Правила игры: Исцели меня

Они ошиблись, думая, что просто потому, что мы занимаемся схожим делом, мы сможем существовать рядом. Власть это как кислород. Если ты его делишь, оба задыхаются. И я пришел сюда не для того, чтобы делиться. Я пришел, чтобы забрать.

Я спустился. Встреча состоялась в их основном ангаре. Место было огромным, неопрятным, освещенным единственной тусклой лампой, висящей под потолком и отбрасывающей длинные, изломанные тени. Айзек ждал. Он был крупным, с жесткой стрижкой, и в его глазах читалось не удивление, а странное, почти деловое спокойствие. Он знал, кто я. Конечно, знал. Весть о Южном блоке, о моей тихой, беспощадной империи, давно распространилась по Верспорту, как гангрена.

– Доминик, – сказал он, его голос был низким и ровным, без тени страха, – Я догадывался, что ты рано или поздно заглянешь.

– У тебя дурной вкус на оформление, Айзек, – ответил я, делая шаг из тени, – И еще более дурной вкус на территорию.

Я остановился в нескольких футах от него, ощущая, как желчь поднимается к горлу от его наглости.

– Какого черта вы забыли в Верспорте? Это не ваш город. Это не ваша война. Убирайтесь отсюда. Сегодня.

Мои слова были не просьбой. Это был приговор.

Айзек не дрогнул. Он усмехнулся, и это была усмешка человека, который не только готовился к схватке, но и уже просчитал ее исход.

– Я знал, что ты не захочешь конкуренции. Я знаю, как ты ценишь свою монополию. Но подумай об этом иначе, Доминик. Мы сила, действующая под прикрытием. Ты тихий хищник. Зачем нам тратить силы друг на друга? Зачем нам ослаблять себя, когда есть реальный враг?

Он сделал паузу, его взгляд стал тяжелым и проницательным, словно он пытался прочитать формулу моей души.

– Мы можем объединиться, Доминик. Ради общего блага. Подумай: две силы, слитые в одну, контролирующие весь город, с Севера до Юга. Мы вырвем эту дрянь с корнем быстрее, чем она успеет дать почки. А потом мы разделим этот город пополам. Не территорию, но власть. Ты держишь Восток, я – Запад. Ты работаешь в тени, я в свете. Мы станем непобедимыми.

Внутри меня что-то сжалось. Это было отвратительное предложение. Компромисс. Уступка. Дележка. Это означало, что моя тщательно выстроенная, чистая пирамида контроля будет осквернена присутствием чужой воли. Мой инстинкт, моя внутренняя тьма кричала.

Уничтожь его. Прямо сейчас.

Но его слова о непобедимости и общем благе зацепили рациональную, хладнокровную часть моего разума. Если бы он был слаб, я бы его убил. Но Айзек не был слаб. Он был умным, и в его глазах я видел то же пламя, ту же жажду, только обернутую в более приличную ткань.

Я не мог просто отказаться от возможности удвоить свою силу, даже если цена, половина моей власти. Или мог? Эта мысль была ядом, и я медленно вдыхал его.

– Общее благо, – прошептал я, и этот звук показался мне чужим в мертвой тишине ангара.

Я поднял руку, чтобы потереть подбородок, но вместо этого мои пальцы непроизвольно сжались в кулак.

– Ты предлагаешь мне стать вторым, Айзек? Ты знаешь, что это не сработает. Что я не умею работать в паре.

– Я предлагаю тебе стать первым, Доминик, – мягко парировал он, – Первым среди равных. Но мы оба будем спать спокойно, зная, что ни один кусок Верспорта не остался без нашего надзора.

Он ждал. Я смотрел в его глаза, и за его предложением о сотрудничестве я видел только одно – угрозу. Угрозу, которая теперь, возможно, была не менее ценной, чем чистота единоличного контроля.

Глава 7.

Абсолютное Уничтожение.

Я закрыл за собой тяжелую, черную дверь, и звук щелчка поглотил дом. Воздух внутри был густым, как старое вино, пропитанным запахом озона после недавней грозы и чем-то неуловимо цветочным, что всегда выдавало ее присутствие.

Лили. Она сидела на кушетке в прихожей, маленькая, неподвижная, как статуэтка из слоновой кости на фоне бархатного дивана. Она не встала, не побежала навстречу, не проронила ни слова, она просто ждала, и в этом было ее проклятие и моя боль. Она была единственным чистым листом в моей жизни, и я знал, что рано или поздно запачкаю его чернилами.

– Я вернулся, – сказал я, и мой голос прозвучал как шелест гравия.

Ее зеленые глаза, такие ясные и откровенные, поднялись и встретились с моими. В них не было упрека, только бесконечное, изнуряющее понимание. Оно было хуже ярости. Ярость можно было отбросить, но понимание требовало ответа, которого у меня не было.

– Ты устал, Доминик, – прошептала она.

– Устал быть здесь. Устал видеть тебя здесь.

Я не смягчил удар. В этом не было смысла. Любое сострадание было бы ложью, а ложь дала бы ей надежду, которую я не мог позволить ей питать.

– Уходи, Лили. Сейчас. Мне нужно побыть одному.

Она кивнула. Просто кивнула. Как будто ждала этих слов с момента моего последнего возвращения. Она подхватила свою тонкую кашемировую шаль с подлокотника, и этот жест, такой обыденный, такой тихий, пронзил меня острой болью. Она была слишком хороша для моих лабиринтов.

– Хорошо, – сказала она, ее голос был ровным, без единой трещины, – Я оставлю тебе ключ на столе. Позвони, когда все закончится.

Я ничего не ответил. Я просто смотрел, как она уходит, как ее силуэт исчезает за дверью, не оглядываясь. И только тогда позволил себе выдохнуть воздух, который, казалось, держал в легких весь год. Свобода от Лили ощущалась как ампутация – необходимая, но кровавая.

Теперь Айзек.

Я прошел в кабинет, сел за стол и налил себе виски. Не для того, чтобы расслабиться, а чтобы разогнать кровь, которая стала слишком густой от ненависти. Мысль о том, чтобы объединить усилия с этим отвратительным ублюдком, чтобы завершить одно дело, вызывало тошноту.

Мой инстинкт, холодный и чистый, кричал: Нет. Испепели его сейчас. Уничтожь его в одиночку. Но здравый смысл, циничный демон, шептал другое: Он – твой рычаг. Используй его, чтобы вырвать корень проблемы, а затем, когда его грязная работа будет выполнена, устрани его. Его рука будет запачкана, а твоя останется чистой для финального выстрела.

Это был единственный путь. Единственный, который гарантировал мне выход из этой ямы. Отказ означал бы бесконечную, изматывающую войну, которую я не мог себе позволить сейчас. Я должен был проглотить свою гордость и этот гнилой альянс, чтобы обеспечить себе окончательное спокойствие.

Я поднял трубку. Набрал номер.

– Я согласен, Айзек. Встретимся завтра. Но знай ты мне не друг, ты просто инструмент, который я выброшу, как только заточу свой клинок.

Я повесил трубку, не дожидаясь ответа. Согласие было дано, и эта клятва, произнесенная самому себе, стала новой цепью.

Мне нужно было сменить эту рубашку, пропитанную напряжением дня. Я зашел в спальню, на ходу расстегивая пуговицы, и отбросил ткань в сторону. Стоя перед зеркалом, я впервые за день увидел не Доминика Пирса, а его тень.

Я поднял взгляд к своей груди. Слева, чуть ниже ключицы, там, где у обычных людей бьется сердце, у меня был неровный, бледный шрам. Он был похож на небрежный росчерк ножа по мрамору. Год назад, пуля. Мне повезло. Повезло, что она прошла мимо сердца, оставив лишь этот уродливый, но жизненный, след.

После того как меня выписали из госпиталя, после месяцев восстановления, я пошел к мастеру. Я не хотел, чтобы этот шрам был напоминанием о возможной смерти, я хотел, чтобы он был мемориалом. Теперь он был скрыт чернилами.

Прямо по линии шрама, тонким, острым готическим шрифтом, была выведена надпись:

Огонек.

Мэдисон. Мой личный пожар.

Она была не просто моей женщиной, не просто проблемой. Она была стихией. Она сожгла все мосты, все тайники, все обещания, которые я когда-то давал, а потом, не оставив пепла, исчезла в этом огне сама, оставив после себя только холодный, звенящий воздух и эту надпись на моей коже.

Огонек. Она была огнем, который мог обогреть, но решил сжечь. И я, Доминик Пирс, до сих пор носил это клеймо, как напоминание.

Я всегда находил иронию в том, как важны становятся места, где заключаются судьбоносные сделки. Не дворцы, не роскошные кабинеты, а нечто нейтральное, почти стерильное. Мы встретились в частном зале отеля "Атриум", который я арендовал на условиях анонимности. Из окна виднелся серый, грязный рассвет, отражавшийся в мокром асфальте. Сцена для казни, или, как я надеялся, для коронации.

Я сидел, положив руки на безупречно гладкий стол из черного дерева, и ждал. У меня не было права на сомнение. Последние дни были посвящены расчету рисков, анализу слабостей Айзека и созданию ловушки, которую он должен был принять за предложение. Мой план был безупречен. Сотрудничество с Айзеком было не просто желательным – оно было необходимым камнем, чтобы заложить новый фундамент моей империи, фундамент, высеченный из его ресурсов и моего цинизма.

Айзек вошел без стука, неторопливо, как человек, не привыкший спешить. Его костюм сидел на нем так, словно он в нем родился, но под этой безукоризненной тканью я видел то, что видел всегда: тщеславие, покрытое слоем высокомерия. Я ждал от него ухмылки, кивка, вопроса о цифрах.

– Доминик, – сказал он, едва притронувшись к стулу.

В его голосе не было ни страха, ни уважения. Только усталость, от которой у меня сжались зубы.

– Айзек. Рад, что ты вовремя. Думаю, мы можем быстро уладить формальности, – мой голос был ровным, почти бархатным.

Я не позволял себе интонаций. Мои эмоции это оружие, которое не должно быть видно до момента выстрела.

Он поднял руку, не глядя на меня. Этот жест – жест человека, отмахивающегося от мелкой неприятности был хуже пощечины.

– Не стоит, Доминик. Я передумал.

Воздух в комнате сгустился, превратившись в ледяную корку. Это был не отказ. Это было унижение. Мой мозг, привыкший работать как швейцарский хронометр, на долю секунды остановился. Я почувствовал не гнев, а тупую, жгучую боль в груди, так ощущается обрыв, когда ты думал, что стоишь на твердой земле.

– Передумал? – я повторил слово, пробуя его на вкус.

Оно было горьким и бессмысленным.

– Именно. Мне это больше не интересно. Слишком много переменных, слишком много шума, Доминик. Ты шум, – он откинулся на спинку стула, и я заметил легкое движение мышцы на его челюсти.

Страх в нем все-таки был, но он был погребен под желанием выглядеть непоколебимым.

Он пытался препарировать меня, как лягушку в школьном классе. Он осмелился назвать меня шумом. Меня, человека, чьи тени длиннее его особняка. Меня, чьи руки построили этот мир, пока он играл в песочнице.

Мое тело оставалось неподвижным, но внутри меня рухнули все плотины. Ярость не была горячей вспышкой, которая сжигает все и быстро гаснет. Моя ярость это холодный, чистый синтез, который плавит сталь и затвердевает в алмаз. Это была обида, оскорбление, нанесенное не моему делу, а моему естеству.

Я наклонился вперед, и моя тень упала на его лицо, скрывая мои глаза.

– Ты допустил ошибку, Айзек. Большую. Ты спутал свою скуку с моей слабостью. Ты подумал, что ты можешь просто выйти из игры, которая тебе надоела.

Он открыл рот, чтобы ответить – возможно, очередным клише о независимости или превосходстве, но я не дал ему шанса. Мой голос теперь был тише, чем прежде. Он был интимным, как шепот исповеди или угрозы.

– Теперь, – продолжил я, – Это уже не о сотрудничестве, Айзек. Это даже не о деньгах. Ты переступил черту, которая отделяет неприятности от катастрофы. Ты нарушил мое спокойствие, и за это ты заплатишь своей жизнью.

Он вздрогнул. Наконец-то. Тонкая трещина пробежала по его маске.

– Ты мне угрожаешь, Доминик?

Я встал. Я был выше его, а сейчас, в этом проклятом, сером зале, я чувствовал себя выше целого мира. Я взял с края стола свой идеально черный кожаный портфель – единственную вещь, которую я принес.

– Угроза это инструмент слабых, Айзек. Я объявляю факт. Ты выбрал конфликт. Ты не захотел быть моим партнером, ты решил стать моим врагом. Поздравляю. Ты этого добился.

Я повернулся к двери. Но перед тем, как выйти, я обернулся и посмотрел на него в последний раз.

– Ты хотел тишины, Айзек? Ты ее получишь. Это будет тишина могилы. Сегодняшний день – последний день твоего мира. Война началась.

Я вышел, оставив его одного в этом зале. За дверью меня ждал мой водитель и дождь. Меня ждал хаос, который я сам создал, и теперь я должен был им управлять. Моя ярость затихла, но оставила после себя ледяную, непоколебимую решимость.

Айзек хотел покоя. Я дам ему вечный сон.

Я чувствовал бетон города под колесами своего авто. Это был холод, проникающий сквозь шины, обивку, и в конечном итоге – в кости. Но этот холод был моим союзником. Он напоминал мне, что эмоции это роскошь, которую я не мог себе позволить. Доминик Пирс не руководил империей, опираясь на интуицию. Я руководил ею, опираясь на факты, на цифры и на абсолютную, безжалостную волю.

Свет осеннего рассвета разбивался о зеркальные фасады зданий, когда мы приближались к району моей штаб-квартиры. Мой офис был моим замком, моей цитаделью, где каждый квадратный метр был под моим контролем. Это было место, где я мог дышать, зная, что за моей спиной нет никого, кроме теней, которых я сам приручил.

Я поднял телефон. Мне не нужно было смотреть на экран, чтобы набрать нужный номер, пальцы знали его наизусть, как прикосновение к холодному металлу оружия. Элайджа. Мой ангел-хранитель и мой личный демон.

Он ответил после первого гудка, его голос был низким и лишенным сна.

– Да, Доминик.

– Элайджа, ты в курсе, что Айзек сделал прошлой ночью, – я не задавал вопрос, это было утверждение.

Айзек. Его имя отдавалось во мне мерзким скрежетом. Он был ошибкой, паразитом, который посмел поднять руку на то, что принадлежало мне по праву. Мой мир, мой порядок, моя цель.

– Информация обрабатывается, босс. Мы потеряли несколько человек. Но его люди также понесли потери. Это была нечистая победа.

– Нечистая победа это все, что ему нужно, – прошипел я, прижимая трубку к уху.

Я остановил водителя в тени небоскреба, прежде чем войти.

– Мне нужны не отчеты о потерях, а его голова. И я хочу знать, куда он направляется дальше. Нарыть на Айзека все, Элайджа. Не просто его финансовые операции, а его детство, его страхи, его любимый сорт чая. Мне нужна каждая нить его жалкого существования, чтобы я мог знать, куда ударить, чтобы он не смог встать.

В трубке наступила короткая пауза. Элайджа знал, что, когда я говорю все, я имею в виду именно это.

– И транспорт, – продолжил я, глядя на свое отражение в тонированном стекле.

Мои глаза казались двумя холодными, пустыми провалами.

– Выясни, где будет следующая транспортировка. Это не может быть где-то, где он ожидает. Найди слабое место, куда он не посмеет сунуться, а я сделаю это своей крепостью. Теперь у нас на кону все.

Я чуть не рассмеялся от этой мысли. Все – это было слишком мягкое слово. На кону была не просто прибыль или территория. На кону было мое право на существование, мой тщательно выстроенный мир, моя одержимость, которую Айзек осмелился осквернить.

– Нам нужно больше людей, – сказал я, приказ звучал как ледяная заповедь, – Не наемники. Я хочу лояльность. Люди, которые не моргнут глазом, когда придет время сжечь этот город дотла, если это необходимо для уничтожения Айзека. Приготовь мне встречу с Халком. Мне нужны его лучшие. Теперь это не просто бизнес, Элайджа. Это охота.

Я закончил разговор, не дожидаясь ответа. Телефон был убран. Я вышел из машины. Холодный ветер ударил мне в лицо, но я его почти не почувствовал. Я чувствовал только растущую, обжигающую потребность в том, чтобы увидеть конец Айзека.

Это была не просто война. Это было личное, грязное, психологическое побоище. И я, Доминик Пирс, был единственным, кто имел право на победу. И только абсолютное уничтожение моего врага могло принести мне мир.

Глава 8.

Вкус железа и дождя

Прошло несколько дней. Или недель. В моём мире время это просто навязчивый ритм, отмеряемый тишиной между выстрелами и стуком капель по бронированным окнам. За это время я не видел солнца. Возможно, его и не было, или же я просто перестал его искать. Я сидел в своём пентхаусе, чьи стены из полированного камня впитывали свет, делая его тенью, и ждал. Ждал, пока внутренняя ржавчина, которая разъедала меня с детства, не найдёт себе новый, достойный выход.

Мое оцепенение было не отдыхом, а формой самозащиты. Мир Доминика Пирса – это лабиринт из сделок, предательств и крови. Если я позволю эмоциям руководить, я стану одним из тех призраков, которых я сам же и создаю. Поэтому я дышал ровно, пил виски без льда и позволял мрачному, почти физическому холоду заполнять грудь, пока он не становился частью меня.

Именно в это мертвое, безвременное утро зазвонил защищенный телефон. Звонок пронзил тишину, как стальной стержень. Я знал, кто это. Только Марк, мой главный аналитик, обладал правом вторгаться в мою изоляцию.

– Говори, – голос был сухим, чужим.

– Найдено, Доминик. Крупная операция. Несколько точек, но основная – старые доки, склад номер семь. Лорнес.

Я закрыл глаза. Лорнес. Скользкий, мерзкий ублюдок, который последние полгода нагло лез на мою территорию. Я мог бы терпеть, если бы дело касалось только кокаина или улучшенного амфетамина, но Элайджа продолжил, и я почувствовал, как холод в груди сменяется чем-то более острым.

– Двойной груз. Обычный товар, пятьдесят кило. Но второе, это живой груз. Девушки, которых везут через границу. Торговля людьми. Похоже, он решил, что ему позволено всё.

Живой груз.

Это была линия, которую даже в моем темном мире нельзя было пересекать. Я не рыцарь в сияющих доспехах, нет. Но у меня есть правила, высеченные в камне моих самых отвратительных воспоминаний.

Я встал. Движение было медленным, будто я только что сбросил оковы. Я подошел к панорамному окну. Сквозь ливень виднелись огни города, размытые и безразличные. Но я видел сквозь них. Я видел склад номер семь, старые доки, и Лорнес, ждущего своей участи.

Это будет мой первый по-настоящему крупный рейд. Не просто зачистка мелких лавочников, а удар по хребту другой криминальной империи. Пора показать, кто здесь действительно контролирует ночь.

– Элайджа, – я снова взял трубку, голос теперь стал твердым, как цемент, – Собирай лучших. Только те, кто готов увидеть всё и сохранить молчание. Никаких ошибок. Никаких свидетелей. Мы идём за грузом, но в первую очередь – за головой Лорнеса.

Я почувствовал прилив энергии, которого не испытывал уже много дней. Это не было счастье, не было даже удовольствием. Это была чистая, холодная, расчетливая необходимость. Тьма внутри меня наконец-то получила задание.

– Код "Полночь", – произнес я, – Начать через три часа.

Я сбросил вызов, и тишина в моем кабинете стала плотной, как старый бархат. За окном огни Веспорта – нет, это уже не Веспорт, это мой личный, тёмный, безымянный город – манили, обещая, что сегодня кто-то умрёт. Я встал, поправил манжеты своего итальянского костюма. Всё было готово. План прорабатывался неделями: информация, подкуп, отвлекающие маневры. Всё ради этого склада. Это был не просто логистический центр, это была тюрьма.

Мне плевать на Лорнеса и его груз – контрабандное оружие, что ли, или наркотики. Меня интересовал только один пункт в досье: группа пленников. Группа, которую он держал как разменную монету, как рычаг давления на кого-то, кто мне был нужен. Я не спаситель. Я не благородный рыцарь. Но когда твоя цель сидит в клетке, ты ломаешь стены, чтобы её достать. И если при этом случайно спасаешь десяток невинных, что ж, это просто сопутствующий ущерб моей репутации злого гения.

Я прошёл в арсенал. Это была моя пещера, только вместо высокотехнологичных гаджетов – матовый чёрный титан и сталь. Мой помощник, Элайджа, уже приготовил снаряжение.

– Доминик, – его голос был ровным, почти монотонным, что говорило о его внутреннем напряжении, – Анализ подтверждает: семь часовых, два патруля внутри. Укрепление старое, но надёжное. Перекрытия выдержат нашу. инициативу.

– Пленники? – спросил я, надевая бронежилет, который казался просто жилетом.

Скрытая мощь. Моя визитная карточка.

– Вторая секция, подвал. Дальняя камера. Их восемь. Среди них цель, – Элайджа протянул мне мой основной инструмент: тяжёлый, бесшумный пистолет с удлинённым глушителем.

Я взял его. Металл был холодным и знакомым. В моей руке он переставал быть оружием и становился продолжением воли. Воли, которая хотела увидеть кровь. Но не просто так. Кровь, которая откроет дверь.

Запах сырости, пыли и машинного масла ударил в лицо. Ночь была безлунной, идеальной. Мы двигались быстро, как тени, вырезанные из самой тьмы. Элайджа со своей ударной группой уже позаботился о периметре. Я слышал только еле слышные чпок-чпок – это были глушители, уносящие жизни, которые даже не успели понять, что их смена закончилась.

Я был впереди. Мне не нравилось отдавать приказ и ждать. Мне нравилось чувствовать пульс операции. Чувствовать, как горячая гильза падает на мою перчатку.

Мы ворвались в главный зал. Огромное, тёмное пространство, заставленное ящиками до самого потолка. Лабиринт, полный ловушек. И тишина. Слишком много тишины.

– Засада, – прошипел я в гарнитуру, – Сектор "Дельта", на пол.

Бум. Резкая вспышка света, сопровождаемая грохотом. Не граната, но дезориентирующий заряд. Они ждали нас.

– Справа, справа, – крик Элайджи.

В воздухе засвистели пули. Я не стал тратить время на укрытие. Я двигался. Моё тело знало эту музыку – ритм стрельбы, паузы перезарядки, эхо рикошетов. Я выпустил две пули в сторону вспышки, затем сделал резкий рывок к ближайшему контейнеру. Свинцовый град прошил то место, где я только что стоял.

Мой пистолет пел короткие, точные баллады. Каждая пуля – это конец истории. Я не стрелял, я выносил приговор. Двое упали в проходе между ящиками. Ещё один – с платформы над нами, его тело рухнуло, как мешок с костями.

– Подвал. Секция Б-2, – скомандовал я, голос ревел от адреналина, – Элайджа, зачистка. Мне нужен проход к пленникам.

Я побежал. Внутренний зверь рычал от нетерпения. Перестрелка это всего лишь прелюдия. Настоящая игра всегда происходит в тишине, в темноте, когда ты видишь глаза того, кого спасаешь или того, кого убиваешь.

Спуск в подвал. Узкий коридор. И здесь их было больше.

– Сюда. Защищай дверь, – услышал я приглушённый, отчаянный голос.

Я остановился. Психологическая игра. Я не хотел убивать всех. Только тех, кто стоит между мной и дверью. Я поднял пистолет, но не выстрелил. Вместо этого я оттолкнулся от стены, метнул в коридор шумовую гранату и прыгнул следом, обхватив голову руками.

Взрыв был оглушительным даже сквозь защиту. Когда звон в ушах начал отступать, я увидел хаос. Двое охранников держались за головы, их автоматы валялись на полу.

Я двинулся. Два бесшумных выстрела. Две фигуры оседают. И вот она – тяжёлая стальная дверь.

Я приставил к замку С4. Тихий писк детонатора.

– Доминик Пирс пришёл, – прошептал я двери, – Приготовьтесь к свободе. Или к хаосу.

Секунда. И дверь с грохотом вылетает с петель, обнажая маленькую, тёмную камеру. Внутри – ужас в глазах восьми измождённых людей. И среди них – моя цель. Сжавшись в углу, она смотрела на меня. Я вошёл в их тьму.

Я шагнул в камеру. Вонь была невыносимой – смесь страха, грязи и застоявшегося воздуха. Пленники, скорчившиеся на грязном полу, смотрели на меня как на демона, вышедшего из грохота. И, возможно, они были правы. Моё лицо было скрыто в тени, но костюм, оружие и аура чистой, холодной силы говорили красноречивее слов.

Мне не нужны были их слёзы, их благодарность или вопросы.

– Встать. Тихо, – мой голос был низким рыком.

Я говорил не с ними, а с их инстинктами самосохранения.

– Я Доминик Пирс. У вас есть тридцать секунд, чтобы выйти из этой ямы. После вы мертвы.

Никакого геройства, никаких утешений. Только голый факт. Это сработало лучше, чем любой приказ. Они зашевелились, как потревоженные насекомые.