнакомая дверь. Несчастный жилец мечется в поисках ориентира, пока наваждение не рассеется так же внезапно, как и появилось. Эти легенды черпают силу как будто непосредственно из самого водного потока, извилистого, темного, мрачноватого. Кстати, канал Грибоедова, тогда еще Екатерининский, Федор Михайлович Достоевский сделал практически полноправным персонажем произведения «Преступление и наказание».

Канал Грибоедова

Легенды на перекрестке каналов