Александр. Том 4

– Я не привыкла к помощи служанок и обслуживаю себя сама. Мне сегодня не нужна была Матрёна, и я её не звала. Господи, что происходит? Кто и во что меня пытается втравить? – она закрыла руками лицо, а Крынкин вздохнул, поднялся и направился к двери.

– Я сейчас на Лубянку. Поговорю с Щедровым. Может быть, он что-то мне посоветует, – сказал он, выходя из комнаты. Вслед за ним вышли Бобров и Илья, оставив Дарью одну. Им всем было о чём подумать.

***

Когда начинаются проблемы, они обычно приходят все скопом. Да ещё и приятелей с собой прихватывают. Вопрос, кто хочет меня убить, оставался открытым. На самом деле это мог быть кто угодно, начиная от правительств других государств, которых больше устроил бы на престоле гораздо более управляемый и предсказуемый Костя, и заканчивая каким-нибудь родичем того же Палена, потерявшим всё в одночасье и горящего жаждой мести.

Проходя к своему кабинету, я заставил себя на время забыть об этом странном покушении и не менее странном самоубийстве исполнителя. Не классический заговор, рождающийся в салонах и различных офицерских кружках, а что-то совершенно другое. В любом случае – это дело Службы Безопасности. В конце концов, она для того и создана, чтобы выяснять и стараться не допускать подобного в дальнейшем. Вот и посмотрим, как Макаров и его птенцы сработают.

Да и сам по себе назрел вопрос выделения в общей Службе Безопасности отдельного подразделения контрразведки, которое исключительно внешним воздействием будет заниматься. Потому что, если бы у нас хватало шпионов и просто сочувствующих нашей стране за большие деньги, естественно, то мы бы почти точно знали, свои так стараются от меня избавиться, или это королю Георгу что-то опять прибредилось. Хоть и не весна ещё, но кто этих сумасшедших разберёт.

В приёмной сидел мрачно-задумчивый Скворцов. Напротив него расположился Аракчеев. Когда я вошёл, они вскочили, но физиономии остались хмурыми. М-да, настроение, похоже, у всех было просто отличное.

– Алексей Андреевич, проходите, – я кивнул Аракчееву и вошёл в кабинет. Он последовал за мной. Расположившись за столом, я указал на кресло, стоящее напротив. – Присаживайтесь, Алексей Андреевич. – Он сел молча и прямо посмотрел на меня. – И что же, вы даже не спросите, зачем я вас вызвал?

– Я знаю, зачем, – глухо ответил Аракчеев. – Офицеры Семёновского полка написали донос, – он усмехнулся.

– Да, действительно, написали. И что же у вас с ними не срослось? – я пытался понять, что это за человек. Всё, что я знал про него, было слишком противоречиво. Да и знал я, если честно, не так уж и много.

– У них у всех сложности с дисциплиной, ваше величество. Почему-то семёновцы считают себя чуть ли не в привилегированном положении. Но это не так, ваше величество. Не должно быть так, – он замолчал, но взгляда от меня не отвёл.

И что я могу ему сказать? Да ничего. Все мои адъютанты вышли из этого прославленного полка. Все командиры моей охраны. А ведь в ту страшную ночь они действительно фактически ослушались приказов высшего руководства, демонстративно приняв мою сторону. Я был шефом этого полка, не командиром, вот в чём соль. И ведь тот же Зимин, получив приказ выстроить охрану царской семьи, не щадил своих гвардейцев, гоняя в хвост и в гриву, и не терпел неповиновения. И не факт, что, если бы не жёсткая дрессура, они смогли бы в своё время Костю притащить ко мне. Тот же Челищев, в то время служивший как раз в Семёновском полку, не сумел Великого Князя остановить.

– Что вы предлагаете, Алексей Андреевич? – спросил я, сложив руки домиком.

– Не знаю, – он покачал головой. – Меня называют самодуром, помешанным на муштре, но они не понимают причин. И, давайте говорить откровенно, государь, если бы я был помешан на муштре ради самой муштры, разве я бы возражал против создания конной артиллерии?

– Кстати, а почему вы возражаете? – спросил я его, не отрывая взгляда.

– Да потому что это ни к чему! – взорвался почти всегда спокойный Аракчеев. – Лучше лошадей для другого дела пустить.

– Нам нужна скорость и манёвренность, – напомнил я ему.

– Нужно усовершенствовать сами орудия, – немного помолчав, сказал Аракчеев. – Я бы начал с лафетов. Надо хотя бы попробовать систему Грибоваля. Винты, позволяющие стволу опускаться и подниматься, для точности огня приделать, сам лафет не деревянный сделать. Надо думать, пробовать. А не дрессировать коней. Это красиво выглядит на парадах, но в полевых условиях Павел Петрович не счёл конную артиллерию пригодной.

– Что ещё? В чём мы уступаем тем же французам? – мы впервые разговаривали настолько откровенно.

– Оружие. Я слышал, что Жан Поли на своей фабрике какую-то новую винтовку испытывает. Да и вообще у французов массовое производство оружия лучше развито, – Аракчеев вздохнул. – Спрингфилдский арсенал в Новом Свете тоже неплохие результаты показывает.

Я задумался. Вот что-что, а развитие оружия меня всегда мало волновало. Надо послать кого-то на эти фабрики в качестве учеников. Кстати, у меня где-то по Европе Краснов с Крюковым болтаются, непонятно чем занимаются. Вот пускай до этой фабрики французской скатаются. Промышленный шпионаж не в моё время придумали и даже не вчера. Может быть, удастся мастера какого переманить. Мы же реформу в армии проводим, вот и будем реформировать. Что касается всего остального…

– Вот что, Алексей Андреевич. С офицерами справляйтесь сами. Если вы не сможете этого сделать, то грош цена вашим реформам, сами понимаете, – сказал я внимательно наблюдающему за мной Аракчееву. – И ещё. Мы остаёмся в Москве на неопределённое время. Не только из-за беременности Елизаветы Алексеевны, но и из-за этого мерзкого покушения на меня. Пока Макаров с Щедровым не предоставят преступников суду, двор останется в Москве. Так что в мае, когда сойдёт снег и дороги более-менее просохнут, устроим небольшую военную игру. Вы против Барклая. Семёновцы против Преображенцев. Путём жребия определимся, кто будет защищать некую важную персону в, допустим условной крепости, а кто будет пытаться её захватить. После соберёмся и разберём ошибки, а также выясним, кто всё-таки лучше поработал с полками.

– Почему именно так? – Аракчеев нахмурился.

– Потому что так наглядно! Я не смогу на параде оценить боеспособность войск.

– Но, мы же не сможем применять настоящие заряды, – Аракчеев растерялся.

– Краску используйте, – я хмыкнул. – Так будет хорошо видно, кто условно ранен, а кто и вовсе «убит».

– Хорошо, – немного подумав, ответил Аракчеев. – А кто будет та важная персона?

– Как это кто? Я, конечно, – полюбовавшись вытянувшимся лицом генерала, я задал интересующий меня вопрос, который нужно было задать в первую очередь. – Что именно так не понравилось Семёновцам?

– Я пытался ввести распорядок дня для солдат и офицеров, – вздохнул Аракчеев. – Строго по времени: подъём, утренний туалет, завтрак, построение, отработка манёвров… Всё строго по регламенту и с закреплением в виде Устава.

– А что, разве всё не так? – вырвалось у меня, и я тут же прикусил язык, потому что он так на меня посмотрел.

– Павел Петрович пытался упорядочить этот бардак, но… – Аракчеев развёл руками.

– Понятно, – я откинулся на спинку кресла и провёл пальцем по губам. – Вот что, принесите мне проект этого Устава. Если я найду его приемлемым, то мы составим приказ. Пока это будет касаться исключительно Семёновского полка. Потом посмотрим. Летнее испытание всё расставит на свои места. Да, проект военных поселений, что вы о нём думаете?

– Я категорически против, – быстро ответил Аракчеев. – Но, если ваше величество прикажет, то я, безусловно, буду этот приказ исполнять.

– Пока не нужно, я тоже не вижу необходимости в военных поселениях. А вот в отдельных воинских частях, расположенных за пределами городов, но хорошо обустроенных, я вижу смысл. И смысл заключается в том, чтобы господа офицеры большую часть времени проводили со своими солдатами в этих частях, а не шлялись по салонам. Да и всё остальное будет легче делать в таких вот частях, – добавил я, а Аракчеев, что-то тщательно обдумывающий в этот момент, кивнул своим мыслям, словно соглашаясь с моими словами.

Воцарилась пауза, во время которой я думал о том, что насколько бы я далёк от армии ни был, но какой-то регламент должен же быть. Плюс учения. Как проходит взаимодействие войск, если они впервые на поле боя встречаются? А вот так и проходит, чаще всего – никак. Радует, что и у противника то же самое чаще всего происходит.

– Я могу идти, ваше величество? – тихо спросил Аракчеев.

– Идите, Алексей Андреевич, – я отпустил его и схватил перо, чтобы Краснову поручение набросать.

Дверь открылась, и вошёл Скворцов. Он был всё ещё мрачен, но ничего не говорил. Тут два варианта, или меня его проблемы не касались, или же пока нет результата, о котором можно доложить. Ладно, так или иначе, всё в итоге выяснится.

– Что у тебя? – спросил я, запечатывая письмо.

– Андре-Жак Гарнерен просит разрешение посетить Россию вместе с женой Жанной-Женевьевой Лабросс, чтобы подняться в воздух на воздушном шаре и спрыгнуть с парашютом, – торжественно произнёс Илья, а я непонимающе смотрел на него.

– О как, – я чуть было не спросил, кто это такие, но вовремя опомнился. И так эта история с покушением вывела меня из себя настолько, что я в последние дни за языком не слежу. – Ну, пускай приезжают, летают, прыгают, а мы на всё это посмотрим. Что-то ещё?

– Да. С ними хочет приехать маркиз д’Арланд. Вроде бы его приглашал Кутузов, намекнув, что ваше величество проявил заинтересованность в воздушных аппаратах… Он утверждает в письме, что во время своей позорной отставки изучал труды Мёнье… В общем, я не понял половины, но маркиз утверждает, что может попытаться сделать управляемый эллипсоид. Что-то там с двумя оболочками, между ними какой-то баллонет, винты для управления… Чтобы это всё ни значило, – закончил Скворцов.

Я же завис, глядя на него. Когда я утверждал, что почти всё уже изобретено, но почему-то не нашло применения, я не знал, что кто-то умудрился уже сделать прообраз дирижабля. Молчал я долго, потом опомнился и протянул письмо Илье.

– Вот это передать Краснову. И да, я с удовольствием посмотрю на этот эллипсоид. С большим удовольствием. А если он ещё и полетит и не сгорит в воздухе, то маркиз может рассчитывать на очень многое, вот это я гарантирую.

Глава 4

– Ну что, Павел Владимирович, уезжаете? – к Северюгину подошёл Воронцов, в чьём доме Павел и жил здесь в Лондоне.

– Да, Семён Романович, уезжаю, – Северюгин стоял в холле и смотрел, как слуги вытаскивают из дома очередной сундук. – Его величество в Москве задержался, как и многие другие, так что поеду я прямиком туда. Ну а дальше, куда служба занесёт. Может, ещё и свидимся.

– Ну, дай-то бог, – Воронцов внимательно посмотрел на Северюгина. – А скажите мне, Павел Владимирович, вы перед государем Александром Павловичем будете отчитываться?

– Нет, – Северюгин удивлённо посмотрел на Воронцова и покачал головой. – Я ни разу не был удостоен личной беседы. Доклад я буду делать Строганову Павлу Александровичу, который и является моим патроном.

– Странно, – Воронцов задумчиво посмотрел на него. – Задания ваши, Павел Владимирович, довольно далеки от дипломатических.

– Ну что вы, Семён Романович, – Павел улыбнулся. – Как раз я самые что ни на есть дипломатические связи налаживаю. Знакомства с нужными людьми – дорогого стоят, уж вам ли не знать. А почему вы спросили про государя?

– Да, Катюшу мою фрейлинского шифра лишили, вот я и подумал, что, может быть, вы, Павел Владимирович, сможете похлопотать за неё, – Воронцов вздохнул. – Мне её величество Мария Фёдоровна отписала, что ничего не смогла сделать, его величество Александр Павлович был непреклонен.

– Нет, простите, Семён Романович, но… нет. Вам бы с этой просьбой к кому из адъютантов его величества обратиться. Или же самому поехать в Москву. Навестите детей, да с Александром Павловичем поговорите, – Северюгин даже посочувствовал графу, всё-таки фрейлинский шифр давал некоторые привилегии не только при Российском дворе, но и, как бы это странно ни звучало, при английском. Воронцов мечтал удачно выдать дочь за английского пэра, поэтому ему было необходимо, чтобы Екатерину продолжали принимать у английской знати.

– Возможно, я так и сделаю, – задумчиво проговорил Воронцов, и они замолчали, наблюдая, как вытаскивают из дома последний сундук Северюгина.

– Ну что же, Семён Романович… – Павел начал прощаться, но его перебил высокий офицер, вошедший в распахнутую дверь.

– Павел Владимирович, какое счастье, что я застал тебя, – он снял двууголку, и Воронцов с Северюгиным узнали в вошедшем Ивана Савельевича Гольдберга.

– Разве вы не должны быть в Париже, Иван Савельевич? – сразу же задал вопрос граф, поморщившись.

Воронцов недолюбливал Гольдберга. Он понятия не имел, чем занимается капитан, но явно ничем хорошим, потому что, по его сугубо личному мнению, люди Макарова не могут заниматься ничем достойным. Но Гольдберг не жил в его доме, всегда располагаясь на территории Российского посольства, к Воронцову обращался крайне редко, и только это мирило графа с его существованием.

– Я только что оттуда, – усмехнувшись, ответил Гольдберг. Он прекрасно знал об отношении к себе Воронцова и не спешил как-то улучшать ситуацию. – Семён Романович, у меня поручение для Павла Владимировича, и я, пожалуй, озвучу его в карете. Не смею вас смущать и задерживать, – он улыбнулся и учтиво поклонился, после чего надел шляпу и вышел на улицу.

Северюгин быстро попрощался с Воронцовым и направился к карете, в которой его уже ждал Гольдберг. На улице было пасмурно, шёл мелкий дождь со снегом, была слякоть, несмотря на то что стояла зима.

– Жуткая погода, – Павел сел в карету, ёжась при этом и рукой стряхивая капли со своего сюртука. – Никак не могу привыкнуть к этим бесконечным туманам. Может быть, если бы я жил в Петербурге, Лондон не казался бы мне таким серым.

– А я уже как-то привык, знаете ли, – отозвался Гольдберг, слегка откидываясь на подушку, когда карета качнулась, трогаясь с места, и неспешно поехала по лондонским улицам.

– Если я всё правильно понимаю, домой я не еду, – медленно проговорил Павел. – Вы едете со мной до Дувра?

– Нет, разумеется, – Гольдберг на мгновение прикрыл глаза. – Я попросил вашего кучера ехать медленно по направлению к Российскому посольству. Там выйду и уже, наконец, отдохну. Я ведь действительно боялся, что не успею, и ты уже умчишься. Как в воду глядел.

– Спрашивать тебя, Иван Савельевич, что ты здесь делаешь, бесполезно? – Северюгин смотрел на своего попутчика с мрачным любопытством.

– Разумеется, – Гольдберг открыл глаза. – Тебе предстоит ехать сейчас в Берлин. А потом уже оттуда можешь отправляться домой.

– И что я должен делать в Берлине? Я что-то пропустил, и его величество о чём-то договорился с Фридрихом Вильгельмом? – Павел невольно нахмурился. Он не любил Пруссию, к тому же плохо представлял себе, что ему нужно будет там делать. Вроде бы никаких важных дел у Российской империи в Берлине пока не было. Тем более Александр Павлович пока не назначил в Пруссию посла и не возобновил прерванные Павлом Петровичем отношения.

– Насколько я знаю, нет, – Гольдберг покачал головой. – Король Пруссии настаивает на встрече. Граф Строганов пока только обменивается письмами с канцелярией Фридриха Вильгельма, и точные сроки этой встречи неопределенны. Александр Павлович категорически отказывается куда-то ехать, пока её величество Елизавета Алексеевна не разрешится от бремени.

– А сам Фридрих Вильгельм ни за что не поедет в Россию, – задумчиво добавил Северюгин. – Он всё так же придерживается нейтралитета?

– Да, – Гольдберг снова прикрыл глаза. – На беднягу давят со всех сторон. И даже собственная жена, прелестная королева Луиза, желает втравить мужа в войну. Особенно сейчас, когда Наполеон объявил себя императором. Помяни моё слово, если сформируется очередная коалиция против Франции, его продавят.

– Здесь всё будет зависеть от того, что будет нужно Александру Павловичу, – ответил Северюгин. – Пока он не стремится примкнуть ни к одной партии. У меня складывается впечатление, что его величество затеял какую-то свою игру. И хотя мы с тобой принимаем в ней непосредственное участие, но конечный смысл от меня ускользает. Может быть, поэтому Строганов пока тянет? Уж Павлу Александровичу точно известно больше нас с тобой.

– Это точно, – Гольдберг выпрямился и протёр лицо руками. – Спать хочу, просто спасу нет. – Карета в этот момент ещё больше замедлилась и начала останавливаться, и капитан встрепенулся. – Ну да, бог с ним, с Фридрихом Вильгельмом. В твою задачу будет входить вовсе не появление при Прусском дворе. Но я не исключаю, что тебе всё же придётся пару раз побывать там, чтобы хорошо выполнить поручение.

– Что я должен делать? – хмуро спросил Павел.

– Познакомиться с Доротеей фон Бирон, в девичестве фон Меден, герцогиней Курляндской, – скучным голосом ответил Гольдберг.

– Опять? – Павел поморщился. – И к чему я на этот раз должен её склонить? Развод там уже никак не свершится, потому как Петр Бирон того, помер, если я не ошибаюсь.

– Ты должен стать, Павлуша, лучшим другом этой очень деятельной дамы, – Гольдберг насмешливо улыбнулся. – Очень близким и надёжным другом. Таким близким, что она без твоего одобрения перья на шляпку перестанет выбирать.

– Зачем? И почему я? – Павел протёр лицо. Формально он служил у Строганова, но его задания действительно, как заметил Воронцов, были не просто по дипломатической линии. Он подозревал, что задания эти Павел Строганов совместно с Макаровым придумывал после предварительных разговоров с императором.

– Ты женщинам дюже нравишься, – Гольдберг хохотнул. – И ведь не сказать, что по постелям шляешься. Как это тебе удаётся?

– Я могу хорошо слушать, – огрызнулся Северюгин. – Иногда нужно просто дать даме высказаться. Так зачем я с герцогиней должен близко сойтись?

– Не знаю, – Гольдберг пожал плечами. – Но могу предположить. Повторюсь, дама эта ведёт чрезвычайно активную и насыщенную жизнь. В её поместьях и салонах постоянно гостят видные люди. И некоторые из мужчин становятся ну очень близкими друзьями. Например, Талейран. Сменить нейтралитет Фридриха Вильгельма и перетянуть его на свою сторону не только противники Франции хотят, знаешь ли.

– Понятно, – протянул Павел, прикидывая, как он справится с заданием. Судя по всему, герцогиня привыкла к обществу весьма влиятельных и высокопоставленных людей. А он всего лишь двоюродный брат барона Северюгина. Образование он, конечно, получил блестящее, но хватит ли его эрудированности в этом нелёгком деле? – Ну что же, это будет весьма любопытный опыт.

Карета тем временем остановилась, и Гольдберг выпрыгнул на улицу под дождь, удерживая на голове двууголку. А к сидящему в задумчивости Павлу заглянул Захар, его доверенный слуга.

– Ну что, барин, домой всё-таки поедем? – спросил он, комкая в руках шапку.

– Нет, – Павел покачал головой. – Сначала в Берлин. Ну а потом, дай бог, и в Москву вернёмся, хоть ненадолго.

***

Щедров покосился на легко выскочившего из экипажа Крынкина. Сейчас, когда начали свою работу дворники, под пристальным наблюдением Ростопчина, ездить на экипажах даже зимой становилось нормально, а не муторно. Хоть сам Ростопчин и ворчал, говоря, что государь специально не уезжает, чтобы ещё раз подловить Московского губернатора на невыполнении его указов. Но ворчать-то он ворчал, а дело делал, и вроде бы такие мелочи уже сейчас делали жизнь более упорядоченной и приятной.

Щедров не спеша вышел из экипажа и одёрнул идеально сидевший на нём утеплённый сюртук. Подойдя к Крынкину, он оглядел его. Лев Фроймович выглядел почти таким же франтом, как и он сам, и это не вязалось с его службой следователя.

– Почему вы служите в полиции, Лев Фроймович? – спросил он прямо, стараясь не отстать от Крынкина. – Только не говорите, что в полиции вечная нехватка людей, и вас только туда взяли, никогда не поверю.

– Моя фамилия – Крынкин, Клим Олегович, – следователь говорил насмешливо, прекрасно зная, к чему клонит Щедров. – Мой дед по отцу был статским советником и потомственным дворянином. Мой отец тоже дослужился до статского советника, а моя мать носила в девичестве фамилию Игнатова. Так что нет, в полиции я служу не из-за нехватки людей. Николай Петрович не берёт к себе всех подряд, даже в таких условиях. Мне просто нравится проводить расследования, разгадывать загадки, кои подкидывают нам человеческие пороки.

– А… – начал Щедров, но Крынкин его перебил.

– А от имени ни я, ни мой отец отказываться не собирались, чтобы не лишиться весьма впечатляющего наследства, доставшегося нам в итоге от его матери, моей бабушки, – пожал он плечами. – Я могу поинтересоваться, вы-то зачем со мной поехали? Я же всего лишь хочу соседку Васильевой как следует опросить. Она дама пожилая, одинокая, часто сидит перед окном, может, что и поболе разглядела, чем мне в первый раз рассказала.

– Да на то, как вы работаете, Лев Фроймович, поглядеть захотелось, – Щедров широко улыбнулся. – Да попробовать сманить от Архарова. У нас, знаете ли, тоже дела иной раз дюже заковыристые попадаются. Вам должно понравиться.

– Что? – Крынкин остановился и посмотрел на начальника Московского отделения Службы Безопасности.

– Мне самому постучаться? – невинно уточнил Щедров и поднял трость, чтобы стукнуть в дверь, возле которой они и остановились.

Дверь отворилась сама. На пороге стояла горничная с простоватым лицом.

– Барыня узнала вас, Лев Фроймович, и просит зайти прямиком в гостиную. Чайку я сейчас приготовлю и притащу. Да с другом заходите, не стойте на пороге, дом не выстужайте, – проговорила девушка, отступая в сторону.

Крынкин с Щедровым переглянулись и прошли в гостиную, где их ждала женщина лет шестидесяти на вид, но старающаяся молодиться.

– Ах, Лев Фроймович, вы снова решили меня навестить? – и она протянула надушенную руку Крынкину. В её голосе прозвучали нотки жеманства. – Да ещё и друга с собой позвали, чтобы скрасить тоску бедной вдовы. Вы знаете, когда умер мой бедный муж, Василий Павлович, я совсем никуда не выхожу, это так тоскливо.

– Позвольте вам представить, Анастасия Ивановна, Щедров Клим Олегович, – Крынкин коротко улыбнулся, обозначил поцелуй на руке и вытолкнул вперёд Щедрова. – А мы ведь не просто так к вам заехали. Увы, дела никак не оставляют. Николай Петрович ногами топает, требует найти поджигателя, который чуть ли не половину Москвы сжечь вознамерился… – следователь быстро прикусил язык, чтобы не увлекаться.

– Да-да, этот ваш ужасный Архаров, – Анастасия Ивановна неодобрительно покачала головой. – Конечно, я помогу таким учтивым молодым людям. Что вы хотели узнать?

Они вышли из этого дома примерно через час. Оба пребывали в глубочайшей задумчивости. Когда уже разместились в экипаже, и Щедров приказал гнать на Лубянку, Крынкин осторожно заметил:

– Что же это получается, Клим Олегович, к Матрёне захаживал Марков? – он потёр подбородок и поморщился, наткнувшись на уже проклюнувшуюся щетину.

– Получается, что так, – Щедров покачал головой. – Нам нужно найти Матрёну, Лев Фроймович. Во что бы то ни стало. Или её саму, или её тело. Скоро Макаров Александр Семёнович прибудет, и я не хочу иметь бледный вид, рассказывая, что у нас вообще нет никаких зацепок.

Крынкин выглянул в окно и встрепенулся, увидев знакомую фигуру своего осведомителя.

– Остановите здесь, Клим Олегович, я кое-что уточнить хочу, – он выскочил из остановившегося экипажа, а Щедров смотрел, как он подходит к какому-то уличному оборванцу и что-то у него спрашивает.

– Если ты мне, Лев Фроймович, поможешь найти тех гнид, что покушение на его величество организовали, я костьми лягу, но сманю тебя у Архарова, и пускай Николай Петрович потом не обижается. Лучше за своими людьми смотреть надобно.

***

Стук, какой-то дикий грохот, а также приглушённые ругательства донеслись до моего кабинета. Я раздражённо отбросил очередное письмо от прусского короля, на котором никак не мог сосредоточиться, и вышел из кабинета в приёмную. Скворцов вскочил, нахмурившись.

– Илья, что там происходит? – процедил я сквозь зубы, указывая в сторону источника шума, который здесь слышался гораздо лучше.

– Её величество Мария Фёдоровна уезжает, – напомнил мне Скворцов очень тихо. – Разве вы не помните, ваше величество?

– Как я могу об этом забыть, если мне на протяжении последних дней об этом постоянно напоминали? Но почему так шумно? Неужели Мария Фёдоровна решила ещё и половину дворца демонтировать и увезти в Павловск? – спросил я, а Илья в ответ только развёл руками.

– Не могу знать, ваше величество, – добавил он, с тревогой поглядывая на дверь. В коридоре раздался грохот, и чьи-то женские голоса, срывающиеся периодически на крик.