
Полная версия:
Бетонная агония
И одинаково печальным бледным лицам.
Когда я подошёл ближе, они разом развернулись и посмотрели на меня равнодушными глазами ангелов.
– Наверху. Третий этаж, квартира сто один. Она нужна мне живой.
Четверо разом кивнули и продолжили собираться. Рядом со мной материализовался рыжий и сержант.
– Как? – спросил пулемётчик.
– Никак, – ответил я, – подождём ребят.
Сержант шумно затянулся и откашлялся.
– Разведка доложила, – начал он, – что противник в сорока километрах отсюда. К вечеру ждём гостей.
– Ничего, – сказал я, – встретим. Время есть.
– Как знаете.
Сержант бросил сигарету и ушёл, громыхая автоматом. Мы с рыжим стояли, прислонившись к грузовику, и безотрывно смотрели в воронку подъездной двери. Солнце уже давно перевалило за полдень, и в воздухе появились первые признаки прохлады. Небо постепенно омрачалось, и мы с пулемётчиком точно знали, откуда шла та тьма. Мы глядели прямо в её сердце.
Где-то через полчаса из подъездного полумрака показался сапёр.
Один.
Когда я увидел его лицо… я знал, что он скажет. Ещё до того, как он приблизился к нам.
– Неизвлекаемая.
Все нервы оборвались разом, время остановилось, реальность упала. А я остался, подвешенный в пустоте.
– И ничего нельзя сделать? – спросил рыжий.
– Мне жаль, – ответил сапёр.
Я почти не разбирал звуков, смотрел только на него. Он стоял передо мной с опущенными крыльями. Тот, кто всегда входит во тьму и превращает её в свет. Тот, кто вытащил из мрака ни одно заблудшую душу, в том числе и моих дьяволов тоже. Тот, кто несёт жизнь.
Он стоит передо мной и искренне старается не глядеть мне в глаза.
Меня хватило на один кивок, бессловный, как сама истина.
Ни один вариант не годился. Мы все знали, что нужно делать.
С трудом я оторвал ноги с места и отправился в дом. Навстречу мне вышли три сапёра, один за другим, печальные и очень уставшие. Только теперь я заметил, как они на самом деле похожи. Бледные, с потускневшими голубыми глазами.
Последний, самый младший из них, остановился и посмотрел на меня. В его взгляде читался вопрос, на который я не мог ответить. Поэтому молча положил руку ему на плечо и лёгким толчком отправил к остальным. Знаю, вы сделали всё, что могли, именно это хуже всего.
Огненный взгляд рыжего до костей прожигал мне кожу со спины.
Путь по лестнице растянулся на века. При каждом шаге с меня лепесток за лепестком облетала надежда.
Я рисую пылью на зеркале,
Сколько ещё я таких шагов смогу вынести?
Я рисую пылью на зеркале,
Да, на черном, на исковерканном,
Достаточно, чтобы не простоять у двери до скончания времён. Я переступил порог.
Я рисую пылью на зеркале,
Хотя бы для того, чтобы увидеть ещё раз её. Теперь мы с ней будем видеться часто, каждый раз, как я закрою глаза…
Я рисую пылью на зеркале,
Да, на черном, на исковерканном,
Закопчённом в пожарах прошлого,
Загребая нагар ладошками.
– Я здесь, – сказал я, стараясь скрыть за добротой голоса звериный вой.
– Куда ушли те солдаты? – в её голосе читалось лёгкое беспокойство.
– Они скоро вернутся.
Чистая правда, в конце концов, они всегда возвращаются.
– Ты чего такой грустный?
– А? Та нет, ничего, я всегда становлюсь грустный под вечер.
– М-м, – она с пониманием кивнула, – день заканчивается. И так не хочется его отпускать, да?
Я изо всех сил подавлял желание зажать себе рот.
– Вроде того, – наконец-то нашёлся я, – Как ты?
– Ничего! – весело улыбнулась она, – Солдаты дали мне клубничных жвачек. Вот только…
– Что?
– Странные они какие-то, – пожала плечами девочка, – неживые.
– М-м?
– Ну… – она задумалась, – … они словно нарисованные. И глаза у них… почти как у тебя сейчас. Не обижайся.
– Ничего, – ответил я, – Всё нормально.
Я подошёл и обнял девчушку за плечи, она тут же прильнула к бронежилету и закрыла глаза.
– Спой мне, – сказала она, – Пожалуйста.
– Я знаю мало песен, ты уж извини.
– Всё равно, – она улыбнулась, – Я очень соскучилась по музыке.
Из моих губ невпопад вылетали слова, а сам я всё сильнее и сильнее прижимал её к себе. Часы на руке заканчивали день, медленно, но верно отсекая минуты. Рука тихо открыла кнопку на кобуре…
Я рисую пылью на зеркале,
Да, на черном, на исковерканном,
Закопчённом в пожарах прошлого,
Загребая нагар ладошками.
Нарисую светлое будущее
Воду мутную взбаламутившее,
Нету краски, вот только, белой,
Не закрасить мне погорелое.
В воздухе витал запах клубники, из окна в спину били яркие лучи уходящего солнца. Я чувствовал каждое её движение, каждый стук её сердца, каждые её вздох. Она улыбалась и держала свою руку поверх моей, всё сильнее и сильнее сжимая мягкие пальчики. На груди стрекотала рация, но её заглушали слова песни. Только часы продолжали идти своим ходом. Тик. Так. Тик. Так. Тик. Так. Тик. Так.
Тик.
Перелом
Астронавт
Бессонные ночи не любят, не ждут,
А ты ничего и не ждешь,
Тишина пустоты лишь музыки звук,
Которого стоимость – грош.
Ты мог бы стать астронавтом,
И улететь навсегда,
Но для засиживаний в квестах варкрафта
Мотивация не нужна.
Чувства хорошего нет, нет плохого —
Все поглощается тьмой,
Но разрывается адский холод
Внутренней пустотой.
И где-то в ней, преисполнившись вечностью,
Ты смотришь шизоидный фильм.
Иллюзион богатства, успешности,
Хотеть стать тупее решил.
Не мне говорить о проблемах морали,
Тому, кто сам есть закон.
В чертогах Вальгаллы оды слагали
О генерале, что чертовски хитер.
Забытое войско, покрытое пылью,
Холодная пустота.
И если не может быть светлого мира,
Пускай происходит война.
А вот и смена, молодцы, всегда бы так. За три недели, что я наблюдаю за этим чёртовым участком, ни разу не видел, чтобы часовые прибыли вовремя. Постоянно в разное время, постоянно с проблемами, их грузовик, грязный, как железная свинья, ломается чаще, чем это позволено законами мироздания. Но, после приезда какого-то важного чина из столицы, распорядок более-менее наладился. Что ж, иногда и начальство может быть полезным.
Беспорядок в одном – беспорядок во всём, вот почему я теперь ухожу. Не из-за политики, не из-за мыслей, просто потому что больше так не могу. Без пожитков, без разрешения, без документов, убираюсь отсюда куда подальше.
Кто сказал, что нужно соблюдать правила? Те, кто правят этим деградирующим уголком не соблюдают никаких, правил. Нет уж, за тридцать лет я уже уяснил, что те, кто живут, не преступая граней, в них же и перемалываются.
И никакого просвета, нигде нет, никакого поступка, только вечный страх и тошнотворный героизм. Там, на той стороне, я готов отдать всё, чтобы жить, если не в свободе, то хотя бы понимая, зачем. Только бы выбраться с этой.
Вот кто-то поставил ширму порядка на несколько дней, и у кого-то другого появился шанс. Никто не будет больше лично бегать и залатывать все дыры в гниющей лодке и надеяться, что не появится новых. Для меня же упустить одну из них – непростительно.
Сегодня ночью я пересеку границу.
Я убрал бинокль в футляр и развернулся на спину, спокойно выдохнул. Где-то в кронах деревьев играет уже зубастый ветер, а через молочное небо тянутся редкие облака. Сегодня не будет луны. Пёстрая осень щедро посыпает землю листвой, а птицы услужливо молчат, так что, при желании, можно за полмили услышать патруль. Вот только по ночам здесь бывает холодно.
И всё же мне нравится эта погода. Её томительная грусть и тоска, контраст цветов и ликованье лета. Да, города прокляты, дождливо и слякотно лето, безобразна в своей грязи зима, но мир вокруг них удивительный, широкий и утончённый одновременно.
Я рад, что наслаждаюсь им сейчас. Этот дивный мир тоскует по мне и печалится, ведь столько раз я совершал паломничество на его безграничные просторы. Возможно, на той стороне до меня будет долетать его прохладный сладостный шёпот. Плохо только то, что я один ценю его голос, один, и более никто.
Лес принял меня в свои объятия и скрыл от ветра и патрулей. В двухстах ярдах от него – участок границы, отделённый от кромки деревьев ровным, как стол, голым лугом, идущим в наклон. За ним – колючка, несколько человек, вышка и спуск к реке. Скверно, но лучше места в округе не найти.
К северу отсюда есть ещё один спуск, где река прорезается через узкое глубокое место, но там стоит столько людей и техники, что можно получить пулю задолго до того, как увидишь сам пункт. Там нас не ждут.
Да, именно здесь, непременно. Тихо проползти через луг, пробраться к колючке, перерезать проволоку и ползком вниз, по песчаному склону. Можно наделать много шуму, если просто так нырнуть в воду, поэтому придётся хорошенько изваляться в грязи.
Течение реки не очень сильное, место мелкое, но достаточно широкое, поэтому плыть придётся долго. Вода в это время года не слишком холодная. К тому же, дожди ещё не начались, и берега остаются на своём месте.
Отцовские часы показывают шесть. Скоро солнце пойдёт ко сну, видимость ухудшится. Небо уже покрывается тяжёлой синевой, смутные тени начали марш на восток, ветер кусался всё сильнее, скверно, но терпимо. Главное, что летнее тепло всё ещё борется с осенней тоской, и на этом поле битвы я смогу выжить. По крайней мере, вода не будет так сковывать лёгкие.
Спать сейчас слишком рискованно, и, чтобы занять себя, я проверяю то, чем обладаю. Бинокль, кусачки, часы, изолента, маленькие рогатинки из толстой проволоки, потёртый брезентовый плащ, фляга с водой, мешочек с галетами и охотничий нож. Его я берегу на самый крайний случай, когда выбора не будет.
Осталось шесть часов.
Поначалу выжидать по нескольку часов очень трудно. Чувствуешь, как мысли искрят в мозгу, отдаваясь в нейроны, и заставляют тело беспомощно ёрзать под напором упрямого комка в голове. Голова становится всё тяжелее и тяжелее, вечно хочется что-то делать, что-то говорить, чтобы потом не испугаться собственного голоса. Банально изменить положение, например, встать и немедленно броситься в воду, полагаясь на слепую удачу.
Но потом становится легче. Время сливается в единый поток, сложные процессы, до того словно ледокол продавливающие нервные клетки, теперь идут про проторенным путям. Наблюдать за жизнью заставы становится куда интереснее. И даже испытываешь некое чувство, вроде лёгкого раздражения, когда что-то меняется или, например, грузовик приходит вовремя.
Секрет в том, чтобы как можно реже смотреть на часы, отсчитывать время по небу и забыть про деление на минуты. И постараться занять свою голову одной долгой мыслью, разматывать её, словно моток проволоки по сознанию, смакуя каждую деталь. А ещё чаще прислушиваться, новые звуки способны разнообразить картину и не отвлекают от наблюдения.
И ещё не забывать про дыхание и поддержание температуры тела. Если пот застит глаза – обвязать лоб платком, если холодно – ровно дышать на руки и двигать пальцами ног. Все движения должны быть как можно более равномерными. Но главное – сохранять ровный пульс: чем ровнее пульс, тем спокойней голова, тем точнее движения, и тем тщательней используется ресурс времени.
Кто-то переносит это легче. Кто-то может по шестнадцать часов, без выходных, заниматься монотонной работой, еле волоча ноги в конце дня. Этот кто-то и остаётся умирать.
У этого участка, кстати, довольно длинные смены. По шесть часов беспросветного наблюдения, по шесть человек в машине. Они полностью меняются, но бригады состоят из одних и тех же людей. Правда, недавно один, пытаясь наловить рыбки, лишился руки. Проворней надо динамит бросать, господа хорошие. Его увезли, но пока не заменили. Сейчас – полная смена. Значит в полночь будет на пару глаз меньше.
Тут есть интересные персонажи. В первой смене, это там, где плохой рыбак, есть мужичок лет сорока, который очень любит уединиться за большим одиноким дубом, что растёт ярдах в десяти от пункта. Неизвестно, что он там делает, но возвращается он обратно порядком раскрасневшийся и неизменной довольный. Один из тех, что по-моложе, вечно облизывается при взгляде на него.
Другого, тощего, как приведенье, не встретишь без дешёвой отвратительной папиросы в зубах. И где о только такие берёт? Его ненавидит молодчик, который постоянно ест, сидя на лавочке. Неудивительно, ведь запах этого отвратного табака долетает даже до меня, а тому парню, наверное, вообще кусок в горло не лезет. Они даже как-то раз подрались, и курильщик пересчитал обжоре рёбра.
Вынимал ли он изо рта при этом свою цигарку? Ответ очевиден.
Сержанту доложили, что оба упали, или вроде того. Я сделал такой вывод, потому что их не отправили в тыл для взбучки, и они так и продолжили нести службу. Возможно, кто-то даже мог на это и купиться. Возможно, кто-то отреагировал бы более решительно, если бы было кем заменить.
Если бы разбирательство не сопровождалось такой волокитой, а потом, как итог, не заканчивалось бы абсолютно ничем, мне пришлось бы туго.
Вот так всё и работает, «на отвали». Одних наказывают ради примера, которому никто не следует, других – ради отчётов, которые никто не читает. Кабинеты и кабинеты, а внутри – люди с глазами мёртвых селёдок, которые даже властью не упиваются, которым вообще ничего не надо.
Но этих, вот этих, что стоят перед взглядом бинокля, можно понять. Люди как люди, со своими страхами, со своим правом на справедливость. Тут, среди лугов и лесов, мы практически равны. К тому же, если всё сложится, больше ни тех, ни других, я никогда не увижу.
А время шло, скользило, как холодная капля по грязному листку. Сумерки незаметно прикрыли землю сонным одеялом, в воздухе засквозил ветер, напоминающий о грядущих заморозках. Постепенно подступала ночь. Не холодная и мрачная, как зимняя, когда жизнь не стоит ровным счётом ничего. Не белая, как летняя, когда солнце, кажется, только притворяется спящим, и всё видно на много миль вокруг, а та, которая нужна. Та, идеальная ночь.
Та, которая всё никак не наступит.
На пункте зажглись огни. Один прожектор на вышке, лампа у конторы, маленького бревенчатого домика, и два фонаря на батарейках у сарая. Здесь есть генератор, бензиновая дрянь, его включают только в тёмное время. Все эти ночи я наблюдал за прожектором, всего-навсего скорое пятно, скользит быстро и как попало. Ребята не отличаются большой тщательностью в наблюдении, но расслабляться не стоит.
Проскочить можно, если пересекать луг аккуратно, не жадничая на метры. Двигаться медленно, без резких движений, всё-таки, ночи ещё недостаточно тёмные. Жаль, что нельзя испортить генератор и вырубить всё освещение, так, на всякий случай. Тогда сразу поднимется шум, солдаты начнут прочёсывать местность и наверняка заметят меня на берегу. Не хочу, чтобы происшествия приключились в их смену, здоровей буду.
Активность уменьшилась. Теперь сержант стоял у вышки и постоянно поглядывал на часы. Четверо солдат ушли в домик погреться, ещё двое, на вышке, закурили. Остальные бесцельно шатались по периметру, отмахивая шаг за шагом по неприветливой траве. Я взглянул на свои часы – десять минут девятого. Как-то рановато они расслабились. Ухудшение погоды на них плохо влияет, поди ж ты скучают.
Ещё есть время всё хорошенько обдумать. Когда приедет вторая смена, пункт будет полон людьми, но в это время прожектор, обычно, почти не двигается. Можно пересечь солидный кусок луга одним броском, но потом придётся медленно ползти и часто останавливаться. Затем нужно пройти к одинокому дубу, спрятаться там и подобраться к колючке. Дальше – дело техники. Прожектор не направится на реку, пока не поднимется шум.
Сумерки давно миновали, и вечер постепенно облачался в ночь. Уютно горели лампы, солдаты нетерпеливо ждали смены, а часы еле слышно тикали у меня в руке. Было бы почти хорошо, если бы не было так томительно. Чем ближе срок, тем чаще ты смотришь на часы, это получается как-то само собой, почти машинально. И ждать становится всё труднее, знаешь, что в голове только отсчёт минут. Сержант, вон, вообще почти не отрывается от циферблата. Ещё этот ветер…
Природа замерла в ожидании. Всё живое готовится к зиме, значит, вокруг тихо, только ветер и редкий дурной зверь. В такие моменты очень хочется рвануть со всех ног к цели или быть подальше отсюда. Но ни здесь, ни там меня не ждут, так что приходится ждать самому. Когда ж уже подъедет этот чёртов грузовик?
Вдалеке послышался хриплый рык мотора, наконец-то. Мои глаза окончательно перестали отлипать от бинокля. Скоро по земле пополз едва заметный свет фар. Неторопливый грузовик покачивал боками по прокатанной песчаной колее. Его подвеска умерла давным-давно, так что сидящим внутри было несладко, а рваный тент свисал с остова клочьями.
Пока колымага преодолевала последние метры, я всё думал: странно, столько времени убить на размышления и всё равно оставить в голове вещи, которые нужно обмозговать. Но они всегда там найдутся, всегда. К примеру, не засветят ли меня фары при развороте грузовика? Есть ли у пограничников лодка, если не здесь, то, по крайней мере, на берегу? Хватит ли мне сил, чтобы после броска переплыть реку?
Да, именно эти. Моя цель же для меня всегда оставалась ясной. Я слишком многое понял, чтобы сюда прийти. И поворачивать обратно из-за призраков никак не собирался, не теперь.
В ночной тишине раздался оглушительный визг тормозов. Грузовик остановился, с ржавым скрежетом откинулась вниз задняя дверца, послышался топот сапог.
Пора!
Я вынырнул из-за кромки леса и быстро двинулся по лугу, постоянно следя за лучом прожектора. Белое пятно лежало на траве ярдов за пять от грузовика, двигаться не собиралось. Пока всё шло по плану. Солдаты ещё переговаривались, медленно погружаясь в грузовик и меняясь на вышке. Так я преодолею сразу ярдов сто, не меньше!
Но, как оказалось, ничего подобного. Примерно через шестьдесят ярдов пятно пришло в движение. Луч предательски заскользил в сторону леса. Я замедлился, остановился и медленно прилёг на траву.
Ни в коем случае не стоит бросаться вниз резко. Резкие движения слишком привлекают внимание, даже в темноте. Хоть человек – не кот, его динамическое зрение не такое сильное, но отметить фигуру в траве вполне может. Пятно проползло где-то слева, скорее всего, остановилось на кромке леса.
Теперь я полз уже медленно, стараясь не шуметь и иногда посматривать в бинокль. Тихий шелест травы заставлял меня нервничать. Само собой, на заставе этого никто не слышит, но сам факт шума начисто выбивает рациональное мышление. Чёрт, он опять проскочил мимо меня.
Одна предательская жилка не давала мне покоя. Жизнь здесь, в этой стране, научила меня, что всегда может быть хуже. Так вот: а вдруг они в курсе? Вдруг они ждут меня сейчас, вдруг прожектор проходил мимо не просто так? Возможно, они сейчас тоже наблюдают за мной, так, чтобы я не заметил. Стоит только подойти к ним поближе, как я услышу щелчки автоматных затворов.
Что меня успокаивает? Безысходность, матушка. Что там, что здесь, в конце концов, она начинает работать на тебя. Я отсюда, с этого отрезка земли, никуда не денусь. Не перенесусь домой или на ту сторону, я буду здесь, пока полностью не отмерю его своим брюхом. Если уж я зашёл так далеко, изменить что-то уже невозможно.
Поэтому я продолжаю ползти вперёд, избегая ослепительного белого глаза и стараясь не смотреть на него слишком пристально, чтобы не лишиться зрения. Если меня ждут, если выследили во время моего наблюдения, то, возможно, я этого так и не узнаю.
Он остановился, прямо на мне, чёрт, да я прямо сейчас чувствую его жар кожей, готов поклясться! Никакая, даже самая холодная тёмная ночь, не отгонит это проклятое белое пятно! Оно выжгло мне глаза! Молча, не двигаясь, стоит на мне, как же больно!
Я замер, задержал дыхание, медленно упёрся лицом в траву. Собрал всё своё самообладание, чтобы не начать зарываться в землю.
Тихо!
Ну вот, ушёл.
Облегчённый вздох вырвался из моей груди сам. Он был судорожным, рваным и очень горячим. Хорошо, что ещё не так холодно, чтобы показалось облачко пара.
Боги, я прямо сейчас готов либо остаться здесь навсегда и лечь костьми, сгнив до основания, либо нестись грудью на колючую проволоку. Только жесточайшее усилие воли заставило меня двинуться. Паралич схлынул, медленный поход до реки продолжался.
Плевать, назад пути нет.
Она всегда со мной, здесь, рядом, у сердца, словно в нагрудном кармане. Самая верная из всех подруг. Хотя бы потому, что уже никогда от меня не отстанет. Привитая с молодости, как иммунитет к жизни, она не оставит меня ни здесь, ни, к сожалению…там.
Считанные футы, вот, до дуба рукой подать, почти всё. Сейчас луч гуляет где-то далеко, скоро я и думать про него забуду. Когда сердце перестанет стучать по глотке. Как раз пошла группа патрулирования. Они идут вдоль колючки туда и обратно каждые два часа, не забыв, при этом, дойти до края обрыва. Всё-таки, большие корни дуба сослужат мне хорошую службу. Я смогу переждать обход и двинуться дальше, не боясь, что они что-то услышат.
Двое солдат идут мерным скучным шагом, как умеют ходить только солдаты. Остальным такая походка и в голову бы не пришла, разве что ожившим мертвецам, которые не жаждут ни плоти, ни мозгов, ни вообще чего-либо.
Так, этих я знаю, кривозубый в веснушках и туповатый парень с широкой мордой. Эти по сторонам не смотрят, им не зачем, они сами собой олицетворяют наплевательство и небрежность, словно картинки в словаре. Даже как-то не стыдно их обманывать. И, тем не менее, их снова и снова ставят в патруль, что ж, переждём.
Прошли мимо, обронив пару раз несколько мечтательных взглядов в сторону одинокого дерева. По окуркам, которые лежат у меня под ногами, я понял, почему. Кора была испещрена угольными следами от потушенных сигарет. Это плохо, плохо то, что я это заметил. Если такие мелочи сейчас видны, то кто-то, возможно, заметит и примятую траву, и силуэт на реке. Нужно спешить.
После той драки, которая случилась между толстяком и бледным, сержанты неодобрительно смотрят на курильщиков. Всё делается постфактум, это понятно, но сбегать сюда покурить отныне стало чем-то особенным и святым для каждого. Даже для тех, кто раньше не курил и сигарет видеть не мог.
Когда дозор дошёл до небольшого утёса над крутым обрывом и отправился назад, их не отворачивающиеся от дуба головы говорили сами за себя. После обхода они придут сюда, и конечно наткнутся на меня.
Я подождал, когда они отойдут на приличное расстояние, а затем подобрался к колючке. Да, этого я опасался, такое не рассмотреть в бинокль, гораздо лучше увидеть воочию. Под моими пальцами бежала лёгкая и звенящая лента.
Её просто разрезать, но одно неосторожное касание превращает её в нитку паутины, которая созовёт всех окрестных пауков. И мухе не поздоровится, когда они явятся, дьявол, как же не вовремя.
Ну да это фокусы для детей, родимые, мы-то знаем, как нужно. Я снял с себя плащ и положил рядом. На него аккуратно легли кусачки, рогатинки и моток хорошей изоленты. Нужно сделать несколько полосок и крепко-накрепко привязать ленту к опорам. В несколько оборотов, чем прочнее, тем лучше.
Если идёт наклон, заполнить пустое пространство чем-нибудь жёстким и глухим, очень подойдёт древесина. Затем аккуратно, очень аккуратно положить сверху ткань, приглушить звон. И лучше прижать плотней, чтобы наверняка. Так, чудно, теперь можно резать.
Я прислушался. Шагов ещё не было слышно, наверное, сейчас они у сержанта. Время есть.
Тихий, неприятный металлический стук раздался, когда кусачки коснулись ленты. Само собой, могло быть и хуже, да и сам звук скрылся под тканью, достигнув только моих ушей, но когда твоё тело превращено в слух…
Всё будет немного сложнее, чем я думал. Толщина колючки весьма приличная.
Руки плотно сжали прорезиненные рукояти, зубы слились в одно целое, бицепсы срывались с костей. Неприятно хоть на секунду терять бдительность, но счёт на эти секунды стремительно подходил к концу. Поэтому я позволил крови прилить к вискам, через стиснутые губы вырвался тихий стон, а сам я полностью сосредоточился на процессе.
Пальцы свернуло в узлы прежде, чем я почувствовал, как метал поддаётся. Со лба стекали ручьи пота, которые боролись с кровавыми мальчиками в глазах. Я весь сконцентрировался на этой проклятой проволоке. Не сдавался и жал, иначе не видать свободы. Костяшки пальцев побелели, я ощутил, как мышцы начинают потихоньку рваться.
Наконец металл сдался и лопнул с приглушённым лязгом. Я не знал, сколько шума произвёл, от ушей всё ещё не отхлынула кровь. В любом случае, нужно торопиться. Аккуратно, чтобы не порезать пальцы, взять истерзанную колючку, раздвинуть в стороны и поставить под них рогатины, широко, чтобы не снести их ногами при броске.