Правила игры: Исцели меня

Я направился к барной стойке, моему обычному месту, когда из тени, словно сотканная из клубов дыма, вышла девушка. Ее платье было слишком красным для этого полумрака, а глаза слишком внимательными.

– Доминик, – прошептала она, ее голос был низким, как виолончель, и пропитанный привычной, но от этого не менее фальшивой, близостью.

Она знала мое имя. Все здесь знали, кто покупает самые дорогие напитки и никогда не улыбается.

– Ты выглядишь так, будто тебе нужно кое-что забыть. Пошли, наверху есть комната, где мы могли бы уединиться.

Она положила тонкую, прохладную руку мне на предплечье. В другое время, возможно, я бы согласился. Это была бы еще одна пустая страница, залитая чужим запахом, временный анестетик.

Но не сегодня. Не накануне черной даты. Я почувствовал отвращение, которое было направлено не на нее, а на себя, на свою потребность в такой дешевой замене. Завтрашний день требовал уважения. Или, по крайней мере, полного отсутствия чувств.

Я мягко, но решительно сбросил ее руку.

– Нет, спасибо, Лили, – мой голос был сухим, как песок.

Я даже не помнил, откуда знаю ее имя, но это было неважно.

– Сегодня мне не нужны утехи. Сегодня я пришел просто напиться. Утопить. Все.

Ее внимательный взгляд скользнул по мне, и, к ее чести, она не стала настаивать. Она просто кивнула, исчезая так же бесшумно, как появилась, оставив после себя лишь легкий шлейф искусственных духов.

Я сел за бар, спиной к залу. Единственное, что имело значение это блеск льда и темно-янтарный цвет виски в стакане. Завтра я буду трезвым. Завтра я буду помнить каждый проклятый момент, как и положено на поминках. Но сегодня, этой ночью, я собирался достичь дна. И единственным способом это сделать было полное, абсолютное и купленное забвение.

Время не просто текло, оно растворялось, как сахар в воде, оставляя только липкий, тошнотворный осадок. Я потерял счет часам где-то между шестым и седьмым стаканом виски, но знал, что это было достаточно времени, чтобы превратить Доминика владельца неплохой компании, в Доминика, кусок обугленного, орущего мяса, который едва удерживался на барном стуле.

Голова гудела, внутри черепа отдавался глухой, пульсирующий бит, который, казалось, был единственным доказательством моего существования. Я был в хлам. Полностью.

Сквозь мутную пелену пришло единственное ясное осознание: я не могу, черт возьми, сесть за руль своего черного ягуара. И не должен. Последнее, что мне нужно было, это закончить вечер в наручниках или, что хуже, в морге, прихватив с собой кого-то невинного. Я с трудом сунул руку во внутренний карман, вытащил телефон – тяжелый, холодный брусок, который сейчас ощущался как чужеродный предмет.

Надо вызвать такси. Всего лишь нажать пару кнопок.

Я разблокировал экран, и яркий свет ударил по сетчатке, вызвав приступ слепящей боли. Я зажмурился, потом снова открыл глаза и попытался сфокусироваться на приложении. Буквы. Они не просто дрожали, они расплывались, сливаясь в нечитаемый, бессмысленный серый узор. Каждая попытка ткнуть в нужную иконку приводила к тому, что палец промахивался и нажимал на что-то совершенно бесполезное, вроде погоды в Цюрихе или старой фотографии Мэдисон.

Отчаяние, холодное и острое, как осколок льда, пронзило мне грудь. Я был заблокирован, обездвижен собственным саморазрушением, не в силах даже уехать отсюда.

– Доминик, ты идиот.

Голос, спокойный и низкий, прорезал этот туман. Я медленно, с усилием повернул голову. Лили. Она стояла рядом, ее волосы были собраны в небрежный пучок, а глаза, как всегда, излучали странное, утомившееся терпение.

Она мягко, но твердо выхватила телефон из моей ослабевшей руки.

– Я вызову, – сказала она, не задавая вопросов, не выказывая презрения, только деловитую усталость, – Вставай. Я отвезу тебя домой.

Следующий час – это набор бессвязных, кинематографических кадров: холодный ночной воздух, обжигающий легкие, запах ее парфюма в салоне ее маленького, аккуратного вольво, тихий рокот двигателя, который казался оглушительным. Она вела машину, держась за руль обеими руками, сосредоточенная и далекая. Я чувствовал себя ребенком, которого тащат от наказания, слишком пьяным, чтобы бунтовать, слишком сломленным, чтобы быть благодарным.

Мы приехали. Подъем по лестнице – пытка, каждый шаг отдавался ударом молота в мозг. Я не помню, как мы добрались до спальни, но помню прикосновение ее рук, когда она стягивала с меня пиджак и галстук, ее лицо в метре от моего.

Она уложила меня в кровать, заботливо подложила подушку под голову. В тот момент, когда ее рука коснулась моего лба, горячего, влажного, все рухнуло. Реальность, которую я так старательно пытался утопить, исчезла.

Я смотрел на нее. На Лили. Но это была не она. Не ее сдержанное, строгое лицо. Сквозь пьяный бред, сквозь ядовитый дым виски и отчаяния, я увидел ее.

Мэдисон.

Ее глаза. Ее черты, которые всегда казались слишком хрупкими для того, чтобы выдержать мир. Она была здесь. Вернулась.

Я потянулся, хватаясь за ее запястье. Ее кожа была теплой, живой.

– Мэдисон? – мой голос был хриплым шепотом, словно я не пользовался им годами, – Ты вернулась? Ты здесь, со мной?

Лили попыталась высвободить руку. Она выглядела обеспокоенной, но не испуганной. Но я держал крепко, словно она была якорем, единственным, что осталось от утонувшего корабля.

– Ты еще любишь меня, Мэдисон? Скажи мне, что ты по-прежнему любишь меня.

Слезы, которых я не проронил за все прошедшие месяцы, хлынули, жгучие и обжигающие. Я наклонился вперед, прижавшись лбом к ее руке.

– Прости меня. Ради Бога, прости. Моя любовь, она была больной. Я знаю. Она была раковой опухолью, которая должна была быть только во мне, но она уничтожила нас всех. Нас двоих. Меня, тебя. Я не хотел. Я просто любил слишком сильно, любил с таким уродливым, разрушительным эгоизмом. Прости, что я сломал тебя. Прости, что не смог тебя спасти от самого себя.

Я говорил это ей, Мэдисон, в ее вернувшееся, прощающее лицо. Но когда я поднял взгляд, чтобы увидеть ответ, реальность на секунду пробилась сквозь туман. Передо мной было обеспокоенное, растерянное лицо Лили. Она смотрела на меня, как на пациента в приступе.

Но я уже снова погрузился в бездну. Я видел только Мэдисон. Я чувствовал, как моя испорченная, болезненная любовь к ней превратилась в пепел и теперь жгла не только ее, но и каждого, кто случайно попадал в мой радиус. И я был слишком пьян, слишком сломлен, чтобы перестать гореть.

– Пожалуйста, вернись, – прохрипел я, прежде чем тьма, наконец, поглотила меня, – Пожалуйста.

Глава 5.

Утро, которое не наступило.

Мир вернулся ко мне не нежным рассветом, а тупым, раскалывающим ударом по черепу. Это было не пробуждение, а скорее насильственное возвращение в тело, которое я, кажется, стремился покинуть всю ночь. Я лежал на спине, уставившись в потолок, и каждый удар сердца отдавался тяжелой пульсацией, будто кто-то забивал гвозди мне в виски.

Я медленно перевернулся, ощущая на языке привкус вчерашнего виски и чего-то еще, чего-то более горького и едкого, чем алкоголь. Воспоминания нахлынули не отдельными картинками, а единым, густым, липким потоком. Ночь. Опять эта проклятая, безумная, отчаянная ночь, когда я заглушал свою вину до тех пор, пока стены не начинали плыть.

И потом Мэдисон.

Я видел ее. Я знаю, что это невозможно. Ее не было в комнате, но она была там, в самом центре моего зрительного нерва. Она сидела на краю кровати, отбрасывая тень, которой не должно было быть при свете луны, пробивающемся сквозь жалюзи. Я чувствовал ее ледяное, почти невесомое дыхание на своей коже, видел ее глаза, эти пустые, но до боли знакомые бездны, которые я так любил и которые так безжалостно сам же превратил в прах.

В тот момент, когда я протянул руку, чтобы коснуться ее, она исчезла. Просто растворилась, как дым, как сон, который забываешь, едва открыв глаза. Но головная боль, этот адский стук, остался, чтобы служить мне доказательством: это был не сон. Это была галлюцинация. Уродливый, мрачный подарок моего спящего, но так и не успокоившегося разума.

Я схожу с ума.

Эта мысль прозвучала в моей голове с пугающей ясностью и, что самое страшное, без тени сожаления. Если бы я мог позволить себе роскошь полного безумия, я бы остался здесь, в этой постели, и слушал, как трещит мой рассудок, как лопается последняя нить здравомыслия. Но времени на это не было. Времени, как всегда, не хватало Доминику Пирсу, человеку, который всегда и везде опаздывал к своей судьбе.

Я заставил себя встать. Холодный душ был единственным, что могло вымыть из меня остатки ночной дряни и вернуть мне видимость функциональности. Под струями воды я почувствовал, как напряжение немного отступает, как отпускают мышцы. Но вода не могла смыть чувство вины, которое въелось в кости.

Набросив темно-синий, ставший уже привычным, халат, я направился на кухню. Там, за маленьким круглым столом, сидела Лили. Она была слишком хрупкой, слишком светлой для этого дома и моей жизни, вечным напоминанием о той части себя, которую я потерял или, возможно, сам сжег. Она держала в руках большую фарфоровую кружку, и пар от кофе поднимался, окутывая ее лицо.

Заметив меня, она подняла глаза. В ее взгляде, как всегда, смешались обеспокоенность и какая-то мягкая, непонятная мне жалость.

– Ты живой, – сказала она, и в ее голосе слышалась легкая дрожь, – Как ты себя чувствуешь, Доминик?

Я подошел к кофеварке, не глядя на нее, и налил себе крепкого, почти черного кофе.

– Как обычно. Извини, если напугал тебя прошлой ночью, – ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и сухо, без надрыва, – Иногда я… просто не могу спать.

Лили сделала глоток, поставила кружку и посмотрела на меня более пристально, чем я мог выдержать.

– Ты кричал. Ее имя. Снова, – произнесла она тихо, но каждое слово ударило, как свинец.

Я не стал отрицать. Я никогда не отрицал своих ночных кошмаров, потому что они были единственной честной частью меня.

– Да. Извини.

Взглянув на старинные часы на стене, я почувствовал укол паники. Черт возьми.

– Я опаздываю, – я поставил чашку, и звук был слишком резким в утренней тишине, – Через час я должен быть там.

Я начал спешно двигаться, натягивая рубашку, застегивая манжеты.

– Может быть, я поеду с тобой? – предложила Лили, в ее голосе была надежда, которую я не мог оправдать, – Я могу подождать в машине, ты знаешь. Тебе не стоит быть одному.

– Нет, – оборвал я, резко, может быть, даже грубо, – Нет, Лили. Это то, что я должен сделать сам. Это закрытие.

Ложь. Никакого закрытия не будет. Будет только новая ступень в этом вечном спуске.

Я накинул пальто, схватил ключи и вышел, оставив ее сидеть в кухне, окруженную запахом кофе и неуютной тишиной.

Мой маршрут был прост. Сначала цветочный. Я выбрал белые лилии. Не потому, что они нравились ей, а потому, что они были хрупкими и чистыми, символом невинности, которую я отнял.

Затем – река.

Тот город, наш город, был для меня закрыт. Каждая его улица, каждый кирпич был пропитан призраками, а его воздух гарью. Я не мог вернуться туда, чтобы посетить кладбище, где покоились те, кого я должен был защитить. Николас. Мой отец. Его надгробие всегда будет немым обвинением в моей неспособности стать тем, кем он хотел. И Брайан. Мой младший брат, лежащий там, потому что я опоздал, потому что я не смог пробиться сквозь ядовитый, едкий дым.

Река была моим компромиссом. Здесь обычно рассеивали прах, давая ему уйти с водой, в свободу, в забвение. Это место не принадлежало городу. Оно принадлежало всем и никому. Оно было достаточно безликим, чтобы вместить мое невыносимое горе.

Я вышел из машины и подошел к самому краю берега. Вода была мутной, равнодушной, но она двигалась, и это было важно.

Мэдисон. Я знал, я помнил, что она мертва. Но даже спустя год ее тело не было предано земле, не было ни гроба, ни прощания. На том проклятом месте, где ее нашли, где она лежала, когда я… когда все закончилось, остались лишь крохи. Пепел. Ветром разметанный, ничтожный прах. Она превратилась в небытие.

Я медленно опустился на колени у кромки воды. В моей правой руке были белые лилии.

Она стала пеплом. Она стала ничем.

И эта мысль была самой острой, самой невыносимой в моей вине. Брайан задохнулся от дыма, его тело нашли, оно было там, и его похоронили. В его легких была копоть, свидетельство того, что он боролся до последнего вздоха. Он ушел, оставив после себя осязаемый, физический след.

Мэдисон же не оставила ничего. Только след в моей душе, который горел ярче, чем та ночь, и который я не мог ни похоронить, ни развеять.

Я разжал пальцы, и лилии упали в мутные воды реки. Они не уплыли сразу, они покачивались, их белые лепестки впитывали грязь и холод, символизируя мою тщетную попытку вернуть ей чистоту.

Я сидел так долго, пока боль в коленях не стала острее, чем боль в голове. Я должен был оставить их в том городе, в том доме. Но я не мог. Здесь, у этой безразличной воды, я был наедине со своим безумием, где она могла привидеться мне в любую минуту, и никто, даже Лили, не услышит, как я снова кричу ее имя.

Я просидел у воды несколько часов. Не в поисках ответов, и уж точно не в поисках покоя. Я сидел там, потому что движение воды было единственной формой хаоса, которая не требовала моего немедленного вмешательства. Черная, маслянистая лента, несущая мимо окурки, мертвые листья и обещания, которые не сбылись. Этой ночью воздух был настолько тяжелым и влажным, что казалось, будто он давит на мои легкие, выжимая остатки тепла из костей. Когда я, наконец, поднялся, тело ощущалось чужим – просто сосуд, наполненный усталостью и густой, как смола, безнадежностью.

Я не был в состоянии мыслить. Мой разум был похож на старый, перегруженный сервер, который издавал лишь слабый, непрерывный гул. Каждая попытка собрать воедино связную мысль заканчивалась провалом. Но, как ни странно, это было идеальное состояние для возвращения. Для той работы, которая ждала.

Компания. Я называл ее так, хотя это было нечто гораздо менее официальное, чем следовало бы. Это был бетонный склеп в центре города, скрытый за фасадом несуществующей логистической фирмы. Внутри царил запах озона, высушенного кондиционерами воздуха и пятичасового кофе. Резкий флуоресцентный свет пронзал сетчатку, сжигая остатки речной тьмы. Моя куртка, пропитанная сыростью, казалась неестественно тяжелой в стерильной обстановке коридоров.

На моем столе лежала папка – тонкая, но ее содержимое весило больше, чем любая цементная плита.

Дела не ждут. Моя жизнь давно перестала быть моей, она стала просто продолжением незавершенных операций, бесконечным зачистным циклом, который никогда не приведет к настоящей чистоте. Сегодняшняя задача была такой же, как и сотни других, но ощущалась она как последняя.

Наркоторговцы. Еще одна банда, которая почувствовала себя неуязвимой, еще один гнойник, который нужно было вскрыть и вычистить. Я перевернул фотографии. Лица. Пустые глаза, отчаянные улыбки, татуировки, рассказывающие истории насилия и глупости. Через несколько часов эти лица будут либо искажены ужасом, либо просто погаснут.

– Большая поставка, – пробормотал я вслух.

Сегодня ночью они должны были передать груз, достаточно большой, чтобы отравить целый район на несколько лет вперед. Мы знали место. Старый портовый склад, где стены хранят эхо криков и скрип ржавых цепей. Классика жанра. Все, что требовалось от меня, это быть машиной. Безжалостной и точной.

Я открыл ящик и достал свое оружие. Небрежно, как будто беру ручку. Оно было холодным, тяжелым, и, в отличие от меня, его предназначение было кристально ясным.

Я не мог думать. Это хорошо. Если бы я начал думать о том, что делаю, о том, кого защищаю или, что еще хуже, ради чего, я бы просто рухнул здесь, на грязном ковре. Но работа ждала. Доминик Пирс не имел права на ментальный коллапс. Он должен был уладить дела.

– Сегодня ночью это должно закончиться, – пообещал я пустому офису, и этот обет звучал скорее как приговор.

Я вставил магазин, и металлический щелчок эхом отозвался в моем черепе, заглушая гул усталого разума. Пора. Время снова стать чудовищем, которое они выпустили из клетки.

Глава 6.

Вторжение.

Ночь впивалась в кожу, как миллион ледяных игл. Мы ждали. Я не двигался, вдыхая прогорклый запах промышленных отходов и сырой бетонной пыли. Часы на запястье показывали 03:00. Идеальное время. Время, когда мир спит, а тени глубже, чем могилы. Под моим бронежилетом сердце билось ровно, без того дурацкого стука, который выдает любителей. Для меня это была рутина, механическая разборка чужой жизни, и эта мысль, как всегда, приносила мне странное, холодное удовлетворение.

Элайджа, стоящий справа, издал почти неслышный щелчок, сбрасывая предохранитель. Мой единственный сигнал.

Я сделал глубокий вдох, ощущая на языке привкус никотина и металла.

– Пошли, – прошептал я в гарнитуру.

Голос был сухим, лишенным эмоций.

Вторжение не было штурмом. Это было расчленение. Заглушенный заряд проделал аккуратное отверстие в стальных воротах склада, и мы вошли. Не было ни криков, ни предупредительных выстрелов. Был только звук ломающихся костей и мокрый хруст, когда горячий свинец пробивал плоть. Я видел вспышки дул своих людей – короткие, безжалостные молнии в темноте.

Я двигался через бойню, как хищник сквозь кустарник. Не было места панике или состраданию. Я не видел людей, я видел цели, стоящие между мной и завершением миссии.

Психологическая грань между жизнью и смертью для меня давно стерлась. Я не чувствовал ярости или страха, только холодную, безразличную эффективность. Каждый, кого я встречал, падал с математической точностью. Это был не бой, это была чистка, и мы были ее беспощадным инструментом. Когда в моем углу раздался последний нечеткий стон, наступила тишина, густая и вязкая, заполненная запахом пороха и теплого железа.

Среди разбросанных мешков с товаром и луж, отражавших слабый свет луны, я нашел его. Босс. Он лежал, тяжело дыша, опираясь на гофрированную стену. Пуля Элайджи попала в плечо, вырвав кусок плоти, но не убила его. Я этого и ждал.

Я медленно подошел, позволяя ему увидеть меня. Наступил на руку одного из его мертвых телохранителей, услышав приглушенный треск.

В его глазах – смесь боли, дикого ужаса и, что меня удивило, странного проблеска понимания. Он не умолял, не просил о пощаде. Он лишь хрипел, с трудом выдавливая слова, пока кровь текла из уголка рта.

– Кто вы? – его голос был едва слышен, – "Пристон" это вы, да? Они вас послали?

Слово "Пристон" ударило меня с силой неожиданного взрыва. Это было имя, которое я никогда не слышал, название, которого не было в наших разведданных. Мой тщательно выстроенный мир, основанный на абсолютном знании целей, внезапно пошатнулся. Я замер, и эта пауза, должно быть, длилась не более секунды, но в этой тишине она прозвучала как гром.

– Нет, – сказал я, и мой голос был тверд, как замерзшая земля, маскируя внутренний шок, – Мы не "Пристон".

Он слабо кашлянул. Я наклонился, наши глаза встретились в последние мгновения его сознания. В них не было ответов, только вопрос, который теперь стал моим. Мой палец лег на спусковой крючок. Долгое и мучительное было отложено. Незнание раздражало сильнее, чем любая боль, которую я мог ему причинить.

Глядя ему прямо в глаза, я нажал на курок. Быстрая, чистая точка в конце грязного предложения.

Поднявшись, я оглядел своих людей, которые молча ждали приказа. Я указал на горы белого порошка, упакованного в пластик.

– От всего избавиться. Быстро, без следов. Элайджа, – я повернулся к своему помощнику.

Его лицо было спокойным, как у ангела-убийцы.

– Узнай, что это за к черту "Пристон". Я хочу знать, кто еще решил поиграть на нашей территории. И я хочу знать это к утру.

Утро было таким же грязным и серым, как и моя душа. В моем пентхаусе, расположенном над пульсирующим, гниющим сердцем города, даже рассвет казался не обещанием, а просто сменой оттенков тревоги. Я стоял у панорамного окна, а бетонные джунгли внизу поглощали и пережевывали свои жертвы. У меня не было ни завтрака, ни кофе – только ожидание и этот липкий, знакомый привкус металла на языке, который всегда появляется перед охотой.

Ровно в 6:00, как я и приказал, мой самый невидимый помощник положил тонкую, небрежно запечатанную папку на полированный дубовый стол. Ни стука, ни слова. Он знает, что в моем мире любой лишний звук это потенциальный выстрел.

Я не спешил. Ненавижу спешку. Спешка это паника, а паника роскошь, которую я давно себе запретил. Медленно, с наслаждением продлевая предвкушение, я подошел к столу. Папка. Всего несколько листов бумаги, вместивших в себя имена и мотивы людей, посмевших нарушить симметрию моего порядка.

"Пристон". Глупое, претенциозное название для кучки самопровозглашенных крестоносцев.

Собранной информации было унизительно мало, что само по себе уже говорило о квалификации моих новых конкурентов. Они умели прятаться. Они были призраками, но, видимо, призраками с очень наивными идеалами.

Я прочитал вслух, шепотом, чтобы слова не отдавались эхом в этой слишком большой, слишком тихой комнате.

Их цель предотвратить распространение наркотиков, а также обналичить банковские счета, которые занимались этим распространением.

Я горько усмехнулся. Моя рука, обхватившая стакан с водой, задрожала от этого внутреннего, тихого веселья.

Далее шли имена.

Айзек. Главарь. Умелый хакер.

Это не вызывало у меня ярости, но вызывало расчетливое раздражение.

Но затем было второе имя, вернее, прозвище.

Сон. Девушка.

Я несколько раз прочел это слово. Сон. Это было нечто большее, чем просто кличка. Оно резонировало с той частью моей психики, которую я так старательно замуровал под толщей льда и равнодушия. Сон это ведь то, что исчезает при свете, то, что ты не можешь удержать, но что может оставить после себя глубокий, иррациональный след.

Айзек – это проблема, которую нужно решить. Сон – это эхо, которое нужно заглушить.

Образ этой девушки, названной в честь эфемерного состояния, сразу же стал для меня центром напряжения. Почему? Я не знал её. Может быть, потому, что в моем мире не осталось места для снов, кроме кошмаров. Она была аномалией, мягким пятном в жесткой, цифровой схеме, которую пытался создать Айзек. А мягкое пятно это всегда самая большая угроза, потому что оно непредсказуемо.