Госпожа графиня

Всадники кружили по двору . Лошади храпели, в воздухе стоял запах пота, железа и тревоги. А потом они разом замерли, образовав полукруг возле нас — ровный, холодный, как лезвие.

Из седла легко, почти небрежно спрыгнул всадник. Он был высок, плащ лежал на плечах, как доспех, а лицо скрывала тень от капюшона. Он постоял секунду, оглядывая деревню — не как человек, который хочет понять, а как тот, кто уже всё решил и пришёл только поставить печать.

— Где хозяйка этих земель? — голос у него был ровный, без крика, оттого ещё страшнее. — Нам нужно поговорить.

Я вышла вперёд, сама не зная, откуда взялась эта твёрдость. Рядом тут же встал Пётр Николаевич — не заслоняя меня, но так, что между мной и этими всадниками теперь была не пустота, а его спокойная, собранная сила. Чуть сбоку придвинулась Мила, а за ней, с метлой в руках, как с копьём, встала Трофима — её глаза горели не страхом, а гневом: никто не смел так врываться в её дом.

— Я здесь, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, как у человека, который привык держать слово. — И мне нечего скрывать. Но я не привыкла, чтобы ко мне приезжали, как на войну.

Всадник чуть приподнял капюшон, и я увидела лицо — холодное, красивое, будто высеченное из камня, и в нём не было ни капли тепла. Он скользнул взглядом по Петру Николаевичу, задержался на его осанке, на том, как спокойно тот стоит, и едва заметно прищурился — будто заметил препятствие, которого не должно было быть.

— Вы… графиня? — Всадник снова обвёл взглядом двор : покосившиеся, а теперь аккуратно подправленные заборы, свежие доски на воротах, баб которые приходили помогать нам по хозяйству, которые, хоть и притихли, но не прятались по углам, а стояли, сжав кулаки, готовые защищать . И вдруг он расхохотался — громко, резко, будто смех был ещё одним способом показать власть. — Да вы просто деревенская грязная девчонка! Я хочу видеть хозяйку этих земель!

Я не дрогнула. Не опустила глаз. Просто стояла прямо, чувствуя, как земля под ногами держит меня крепче, чем любой паркет в столичном зале. На моём платье была пыль от стройки, на руках — царапины от досок и сучьев, косынка сбилась, и волосы выбились изпод неё, но в эту минуту я не хотела ни шёлкового платья, ни кружев. Я хотела, чтобы он увидел во мне ту, кто не дал этому месту умереть.

— Я и есть хозяйка, — сказала я твёрдо, и голос мой прозвучал не громко, но так, что даже его люди в седлах чуть подались вперёд, прислушиваясь. — И я прошу вас представиться. По закону и по чести.

Он оборвал смех так резко, будто кто-то дёрнул за невидимую нить. Нахмурился, прищурился, вгляделся в моё лицо — уже не с насмешкой, а с тем холодным вниманием, с каким оценивают противника. И вдруг глаза его расширились чуть-чуть — так, что это заметил только тот, кто смотрел не на позу и не на плащ, а на человека.

— О… и в правду это вы, — уже без смеха, почти про себя проговорил он. И снова расхохотался, но теперь в этом смехе не было издевки — скорее изумление, будто он сам не верил, что всё сложилось вот так. — Анна Ильинична… в заплатанном платье и с метлой в руках. Ну надо же.

Пётр Николаевич шагнул чуть вперёд — не заслоняя меня, но давая понять, что он здесь, что он слышит каждое слово .

— Мне известно, что вы, Анна Ильинична, считаете эти земли своими. Но у нас есть сведения, что содержание имения не соответствует статусу. И мы обязаны это проверить.

Пётр Николаевич не повысил голоса, но каждое его слово падало, как камень в спокойную воду — чётко, тяжело, неотвратимо:

— У вас нет полномочий для такой проверки. Земли рода Любских находятся под особым статусом согласно указу от тысяча семьсот восемьдесят третьего года. Копия документа с регистрационным номером находится в центральном архиве, оригинал — в нашей библиотеке. Если вы намерены действовать по закону, предъявите свои распоряжения. Если нет — я вынужден буду зафиксировать нарушение процедуры.

На миг воцарилась тишина — даже кони перестали переступать с ноги на ногу. Всадник смотрел на Петра Николаевича так, будто пытался пробить его взглядом, сломать эту холодную уверенность. Но Пётр Николаевич не отводил глаз. Он стоял прямо, спокойно, как человек, который знает цену словам и не боится их произносить.

— Вы… законник? — наконец спросил всадник, и в его голосе впервые мелькнуло что-то похожее на уважение — или, по крайней мере, признание соперника.

— Да, — коротко ответил Пётр Николаевич. — И я здесь по просьбе хозяйки земель. Всё, что происходит в этой деревне и замке , происходит в рамках закона.

Всадник помолчал, потом медленно кивнул, словно принимая правила игры, которые ему не нравились, но нарушить он их не мог.

— Тогда покажите документы, — сказал он уже не как завоеватель, а как чиновник, которому приходится считаться с бумагами. — Мы проверим соответствие.

— Полномочия, — спокойно напомнил Перт Николаевич, глядя всаднику прямо в глаза. — Имя, должность, основание для проверки. Без этого разговор окончен.

Всадник перевёл взгляд на него, и насмешка сползла с его лица, как вода с камня. Он прищурился, будто прикидывая, кто перед ним.

— Барон Крамер, — бросил он коротко, уже не с театральным пафосом, а как человек, привыкший, что одно имя должно менять расстановку сил. — Законник императорского величества по совместительству законник графов Пустоваловых . У меня приказ проверить состояние владений рода Любских. И достав какой то значок показал его лишь Петру Николаевичу.

— Принято, — так же ровно ответил Пётр Николаевич. — Тогда следуйте за нами. Документы к осмотру готовы.

Барон Крамер снова глянул на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на брезгливость .

— Что ж, графиня, — произнёс он с издевкой . — Посмотрим, как вы держите свои земли. Что тут у вас по закону..

Трофима, которая всё это время стояла, не опуская метлы, фыркнула:

— По закону, по закону. Только сначала коней подальше поставьте. И сапоги вытрите. У нас тут не конюшня, у нас дом.

Мила тихонько толкнула меня локтем и шепнула так, чтобы слышала только я:

— Ты была как сталь. Прямо до мурашек.

А я только вздохнула, чувствуя, как уходит напряжение, уступая место холодной собранности. Пусть смотрит. Пусть проверяет. Пусть убедится, что эта земля держится не на титулах, а на труде, на тепле, на том, что мы каждый день вкладывали в неё по крупице.

Мы вошли в библиотеку. Пётр Николаевич положил на стол указ, рядом — межевые планы, копии прошений, даже старую опись имущества, которую Трофима хранила как зеницу ока. Всё лежало ровно, аккуратно, как ряды солдат перед смотром.

Барон Крамер склонился над бумагами, водил пальцем по строкам, хмурился, иногда бормотал что-то себе под нос. Время тянулось медленно.

Наконец Крамер выпрямился, откинул капюшон, и я увидела: он не так уж и стар, просто лицо у него жёсткое, привыкшее к приказам и ветру.

— Документы в порядке, — неохотно признал он. — Более того… этот особый статус… он действительно действует. Я не ожидал.

Но у меня есть вот это. Бумага легла на стол с сухим, почти оскорбительным шелестом — будто сама по себе уже выносила приговор. Барон Крамер смотрел на меня с той самой издёвкой, что и во дворе.

— Да, всё верно, — протянул он, и голос его звенел, как натянутая струна. — Это брачный договор, подписанный самой Анной Ильиничной . И по нему вы обязаны выйти замуж за графа Пустовалова. А завтра сюда прибудет жених. Так что ожидайте. Вот, прошу, ознакомьтесь — это, естественно, копия.

Он махнул рукой, будто сбрасывал с плеч ненужную формальность, и быстро откланялся, оставив после себя не просто бумагу, а ледяную тень угрозы. Его люди разом повернули коней, плащи взметнулись, и двор снова наполнилась стуком копыт и пылью — но теперь эта пыль оседала тяжелее, словно была замешана на страхе.

Пётр Николаевич не взял бумагу сразу. Он смотрел на неё так, будто она могла укусить. Потом медленно, очень медленно наклонился и поднял лист — не как документ, а как улику. Его пальцы чуть напряглись, но лицо осталось спокойным, только в яркоголубых глазах вспыхнул тот самый холодный огонь, который появляется, когда кто-то пытается сломать то, что ты поклялся защищать.

Он развернул лист, пробежал глазами строки, потом поднял взгляд на меня. И в этом взгляде не было ни паники, ни растерянности — только железная собранность.

— Вы подписывали это? — спросил он тихо, так, чтобы слышала только я.

Я покачала головой. Сердце колотилось где-то у самого горла, но голос прозвучал твёрдо:

— Нет. Никогда. Я даже не видела этого договора до сегодняшнего дня. Понимаете я после всех переживаний долго болела . И я замялась могу просто не помнить.

Мила, стоявшая рядом, тихо охнула и прижала ладонь ко рту. Трофима шагнула вперёд, сжимая метлу так, будто это было копьё, и процедила сквозь зубы:

— Подделка. Вот что это. Нашу графиню никто не заставит подписать то, чего она не хочет.

Пётр Николаевич снова склонился над бумагой, теперь уже не читая, а изучая: водя пальцем по строкам, присматриваясь к чернилам, к нажиму пера, к тому, как ложатся буквы. Потом вдруг резко перевернул лист и посмотрел на оборотную сторону, будто искал там что-то, что выдаст обман. Его пальцы заскользили над бумагой, и я увидела, как от них исходит призрачное, голубоватое сияние — словно холодный свет луны просочился сквозь кожу. «Он маг», — пронеслось в моей голове.

— Печать настоящая, — пробормотал он, скорее себе, чем нам. — Но подпись… подпись ставили в спешке. Видите этот росчерк? Он не плавный, он дёрганый, будто руку держали или торопили. И чернила… чуть светлее, чем в основном тексте. Будто её добавили позже.

Он поднял глаза, и теперь в них горела не просто уверенность — в них была охота.

— Это не просто сомнительный документ, Анна Ильинична. Это фальшивка. И если мы докажем подлог, не только свадьба будет отменена — тот, кто это устроил, ответит перед законом.

В комнате вдруг стало легче дышать, будто с плеч свалился камень, который я даже не замечала, пока он давил.

— Но как? — прошептала Мила. — Как мы это докажем? Завтра же приедет жених…

Пётр Николаевич выпрямился, расправил плечи и посмотрел на нас — на меня, на Милу, на Трофиму.

— У нас есть главное оружие, — сказал он спокойно. — Правда. И у нас есть время до завтра. Я сейчас же отправлю срочный запрос в столичный архив: пусть поднимут реестры нотариальных действий за тот год, который указан в договоре. Если там нет записи о регистрации этого документа — он ничтожен. Кроме того, я найду нотариуса, чьё имя стоит внизу. Если он подтвердит, что не заверял эту бумагу… или если выяснится, что в тот день он вообще находился в другом городе…

Трофима хмыкнула, но в этом звуке теперь слышалось не сомнение, а удовлетворение:

— Ну вот. Значит, будем бить их же бумагами.

Она решительно шагнула к столу, схватила лист и поднесла к свету, будто хотела разглядеть в нём каждую каплю фальшивых чернил.

— А я пойду к бабке Ульяне, — сказала она твёрдо. — Она помнит всех нотариусов на три уезда вокруг да ещё и про их привычки расскажет. Если кто и знает, кто где в тот год сидел, так это она.

Мила тут же встрепенулась:

— А я соберу всех деревенских, кто хоть что-то помнит про те времена. Вдруг кто видел, как вас, Анна Ильинична, тогда вообще не было в губернии? Или кто-то вспомнит, что Пустовалов тогда крутился возле других наследниц…

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разгорается не страх, а горячая, упрямая сила. Они не собирались прятаться и ждать беды — они шли её встречать, каждый со своим оружием: Трофима — с памятью и знанием людей, Мила — с верой в правду, Пётр Николаевич — с законом и точностью, а я… я была готова стоять до конца за свой дом.

Пётр Николаевич уже писал срочное письмо, быстро, чётко, без лишних слов. Закончив, он свернул лист, запечатал его личной печатью.

— Сейчас мне нужно уехать, но я скоро вернусь, — проговорил он, и в голосе его прозвучала та тихая уверенность, что не оставляет места сомнениям. — Не переживайте, Анна Ильинична, всё будет хорошо.

7 глава

Заря окрасила небо нежными, но яркими красками — розовыми, золотистыми, едва тронутыми лиловым. Воздух был прохладным, пах сырой землёй, травой и дымом из печных труб, который ещё витал над крышами. Я сидела на старой деревянной лавочке в саду, обхватив плечи руками, и смотрела, как свет медленно заливает сад, будто смывая с него тени прошедшей ночи.

Спать не хотелось совершенно. Нервы были натянуты, как струны, и в груди всё сжималось от ожидания. Мне отчего-то казалось, что сейчас всё в его руках — в руках Петра Николаевича. Что если он скажет: «Мы не справимся», — мир рухнет. А если скажет: «Я нашёл путь» — значит, мы выстоим.

И вот он вернулся. Я почувствовала это ещё до того, как увидела: воздух будто стал плотнее, спокойнее, будто вместе с ним пришла уверенность. Он шёл по дорожке, чуть ссутулившись от усталости, в плаще, покрытом дорожной пылью, с папкой бумаг под мышкой. Когда он заметил меня, лицо его на миг озарилось облегчением, а потом снова стало тревожным.

Он подошёл, сел рядом, не раздумывая, и тут же с лёгкой укоризной произнёс:

— Анна Ильинична, вы зачем здесь? Утром прохладно, замёрзнете.

А потом, не дожидаясь ответа, взял мою руку — тёплую, несмотря на утренний холод, — и заглянул в глаза так, что все страхи вдруг стали маленькими и далёкими.

— Называйте меня просто Пётр, — тихо сказал он, чуть склонив голову, будто просил о чём-то очень личном. — Мы уже не те, кто держится на «вы» и титулах. Мы те, кто стоит плечом к плечу.

Я повернулась к нему, и в этих яркоголубых глазах, в которых всегда жила строгая собранность, теперь читалась такая усталость и такая забота, что у меня защипало в горле.

— А вы меня — просто Анной, — прошептала я и, не сдержавшись, прижалась к его груди. Всего на миг — чтобы почувствовать, что рядом есть кто-то сильный, кто не даст упасть.

Он не отстранился. Только осторожно обнял меня за плечи, прикрыл своим плащом, будто хотел укрыть от всего мира, и тихо произнёс:

— Я всё проверил. И нашёл то, что нам нужно. Нотариус, чьё имя стоит на договоре, уже три года как отошёл от дел и живёт в монастыре на севере. Его помощник помнит тот месяц: нотариус не заверял ни одного документа вне столицы, а в столице его не было. Я отправил запрос, но даже без официального ответа это уже дыра в их плане. Кроме того, в реестре нотариальных действий за тот год нет записи о договоре с вашей фамилией. Ни одной.

Я подняла на него глаза, и впервые за эту долгую ночь в груди стало легче.

— Значит, это фальшивка, — выдохнула я. — Настоящая, с печатью, но фальшивка.

— Да, — твёрдо сказал Пётр. — И завтра, когда приедет этот граф Пустовалов, мы встретим его не дрожащими руками, а документами. Пусть предъявляет свои права — мы покажем, где трещит его фундамент.

Где-то неподалёку скрипнула калитка, и из дома вышла Трофима — в фартуке, с корзинкой в руке, будто и не было никакой угрозы, будто день начинался как обычно. Она окинула нас быстрым взглядом, хмыкнула, но в этом хмыканье не было осуждения — скорее удовлетворение: мол, наконец-то хоть кто-то позаботился о хозяйке.

— Ну, раз уж вы тут не просто рассвет встречаете, а дело делаете, — проговорила она, ставя корзинку на лавку, — вот вам хлеб, вот яйца. Поешьте. Силы понадобятся. А то будете завтра с этим графом спорить, а у самих коленки трясутся от голода.

Мила выскочила следом, раскрасневшаяся, будто бежала всю дорогу:

— Я говорила с бабкой Ульяной! Она помнит, что в тот месяц вы, Анна, были в имении тётки под Костромой. И Митяй вспомнил, что видел письмо от неё — оно должно быть в сундуке в дальней комнате. Если найдём — это ещё одно доказательство, что вас тогда здесь не было и подписать ничего вы не могли.

Пётр чуть улыбнулся, впервые за ночь по-настоящему, не напряжённо, а тепло:

— Вот видите, Анна… мы не одни. У нас целая деревня стоит за спиной.

Я кивнула, чувствуя, как в груди разгорается не страх, а решимость.

Пётр чуть помедлил, будто сам не до конца верил, что сейчас вытащит эту карту. Потом расстегнул застёжку на папке, которую всё это время прижимал к себе, и достал сложенный вчетверо лист — не простой, а с тяжёлой восковой печатью, отливавшей тёмнокрасным в первых лучах солнца.

— У меня есть письмо от императора, — тихо, но твёрдо произнёс он и протянул его мне. — Я держал его про запас. На самый крайний случай.

Я развернула лист дрожащими пальцами. Строки были выведены каллиграфическим почерком, каждая буква — как приказ, не терпящий возражений. И там, посреди официальных оборотов, стояло главное: «Разрешение на брак с кем бы то ни было графине Анне Ильиничне Любской временно запрещено до особого указа Его Величества. К месту назначения направляются доверенные рыцари для обеспечения безопасности особы и земель».

На миг у меня перехватило дыхание. Это была не просто защита — это был щит самой короны. Ни один граф, ни один барон, ни даже самый ловкий подлог не могли перевесить слово императора.

— Рыцари будут здесь… скоро, — добавил Пётр, и в его голосе прозвучало то самое облегчение, которое приходит, когда понимаешь: ты не просто бьёшься в одиночку, за твоей спиной — сила, перед которой даже самые дерзкие планы рассыпаются в прах. — Его Величество знал, что тут зреет заговор. И потому послал меня не только как законника, но и как связного.

Я медленно подняла на него глаза, и вдруг вся эта ночь, все страхи, вся тяжесть ожидания стали казаться чем-то далёким, почти нереальным.

— Ты знал об этом всё время? — прошептала я. — И не говорил?

Он чуть склонил голову, не оправдываясь, а просто объясняя:

— Не хотел давать надежду раньше времени. Пока не было доказательств, пока не сошлись все нити, это письмо могло стать не щитом, а мишенью. Теперь — может. Теперь мы можем показать его открыто.

Трофима, которая всё это время стояла, скрестив руки на груди, хмыкнула, но в её глазах светилось уважение:

— Значит, не одни мы тут. Значит, и наверху знают, что нашу графиню трогать нельзя.

Мила тихонько вздохнула и перекрестилась:

— Слава богу… Теперь-то уж точно не дадут в обиду.

Пётр аккуратно взял у меня письмо, снова сложил его и убрал во внутренний карман, поближе к сердцу, туда, где хранят самое ценное.

— Теперь мы встречаем графа Пустовалова не как загнанная в угол невеста и уставший законник, — спокойно сказал он. — Мы встречаем его как представители имперской власти. С документами, с правом, с поддержкой. Пусть приезжает. Пусть предъявляет свои бумаги. Мы покажем ему, что против воли императора даже самый красивый дого

И в этот момент из-за поворота дороги показалась первая фигура в плаще — не чёрная, как у людей Крамера, а светлая, с гербом на плече. Всадник ехал спокойно, уверенно, и рядом с ним ещё двое, а за ними — целый отряд. Щиты поблёскивали на солнце, мечи висели ровно, не для угрозы, а для порядка.

Пётр чуть прищурился, вглядываясь, потом едва заметно улыбнулся — впервые искренне, без напряжения:

— Вот и они. Рыцари Его Величества.

Они подъехали ближе, всадник впереди приподнял забрало, окинул взглядом деревню, двор, нас — и кивнул, будто подтверждая: да, мы на месте, мы видим, что тут происходит.

— Полковник Орловский, — представился он, голос звучал твёрдо, но без высокомерия. — По поручению Его Императорского Величества. Мы прибыли для охраны особы графини и земель рода Любских.

Пётр Николаевич шагнул вперёд, чуть склонив голову в уважительном полупоклоне:

— Пётр Николаевич Васильев . Рад видеть вас, полковник. Здесь назревал серьёзный заговор, и ваши люди — вовремя.

Орловский снова кивнул, потом перевёл взгляд на меня, и в его глазах было не любопытство, а спокойное признание: перед ним не просто женщина в простом платье, а та, чью защиту им доверили.

— Графиня, — произнёс он уже мягче, но так же твёрдо. — Пока мы здесь, ни один волос не упадёт с вашей головы. И ни один документ не будет подписан против вашей воли.

Я вдруг почувствовала, как с плеч сваливается последняя тяжесть. Не потому, что теперь за меня будут драться другие, а потому, что я больше не одна. За мной стояли и деревня, и Пётр, и теперь ещё и эти люди в доспехах, для которых слово императора — закон.

— Спасибо, — тихо сказала я, и это «спасибо» было не за защиту, а за то, что мне позволили остаться собой — хозяйкой своего дома, а не пешкой в чужой игре.

Полковник снова кивнул, подал знак своим людям, и отряд начал расходиться по деревне — не как захватчики, а как стражи: кто-то встал у въезда, кто-то прошёл к мосту, кто-то остался у дома. И деревня, которая ещё вчера дрожала от топота чужих коней, теперь будто вздохнула свободнее: эти кони пришли не отнять, а сберечь.

Пётр подошёл ко мне, встал рядом, плечом к плечу, и тихо, чтобы слышала только я, произнёс:

— Теперь всё будет хорошо, Анна. Клянусь.

Я улыбнулась — не радостно, не беззаботно, а спокойно, как улыбаются те, кто прошёл сквозь бурю и увидел рассвет.

— Я верю, — прошептала я. — Потому что ты рядом.

А где-то вдали, на дороге, уже поднималась новая пыль — на этот раз от копыт совсем других всадников. Граф Пустовалов ехал сюда, уверенный в своей победе. Но сегодня победа ждала не его.

Пыль на дороге поднималась всё выше, будто сама земля предупреждала: едет не гость, а тот, кто привык брать своё. Граф Пустовалов появился не один — за ним тянулся целый кортеж: кареты, всадники в ливреях, сундуки, будто он уже считал этот дом своим и собирался въехать в него со всем скарбом.

Когда процессия приблизилась к въезду в деревню, Пустовалов первым заметил фигуры в доспехах. Рыцари стояли ровно, спокойно, но так, что сразу становилось ясно: это не почётный караул, а граница, которую не переступить. Полковник Орловский стоял впереди, прямой, как клинок, и смотрел не с враждебностью, а с холодной внимательностью человека, который знает, что его слово — закон.

Пустовалов осадил коня, и на миг вся его свита замерла, будто почуяла, что впереди не просто деревня, а крепость. Он прищурился, оглядел рыцарей, потом перевёл взгляд на ворота, где, плечом к плечу, стояли Пётр Николаевич и я.

— Что это значит? — резко бросил он, голос его звучал властно, но в нём уже сквозила нотка раздражения, будто он вдруг понял, что сцена идёт не по его сценарию. — Кто позволил ставить стражу у моих будущих владений?

Полковник Орловский не повысил голоса. Он даже не шевельнулся, только чуть наклонил голову, как человек, который не собирается спорить, а просто сообщает факт:

— Эти земли находятся под защитой Его Императорского Величества. И пока действует особый указ, ни одно распоряжение, касающееся графини Анны Ильиничны Любской, не имеет силы.

Пустовалов побледнел. Не от страха, а от ярости — от той самой ярости, которая рождается, когда власть вдруг оказывается не такой безграничной, как казалось.

— Да как ты смеешь?! — рявкнул он, и его люди зашевелились, будто ждали команды броситься вперёд. — Я граф Пустовалов! У меня есть брачный договор, подписанный самой графиней! И я требую, чтобы мне немедленно предоставили хозяйку!

Пётр Николаевич шагнул вперёд — не грубо, не угрожая, но так твёрдо, что даже кони в свите Пустовалова будто притихли.

— Договор, о котором вы говорите, не зарегистрирован в нотариальном реестре, — спокойно произнёс он. — Кроме того, есть свидетельства, что в месяц его составления графиня находилась в другом уезде. Но даже если бы договор был безупречен, он не имеет юридической силы перед императорским указом, который временно запрещает любые брачные соглашения с графиней Анной Ильиничной.

Пустовалов уставился на него, будто пытался пробить взглядом, сломать эту ледяную уверенность.

— Ты… ты кто такой, чтобы мне указывать? — прошипел он. — Да я тебя сотру в порошок! У меня связи при дворе! У меня покровители!

— У меня — закон, — так же спокойно ответил Пётр. — И покровительство короны. А это сильнее любых связей.