Полная версия:
Частота твоего пульса
Финансирование. Это было главное. Три года бессонных ночей, переписывания кода, сгоревших плат — и вот оно, реальный результат. Мы получили возможность двигаться дальше. Это было хорошим.
Лиам Харт. Это было обстоятельством. А обстоятельства существуют для того, чтобы с ними работать.
Я сняла трубку и позвонила Элаю.
— Одобрили, — сказала я, как только он ответил, не тратя время на приветствия.
Повисла пауза. Потом — звук, который можно было описать только как колоссальное облегчение, сжатое в один долгий выдох. Я почти видела, как он зажмурился, откинувшись в кресле на том конце провода.
— Я знал, — сказал он севшим голосом.
— Ты не знал.
— Знал. Просто не говорил вслух, чтобы не сглазить. — Я слышала скрип кресла и то, как он встаёт, начиная мерить пространство шагами — такова была его физиологическая реакция на хорошие новости: шаги быстрые, неритмичные, сопровождающиеся щелканьем пальцев. — Есть условия?
— Куратор от инвестора. Будет работать с нами напрямую.
— Кто?
Я слегка помедлила, проводя пальцем по корешку блокнота.
— Лиам Харт.
Пауза другого качества — чуть более долгая, плотная. Элай перестал ходить.
— Это хорошо, — сказал он наконец, и в его голосе слышалась задумчивость. — Я слышал про него. Вёл несколько биотех-проектов, все выстрелили. Говорят, он реально разбирается в предмете, а не просто считает деньги.
— Угу.
— Сейди.
— Что? — я потрогала горячую мочку уха.
— Ты странно произносишь «угу».
— Я нормально произношу «угу».
— Ладно, — сказал Элай успокаивающим голосом. Вероятно, решит, что мне нужно время чтобы привыкнуть, он видел какая была нервная всё это время.
Я сухо попрощалась с ним и открыла на компьютере папку с документами по финансированию. Пока официальное письмо ещё не пришло, я могла хотя бы просмотреть стандартную структуру таких соглашений — у меня было два предыдущих драфта для сравнения.
Письмо с вложениями пришло через сорок минут. Восемнадцать страниц убористого текста.
Я прочитала их дважды от корки до корки до первой встречи. Не потому, что не доверяла комитету — потому что юридические документы нужно читать дважды: первый раз — чтобы понять «что», второй раз — чтобы понять «зачем». Юридический язык был сухим, запутанным и жёстким, как несмазанный дверной шарнир, и я продиралась через него методично, делая пометки на полях распечатки тонким механическим карандашом.
Условие с куратором занимало четыре пухлых абзаца на седьмой странице.
Я прочитала их первый раз и подумала: «Стандартно. Нормально. На это соглашаются сотни стартапов».
Я прочитала их второй раз и подумала: «Это человек. В моей лаборатории. Три раза в неделю. Видящий мои сырые данные, мои не отлаженные процессы, мои ошибочные решения. Имеющий полное право присутствовать на ключевых этапах и лезть в стратегию».
Тот, кто видел меня в дурацких крыльях из органзы и со стразами на лице. Тот, кто был в моем сн… нет, забудь об этом. Навсегда, Сейди.
Я с силой захлопнула папку. Подождала несколько секунд, глядя в окно на моросящий дождь. Открыла снова и упрямо дочитала до конца.
***
— Звонишь в середине дня? — голос Ханны в трубе был хрипловат, либо долго молчала, либо много говорила. Учитывая, что сейчас и в самом деле середина дня, скорее всего второе. — что-то случилось?
— Ничего особенного — тут я поняла, что делаю. Звоню работающему человеку в рабочее время чтобы сообщить совершенно ей ненужные вещи о моей работе. Зачем? О чем я думала? Хотелось поделиться?
— Ты не звонишь обычно.
— Ну да, то есть, нет, — я замешкалась, — нам одобрили финансирование, — я окончательно сбилась и последнюю строчку пробормотал еле слышно.
— Одобрили? — Ханна всё равно услышала, и оживилась — Ура, поздравляю, Сейди. Вы все это заслужили. Ты большая молодец.
— Спасибо — бормотал я задумчиво.
— Надо отметить, согласна — Ханна была воодушевлена. За это я её люблю, за её искренность. — Но почему голос грустный? Что-то ещё есть?
— Не грустный, я рада, но — я замялась, снова, — у них есть условие. Их человек будет работать с нами.
— Хмм. Звучит логично, если я правильно понимаю. Почему тебя удивляет?
— Ну, — я сама не понимаю, честно говоря, — Человек мне знаком. Это он задал вопрос про семь процентов
— «Парень Семь процентов» ?? — Ханна едва не прокричала это, и это имя которым она называла его. В основном чтобы отвлечь меня в период ожидания, — Ещё интереснее… — уже спокойнее, — последнее время его слишком много рядом с тобой….
— Это точно, — я вздохнула.
***
Переговорная в офисе комитета была небольшой, строгой и подавляюще серьёзной — длинный стол из тёмного полированного дерева, четыре кожаных кресла с одной стороны и четыре с другой, узкое окно с видом на унылый серый индустриальный пейзаж. Пахло свежей бумагой для принтера и тем особым нейтральным, чуть пыльным запахом кондиционированного воздуха, который бывает в помещениях, где принимают решения на миллионы долларов.
Мы с Элаем пришли на семь минут раньше. Он выглядел непривычно собранным в своей единственной приличной голубой рубашке, пахнущей кондиционером для белья, и — о чудо — без вечного карандаша за ухом.
— Карандаш забыл? — спросила я вполголоса, пока мы методично раскладывали материалы на прохладной поверхности стола.
— Убрал намеренно. Первое впечатление, и всё такое, — он нервно поправил воротник.
— Мудро.
С их стороны появились Марта Дэвис — в строгом, идеально сидящем сером костюме, с тем профессионально-вежливым выражением лица, которое означает «я провела сегодня уже три таких встречи и хочу кофе» — и ещё трое мужчин, чьи имена я аккуратно записала в блокнот, но запомнила куда хуже.
Лиам вошёл последним.
Без пиджака в этот раз — только тёмно-синяя рубашка, идеально облегающая плечи. Рукава не закатаны, пуговицы на манжетах застегнуты, что уже само по себе говорило о том, что для него это официальная встреча, а не просто рабочая летучка. Он занял место ровно напротив меня, поставил перед собой тонкий ноутбук и молескин. Когда он поднял взгляд, то посмотрел на меня — спокойно, узнающе, без лишних эмоций. Ровно на секунду, не больше. Затем перевёл взгляд на Марту Дэвис и коротко кивнул ей в знак приветствия.
Я почувствовала, как под рёбрами что-то коротко и недовольно пульсирует. Не потому, что он на меня посмотрел. А потому, что посмотрел именно так — спокойно, отстраненно, как на знакомое, уже учтенное обстоятельство в его бизнес-плане.
Встреча длилась два долгих часа. Мы обсуждали дорожную карту, ключевые точки контроля, формат и частоту отчётности, строгие условия изменения бюджетных статей. Я отвечала чётко, быстро и без лишних слов, опираясь на цифры, которые знала наизусть. Лиам задавал вопросы — конкретные, въедливые, из той же категории, что и на конференции. Большинство из них я предвидела и имела заготовленные ответы. На один мне пришлось отвечать медленнее обычного, тщательно подбирая слова.
— Валидация алгоритма на пожилой популяции? — спросил он на сорок пятой минуте. Голос ровный, деловой, без малейшей интонации, которую можно было бы расценить как что-то кроме профессионального интереса. — В вашей заявке только данные по возрастной группе двадцать пять — сорок.
— Это приоритет второго этапа, — сказала я, крепко сцепив пальцы под столом так, что ногти впились в ладони. — Первый этап — потребительский рынок, целевая аудитория — активные взрослые. Пожилая популяция требует принципиально отдельного протокола из-за специфики физиологических показателей и сопутствующих заболеваний.
— Когда второй этап?
— Восемнадцать месяцев от первого выхода на рынок.
Он записал что-то в блокнот коротким, резким жестом. Я не видела что именно, но отметила, что он держит ручку правильно — не сжимая судорожно, а между большим и указательным пальцем, почти небрежно. Инженерная привычка или просто признак человека, который много пишет от руки.
После встречи мы с Элаем вышли первыми, попрощавшись кивками. В лифте Элай повернулся ко мне с видом человека, у которого сформировалось твёрдое мнение.
— Он хорош, — сказал он, нажимая кнопку первого этажа.
— Да.
— Это будет интересно.
Я молчала, глядя на светящиеся цифры этажей, которые медленно менялись по одному. Элай уже листал что-то в телефоне, полностью погрузившись в экран, и даже начал тихо бубнить под нос, споря с кем-то в переписке. Цифры лифта неумолимо приближались к первому этажу. Мне хотелось уже выйти из этого здания с его кондиционированным воздухом и поскорее добраться до нашей родной лаборатории. По пути можно зайти в кофейню. Возьму ещё штрудель с шариком тающего ванильного мороженого. Думаю, мы все заслужили что-то поощрительно-приятное.
Двери лифта плавно открылись, я уже сделала решительный шаг, чтобы выйти — впереди ярко маячили стеклянные двери холла, залитые светом. Как вдруг между мной и дверьми возникла непреодолимая стена, в которую я со всей скорости врезалась, ударившись носом обо что-то твёрдое, пахнущее дорогим парфюмом с нотками кедра. Краем глаза я успела заметить, как Элай, не отрывая взгляда от экрана, ловко обогнул препятствие в виде этой самой стены и меня, приплюснутой к ней.
— Осторожно, маленькая фея, — прозвучало сверху. От стены. Которая, естественно, была не стеной, а грудной клеткой в тёмно-синей рубашке.
Почему-то я совершенно не удивилась, что это был он. Пока всё развивается, как в довольно дешёвой романтической мелодраме, где ленивая судьба постоянно сталкивает главных героев лбами в самых банальных ситуациях. И вот такое нелепое «врезание в стену на выходе из лифта» точно предусмотрено планом этой судьбы.
Я отстранилась резко, почти панически, и только тогда осознала, что он поддерживал меня за предплечья. Его ладони были горячими, хватка — мягкой, но очень уверенной.
На секунду я замерла, как вкопанная. Холл был шумным, мимо деловито проходили люди с бейджами на шеях и кожаными портфелями, кто-то громко смеялся у стойки регистрации, цокали каблуки по мраморному полу. Но у меня возникло странное, ватное ощущение, будто нас на мгновение накрыло звуконепроницаемым стеклянным куполом. Стоп. Что он только что сказал???
— Меня зовут Сейди, — сказала я, сглотнув. Чуть тише, чем говорю обычно. Не потому что специально хотела придать голосу интимности — просто так получилось из-за перехваченного дыхания.
— Я помню. — Он отпустил мои руки и придержал тяжёлую стеклянную дверь. Деревянная ручка под моими пальцами, когда я за неё взялась, была тёплой там, где только что держался он.
Элай стоял у дверей на улице. Он наконец оторвал глаза от телефона, посмотрел на нас поочерёдно, чуть прищурившись на солнце, и промолчал с тем невыносимым видом человека, который абсолютно всё заметил и ничего не скажет вслух.
По крайней мере, сейчас.
***
Марта Дэвис перезвонила через три часа после нашей встречи. Это было неожиданно — я думала, что оформление документов и согласование протоколов займут куда больше времени. Я как раз сидела дома на диване, поджав под себя ноги, и пыталась сосредоточиться на чтении, перечитывая один и тот же абзац третий раз, потому что мысли постоянно возвращались к запаху кедра.
— У нас есть дополнительный вопрос, — голос Марты звучал чуть утомленно. — Куратор хотел убедиться в одной детали до финальной подписи.
— Какой детали? — я поправила сползающий плед.
— Он хочет понять, как вы видите коммерческий потенциал версии три в текущем виде — без учёта разработки версии четыре.
Я убрала книгу с колен, положив её на столик, и выпрямилась, чувствуя, как хрустнула шея.
Это был очень умный вопрос. Он спрашивал не о воздушных замках и будущих планах — он спрашивал о том, что уже есть на руках. О том, что можно продать сегодня, если завтра вдруг не наступит. Человек думал о моём проекте в промежутке между встречей и звонком Марты Дэвис. Не просто формально одобрил заявку и пошёл пить кофе — он думал, формулировал вопросы, искал слабые места и детали.
Это был настоящий профессиональный интерес.
Я умею с этим работать.
Что меня действительно беспокоило — и это я честно, хотя и с неохотой признала себе, сидя в пустой квартире, — так это то, что этот острый профессиональный интерес существовал в одном человеке с тем парнем, который на Комик-Коне семь минут с пеной у рта спорил со мной о финале фэнтези-книги и называл меня «маленькой феей» в холле инвестиционного фонда.
Эти две его ипостаси никак не желали склеиваться в одну логичную картинку. Мозг отказывался их объединять.
— Версия три в текущем виде пригодна для B2B-сегмента, — сказала я в трубку, чётко, почти по слогам проговаривая каждое слово, вернув себе профессиональный тон. — Корпоративное здравоохранение, страховые компании, HR-технологии по отслеживанию выгорания. Для массового потребительского рынка она требует существенной доработки по проценту погрешности. Но как инструмент агрегации данных в контролируемых, офисных условиях — она уже работает и имеет ценность.
— Вы это ему скажете при встрече, — сказала Марта Дэвис, и я услышала, как она щёлкнула ручкой.
— Конечно.
— В понедельник, в десять утра. У вас в лаборатории.
Я положила трубку на диван и посмотрела на книгу. Потом на телефон. Потом снова на книгу.
Я открыла её на той же странице, которую мучила последние полчаса, сжала пальцами страницы и наконец прочитала до конца, вникая в смысл каждого слова. Не потому, что стало легче сосредоточиться. Просто надо было с чего-то начать возвращаться в свой обычный, понятный ритм.
Категория называлась: нерелевантно.
Смотри на работу, Сейди. Только на работу.
Глава 5. Привет, маленькая фея
«Каэлин не объяснял, почему он
здесь. Он просто был».
«Песнь разбитых королевств», часть восьмаяПервый рабочий день с куратором был запланирован на понедельник, ровно на десять утра.
Всё воскресенье я провела дома, пытаясь искусственно заполнить время: то сидела за книгой, бездумно скользя взглядом по одним и тем же строчкам, то бралась за уборку с ожесточением, которое мне обычно не свойственно, то занималась лёгкой готовкой — нарезала овощи для салата, потому что в целом не люблю это дело, а мне нужно было занять руки чем-то рутинным. Вечером я набрала полную ванну, добавила пену с запахом лаванды и легла отмокать с бокалом сухого красного вина.
Это был момент вынужденной рефлексии. Весь день я старательно отгоняла от себя навязчивые мысли о завтрашнем утре. Да, начало важной недели, да, в лаборатории появится куратор, да, это волнительно. Но сколько бы я ни пыталась обмануть саму себя, прикрываясь заботами о стартапе, я прекрасно понимала: меня волновал не сам факт появления какого-то абстрактного куратора, от слов, мыслей и оценок которого зависел наш проект. Меня волновало, что это был он.
И почему? Почему я так отчаянно беспокоюсь об этом? Не влюбилась же я в него, в самом деле? Я усмехнулась в голос, и звук гулко отразился от кафельной плитки. Но через какое-то время улыбка медленно сползла с моего лица, оставив после себя лишь тревожное напряжение в скулах.
Мне всегда нравилось в себе то, что я себя хорошо понимала. Я могла анализировать себя, своё здоровье, ментальное состояние и чувства с точностью инженера, разбирающего механизм. Если вдруг меня накрывало какое-то чувство, я могла отследить его триггер, найти ему причину и без труда назвать то, что ощущаю. Страх, гнев, радость, выгорание — у всего был свой ярлык. Но не сейчас. Сейчас система давала сбой. Я смущалась, краснела в его присутствии, мне требовалось колоссально больше усилий для того, чтобы просто совладать с собой, удержать лицо... и я совершенно не понимала почему.
Я абсолютно не верила во влюбленность и любовь с первого взгляда. Это сказки для бульварных романов. И сто процентов это была не она. Я верила в симпатию, выстроенную на общих интересах, в привычку быть вместе, в комфорт от нахождения в одном пространстве, и да — в притяжение, чисто физическое. Вероятно, меня просто к нему тянуло физически. Он был объективно хорош собой. И он был высокий.
И пусть для моего рационального ума это не казалось веской причиной терять самообладание, но кто я такая, чтобы указывать собственному телу, как ему реагировать на феромоны и пропорции?
В голове, сквозь шум остывающей воды, вдруг всплыла фраза Ханны из университета.
— Многим коротышкам нравятся высокие.
— О чем ты сейчас? — мы шли по студенческому городку, шурша сухими осенними листьями под ногами, и ничего не предвещало подобного разговора.
— Да, наверное, есть какой-то биологический процесс, что-то вроде компенсации… — она меня совершенно не слушала, плыла на своей волне, глядя в серое небо, и излагала свои мысли так, словно читала лекцию.
— О чем ты вообще? — можно было даже не соваться с вопросами, сейчас было время монолога Ханны. — И если ты про компенсацию, когда человек восполняет то, чего ему не хватает, успехами в другой области, то это, скорее всего, психологический процесс. Но я не психолог, не знаю, — всё-таки вставила я.
— Может, есть какой-то инстинкт, который достался нам от далёких предков, когда низкорослики прибегали к защите великанов, чтобы выжить, и подобное поведение генетически сохранилось до сих пор. — продолжала она, задумчиво накручивая прядь волос на палец.
— Мммм, — протянула я. Она всё ещё была на своей волне.
Стоп.
И тут до меня доходит смысл её слов.
Я резко останавливаюсь посреди дорожки и смотрю на неё во все глаза. Она делает ещё пару шагов, тоже останавливается и оборачивается, глядя на меня с хитрой, лукавой улыбкой.
— Хватит, Ханна, нет. Что бы ты там ни думала, — я начинаю яростно тараторить, чувствуя, как возмущение смешивается со смехом.
— Почему нет, Сейди? Я знаю тебя уже несколько лет, — она смеясь, упрямо доказывает свою точку зрения, — и это единственное...
— Нет, Ханна, — я пытаюсь её перебить, махая руками.
— ...и это единственное, что объединяет всех твоих, — она говорит громче, перекрывая мой голос, — мммм, — подбирает подходящее, не слишком обидное слово, — объектов симпатии.
У меня был только один вопрос. Почему именно сейчас на нее снизошли такие мысли, почему именно в эту секунду она об этом стала думать? Мы шли по студгородку на скучнейшую лекцию по социологии, которая была у нас общей, одной из немногих. И вот она выдаёт такое.
Я решила, что буду просто молчать. Возобновляю ходьбу, упрямо глядя вперёд.
— Я видела, как ты зацепила его взглядом.
Закатываю глаза так сильно, что они начинают болеть. Никого я не цепляла взглядом.
— Да, и не отрицай, — она поворачивается спиной к дороге, идя задом наперёд и едва не натыкаясь на кучку студентов, стоящих с кофе у фонтана, — я знаю этот, мммм, похотливый взгляд Сейди.
Мои глаза сейчас выпадут просто от возмущения. Какой ещё взгляд?! Нет у меня такого.
— Вот этот, — и она останавливается прямо напротив меня, преграждая путь, и театрально показывает: смотрит куда-то выше моей головы (изображая высокого парня), медленно, оценивающе спускается взглядом вниз. Всё это время совершенно хищная, не свойственная мне улыбка расцветает на её лице, потом она снова плавно смотрит вверх, прямо в воображаемые глаза, и призывно закусывает губу.
— Бред! — я не выдерживаю, рассмеявшись против воли. — Я так не делаю! И нет у меня похотливого взгляда.
— Ну, может и так, но факт, что тебя влечет к высоким, есть, и он неоспорим.
Мы еще немного поспорили на эту тему, пока поднимались по ступеням аудитории, и каждая осталась при своем мнении. Но если быть честной с самой собой здесь, в тишине ванной... Хоть в тот момент я и назвала её теорию бредовой, абсолютно ложной она не была. Мне действительно нравились высокие. И если подумать, проанализировать сухие данные, мои партнёры были высокими. Все. Их было немного, но все, кто хоть когда-нибудь привлекал меня романтически, были высокими. Книжные персонажи (тот же Каэлин), актеры в фильмах, реальные парни.
Может, по этой части она и была права.
И всё равно, даже этот биологический факт никак не объясняет, почему меня так иррационально влечет именно к Лиаму.
Вода в ванной окончательно остыла, покрывшись тонкой мыльной плёнкой, пока я предавалась мечтам и воспоминаниям. Как бы там ни было, сейчас он будет моим коллегой. А флирт, симпатия и, тем более, роман с коллегами — это категорически не то, что мне сейчас нужно.
Последние три года у меня почти никого не было. И это «почти» не считается, потому что это был лишь короткий, временный этап, понятный и для меня, и для него. Все мои мысли, вся моя энергия были поглощены проектом, и не просто так. Кроме несомненно важной этической стороны, когда наш проект и сам «Пульс» мог бы помочь тысячам людей в предупреждении опасных болезненных состояний, успех этого проекта сказался бы колоссально хорошо на всей нашей команде. О нас бы заговорили в индустрии, нас бы стабильно финансировали, у нас были бы полностью развязаны руки в плане дальнейших, более глубоких исследований.
Так что мои мысли, которые я пока не до конца понимаю, и мои реакции на Лиама, которые так же пока для меня необъяснимы, я запру. Спрячу в самый дальний ящик подсознания. Во имя блага проекта.
Последняя фраза в моей голове прозвучала пафосно и сопровождалась воображаемым эхом и громкими, стоячими аплодисментами.
***
Я приехала в лабораторию в восемь. За два полных часа до официального появления куратора.
Это не было паранойей — это был устоявшийся ритуал, и разница между ними принципиальная, как между сбоем системы и плановой калибровкой. Паранойя — это когда ты боишься неизвестности. Ритуал — это когда ты точно знаешь, что тебе нужно сделать, чтобы день прошёл правильно и под твоим контролем. Мне жизненно необходимо было побыть в лаборатории одной, пока огромное стеклянное здание технопарка ещё не проснулось, расставить всё по своим местам и дать пространству побыть тихим, прежде чем в нём появится кто-то чужой с правом голоса.
На третьем этаже в восемь утра стояла та особая, гулкая, прохладная пустота, которая бывает в технических помещениях только до начала рабочего дня — ни чужих голосов, ни цоканья шагов в длинном коридоре. Только низкое, ровное, почти убаюкивающее гудение большого серверного шкафа в дальнем углу и редкое, резкое щёлканье металлических жалюзи на окнах, которые нагревались и расширялись под слабым утренним светом.
Я приложила пропуск, открыла лабораторию, привычным движением сдвинула тяжёлую фрамугу над рабочим стендом на несколько сантиметров — из внутреннего двора сразу потянуло сырой землёй, мокрым асфальтом и едва уловимым запахом бензиновых выхлопов с соседней улицы.
Два старых дерева во дворе внизу стояли уже почти без листьев, чернея голыми ветвями. На деревянной скамейке под ними, как обычно в такую рань, никого не было.
Наша лаборатория занимала приличную часть третьего этажа — длинное, просторное помещение примерно в сто двадцать квадратных метров, с большими, во всю стену окнами вдоль северной стороны. Эти окна давали рассеянный, мягкий, синеватый свет по утрам и жёсткий, почти беспощадно-белый — ближе к полудню. Пол покрывал полированный бетон, серый, индустриальный и холодный на вид, но уже такой привычный и родной под подошвами моих кроссовок. Идеально белые стены, звуконепроницаемая стеклянная перегородка между нашей основной рабочей зоной и маленькой переговорной в дальнем конце. Массивный металлический стеллаж с прототипами стоял вдоль правой стены — на его полках в строгом, чётком хронологическом порядке располагались все версии нашего датчика, от неуклюжей первой до компактной третьей. Рядом с ними покоилась паяльная станция Калеба, несколько мультиметров, кусачки и мотки медного провода.
Мой стол стоял у левого дальнего окна — объективно, самый захламлённый из всех. Хотя слово «захламлённый» было к нему несправедливым, потому что у каждой вещи здесь было своё строго отведённое место, просто самих вещей и мест было слишком много. Рабочий ноутбук по центру, старый проверенный осциллограф слева, блокноты с записями сложены ровной стопкой у правого края. И, конечно, три кружки — абсолютно чистая, полупустая со вчерашним чаем и та, которую я ещё не решила: нести мыть или добить остатки. Между двумя широкими мониторами, прислонившись к металлической подставке для бумаг, стояла маленькая коллекционная фигурка Элары — та самая, которую я купила на Комик-Коне три года назад, с чуть облупившейся краской на правом крыле. Я её принципиально не убирала. Это был мой талисман.
Я поставила вариться кофе, наслаждаясь звуком перемалываемых зёрен, достала из нижнего ящика стола толстый блокнот и начала методично раскладывать материалы на свободном столе у стеклянной перегородки. Распечатки текущего протокола испытаний, спецификации второй версии алгоритма по очистке шумов — всё строго в том порядке, в котором я собиралась объяснять материал. Отступила на шаг, взглянула со стороны, критически оценила картину. Переложила третий лист на второе место, потому что так логика технического изложения становилась чище и понятнее. Потом открыла на основном экране обзор данных наших полевых испытаний — бесконечные ряды синих и красных пульсирующих кривых. Это был мой привычный рабочий беспорядок, в котором я ориентировалась в тысячу раз лучше, чем в любом другом, даже самом вылизанном документе.
