Полная версия:
Частота твоего пульса
Значит, парень с Комик-Кона пришёл сюда не как студент и не как разработчик соседнего стартапа. Он пришёл изучать проекты. Оценивать риски. Слушать цифры.
Как интересно получается. Папа бы сказал: «Как тесен мир». Сейчас я бы с ним согласилась.
Телефон в кармане брюк коротко завибрировал.
Я достала его, касаясь экрана прохладными пальцами. На экране светилось сообщение от Ханны: «Как прошло?»
Я быстро набрала: «Нормально».
Это было чистой правдой. Я ответила на сложный технический вопрос, я защитила свои данные. Доклад состоялся.
Я заблокировала телефон, перекинула сумку на другое плечо и толкнула тяжёлую дверь, возвращаясь в зал, где только что выступал человек, который, похоже, решил проверить мой алгоритм на прочность.
Глава 3. Горький кофе
«Ожидание — это отдельный вид работы. Ему просто не учат».
«Песнь разбитых королевств», часть втораяДве недели после конференции — такой особый тип времени. Оно не тянется, не летит: оно существует параллельно с тобой, тяжелое и вязкое, пока ты ждёшь решения, которое от тебя совершенно не зависит. Я чувствовала это ожидание почти физически — в пересушенном воздухе лаборатории, который раздражал слизистую носа, в навязчивом, циклическом гуле серверов, который, казалось, резонировал с моей собственной тревогой, заставляя виски слегка пульсировать.
Комитет по финансированию рассматривал заявки от восемнадцати проектов. Наш был одним из них. Это была просто статистика, сухие цифры, а не трагедия мирового масштаба — мне удавалось удерживать этот холодный, отстранённый взгляд примерно восемьдесят процентов рабочего времени. Оставшиеся двадцать я тратила на бесконечный пересчёт бюджета, мысленное переписывание вводных абзацев заявки и вопрос «что, если» в его самых деструктивных и бесполезных вариациях. Я сидела за своим столом, уставившись в монитор, где ряды цифр и графики расплывались в серые пятна, и неосознанно крутила на пальце тонкое кольцо — привычка, которая всегда выдавала мою внутреннюю лихорадку. Кожа под кольцом покраснела от постоянного трения.
Элай подошёл к моему столу в среду, с кружкой кофе, которую поставил передо мной без спроса. От керамики шёл густой пар, пахнущий пережаренными зёрнами и офисной рутиной, смешанной с чем-то металлическим.
— Ты пьёшь уже четвёртую сегодня, — сказал он, облокачиваясь на косяк. — Это плохой знак?
Я перевела взгляд с экрана на его руки. Элай знал, что я перестаю считать чашки только в периоды глубокого стресса. Я выпрямила спину, чувствуя, как хрустнул позвонок между лопатками, и потянулась к кружке, обжигая пальцы.
— Это статистически недостаточная выборка, — отозвалась я, делая маленький глоток. Горячая жидкость обожгла язык, и я поморщилась.
Элай Накамура был моим коллегой уже три года — немного взъерошенный, с привычкой думать вслух, которая сначала раздражала, а потом стала неотъемлемой частью нашего рабочего пейзажа.
Это человек, который поверил в меня: молодую низкорослую аспирантку, пришедшую к нему с сырыми идеями. Вместе с ним мы довели эти мысли до ума и начали работу над «Пульсом». Хоть он и руководил нашей группой, профессорское прошлое помогало ему работать с нами как с равными. Вся наша группа — восемь человек, небольшой, но сплочённый стартап, выросший из университетского исследования. Теперь мы гордо звались Pulse Dynamics и арендовали лабораторию в университетском парке.
На нём была его вечная серая толстовка с растянутыми манжетами, а за ухом, как всегда, торчал карандаш, готовый к работе. Он занимался алгоритмической частью нашего проекта: написал первый вариант фильтра шумов и убедил меня, что адаптивная калибровка возможна раньше, чем я была готова в это поверить.
— Они скажут «да», — сказал он, засовывая руки в глубокие карманы толстовки и переминаясь с ноги на ногу.
— Ты не знаешь этого.
— Нет. Но у нас лучшие данные в подборке. Я видел другие заявки.
Я замерла, так и не донеся кружку до губ. На секунду в кабинете стало неестественно тихо, слышно было только гудение кондиционера.
— Ты не должен был видеть другие заявки, — сказала я, чувствуя, как внутри всё сжалось. Это ведь конфликт интересов, даже если бы его допустили к документам как эксперта, он был заинтересованным лицом. Надеюсь, это не всплывёт. Иначе мы можем забыть о финансировании навсегда.
— Не должен, — согласился он без тени раскаяния, лишь слегка приподняв брови. — И всё равно — у нас лучшие данные.
Я решила, что лучше промолчу. Пусть так. Он ответственный человек, и всегда был осторожен, если дело касалось репутации проекта.
Я сделала еще глоток. Кофе был горьковатым — Элай всегда делал его чуть крепче, чем нужно, — но тёплым. Это было именно то, что мне требовалось в среду, в половине четвёртого дня. Тепло начало медленно разливаться по грудной клетке, немного ослабляя зажим, который сдавливал лёгкие последние несколько часов.
В пятницу вечером Ханна утащила меня в кофейню на углу нашей улицы — маленькое место с шершавыми деревянными столами и светом такой степени теплоты, который делал всё окружающее чуть менее тревожным. За окном сгущались синие сентябрьские сумерки, а внутри пахло корицей, молотым зерном и уютом. Мы взяли латте, Ханна заказала ещё пирог с черникой и разрезала его пополам без лишних слов, аккуратно отодвинув в сторону вазочку с сухими цветами, чтобы освободить место.
Ханна и я познакомились на первом курсе университета, в бесконечной очереди в столовую. Она стояла передо мной и читала книгу, держа поднос в одной руке и том в другой, умудряясь делать это без единого столкновения с окружающими — что при очереди в двадцать человек было маленьким подвигом. Я помню тот запах влажных шерстяных пальто и дешёвого супа, в котором Ханна выглядела совершенно инородным, прекрасным элементом.
Я попросила её подвинуться, потому что мне нужно было забрать свой поднос. Она отошла, не отрывая взгляда от страницы, и бросила: «Извини, тут хорошее место».
Это было всё. Начало дружбы.
Ханна была человеком, который умел полностью уйти в книгу и при этом оставаться в мире. Редкий навык — большинство людей либо читают и выпадают из реальности, либо читают и не успевают уйти никуда. Ханна делала и то, и другое одновременно.
Я завидовала этому. У меня с книгами было иначе: я или читала, или жила. Одновременно не получалось. Я всегда погружалась так глубоко, что реальный мир превращался в нечёткие, серые декорации.
За десять лет дружбы Ханна видела меня в самых разных состояниях. Она видела меня в первый год аспирантуры, когда я почти не спала и питалась преимущественно кофе и чем-то в коробочках из автомата. Мои глаза тогда были красными, а пальцы вечно подрагивали от переизбытка кофеина. Видела меня, когда первый грант закрылся раньше, чем проект успел заработать, и я три дня не выходила из квартиры, завернувшись в старый плед, как в кокон. Видела меня, когда что-то начинало работать — по-настоящему работать, не на бумаге, — и я звонила ей в одиннадцать вечера только чтобы сказать об этом вслух, захлёбываясь от восторга.
Она каждый раз приходила. Или приезжала. Или писала в три ночи именно тогда, когда нужно было услышать что-то человеческое.
— Расскажи мне про датчик, — сказала она, обхватив свою чашку ладонями и внимательно глядя на меня.
Хоть она неправильно его назвала — «носимый биометрический сенсор раннего выявления стрессовых и предобморочных состояний» — суть была не в названии. Я посмотрела на неё. Ханна работала дизайнером интерфейсов и обычно вежливо пропускала мимо ушей технические детали моей работы — не из равнодушия, а из честности: она знала, что не сможет оценить то, чего не понимает, и предпочитала не делать вид. Сейчас она смотрела с такой концентрацией, что я невольно выпрямилась.
— Зачем тебе? — спросила я, ковыряя вилкой край пирога. Металл звякнул о керамику тарелки.
— Потому что ты неделю ходишь с таким лицом, что мне хочется или обнять тебя, или встряхнуть. И я подумала, что лучше сначала разобраться, чего именно ты боишься.
Я отправила в рот кусочек пирога. Черника была кисловатой, хорошей. Её вкус на мгновение переключил моё внимание с внутренних страхов на реальность, на текстуру теста, на тепло чашки.
— Я не боюсь, — сказала я, медленно катая языком по нёбу кусочек выпечки.
— Сейди. — Голос звучал укоризненно. Я подняла взгляд. Так и есть, она видела меня насквозь.
— Я беспокоюсь. Это другое. — Я отставила тарелку и скрестила руки на груди, неосознанно защищаясь от её проницательности.
— Ладно. Беспокоишься о чём?
О том, что три года работы могут упереться в решение людей, которые понимают в инвестициях больше, чем в биосенсорике. О том, что семь процентов погрешности при нагрузке — критическое значение, и Лиам (тот самый с Комик-Кона — теперь я называла его так в голове, когда снова и снова прокручивала своё выступление) был прав, задав этот вопрос. И именно это мешало мне, а не его правота сама по себе. Его силуэт и голос в тот момент — сосредоточенные, серьёзные — всплыли в памяти так ярко, что я на секунду зажмурилась, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. О том, что следующая итерация алгоритма требует ресурсов, которых у нас пока нет, и без финансирования мы будем делать её в три раза дольше, буксуя на месте.
— О том, достаточно ли хорошо я объяснила, почему это важно, — сказала я, глядя в окно. На стекле отражался свет лампы, создавая иллюзию звёзд в пустоте. Это то, что грызло меня все эти недели. Руминирующие мысли в голове: «а что если надо было делать упор на этом, а что если надо было сказать так» — не давали покоя ни днём, ни ночью.
Ханна смотрела на меня с той тщательностью, с которой она изучала сложные технические задания от заказчиков — пытаясь понять, что именно говорится, а что стоит за этим фасадом. Она чуть прищурилась, изучая мой профиль.
— Ты хорошо объяснила, — сказала она. — Я была на двух твоих презентациях. Ты всегда хорошо объясняешь.
— Одна хорошая презентация не равна правильному решению комитета.
— Нет. Но это то, что от тебя зависело. Остальное — нет. — Она взяла кофе и сделала глоток, не сводя с меня глаз. — Кстати. Ты говорила, тот тип с Комик-Кона... он был там? На конференции?
Пауза была на полсекунды короче, чем мне хотелось бы. Я почувствовала, как к щекам приливает тепло. Почему-то. С чего бы это?
Я приписывала парню, задавшему нужный вопрос, слишком значимую роль. Его вопрос был хорош и точен, может, он заинтересован нашим проектом? Может, он донесет информацию до начальства и нам дадут финансирование?
— Да, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально буднично, глядя в кружку, будто там скрыта тайна мироздания.
— И?
— И задал хороший вопрос. Технически грамотный.
— Он задал хороший вопрос, — медленно проговорила Ханна, и в её глазах заплясали лукавые искорки. — А краснеешь ты почему?
Это мне и самой интересно. В парне ничего особенного. Я буквально видела его полтора раза в жизни: на Комик-Кона, где он взбесил меня неправильным толкованием финала любимой книги, и в полумраке конференции, где он задал правильный вопрос. Но почему-то его образ всплывал в голове чаще, чем хотелось бы.
А, и да, он мне снился. Я думаю, на фоне усталости, переживаний о проекте, подобный сон вполне мог присниться. Почему я краснею, спрашивает Ханна? Ну, сон был… не совсем обычный.
Не было остальных слушателей, не было микрофона и необходимости оправдываться за статистические погрешности. Был только полумрак и он. Лиам стоял так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его тела, хотя он не касался меня — ни пальцем, ни даже рукавом пиджака.
Я всё ещё была на сцене и пыталась собраться с мыслями для ответа на его вопрос. Он смотрел на меня сверху вниз. Он высокий. За спиной — чёрные крылья. А я всё та же Сейди с конференции.
— Сейди… — его голос прозвучал низко, бархатно, едва вибрируя в тишине. Я физически ощутила, как его дыхание коснулось моей щеки, заставив кожу покрыться мурашками. — Твои семь процентов… ты уверена, что это погрешность, а не нечто большее? — крылья за его спиной сделали ленивый взмах, и меня окатило волной воздуха.
Он наклонился ещё ближе, и я замерла, боясь вдохнуть. В его голосе не было иронии, только странная, почти пугающая интимность. Он произносил слова так медленно, что каждое из них отдавалось у меня где-то внизу живота, заставляя пульс сбиваться с ритма. Я чувствовала, как его присутствие обволакивает меня, лишая способности мыслить рационально, оставляя лишь обострённое, почти болезненное желание сократить это последнее, крошечное расстояние…
Я проснулась в то утро в поту. И в абсолютном ошеломлении на собственный мозг. Да, я вспоминала конференцию часто. Да, я переживала. Да, Лиам внешне был в моём вкусе. Внешне. Но выдавать такое…
Я проигнорировала вопрос Ханны. Скорее всего, она сочтёт это волнением и нежеланием будоражить тему проекта. А я умолчу о таком предательстве собственного подсознания, и уберегу себя от ещё большей красноты и стыда.
— Ладно, — сказала она в итоге, оставляя эту тему. Но её «ладно» прозвучало с тем тоном, который означал: «я знаю тебя и вижу насквозь».
Она пила кофе, очень невинно, с тем выражением лица человека, который в жизни никого ни в чём не обвинял, но при этом знает какую-то очень забавную тайну.
Я съела оставшийся кусок пирога, чувствуя, как сладость оседает на языке, притупляя тревогу.
— Мне нужно закрыть семь процентов, — сказала я, сжимая вилку в пальцах. — Адаптивная калибровка. У нас предварительные результаты дают три.
— Звучит хорошо.
— Да. Хорошо.
— Тогда тебе не о чем беспокоиться, — сказала Ханна, мягко накрыв мою ладонь своей. Её кожа была прохладной и сухой.
— Я не беспокоюсь.
— Конечно. — Она поставила кружку на стол с тихим, финальным стуком.
Мы досидели до закрытия кофейни. Ханна рассказывала про сложный проект — корпоративный сайт с требованиями, которые противоречили друг другу на уровне технического задания, — а я слушала, кивала и иногда задавала уточняющие вопросы. И это было хорошо: конкретные чужие проблемы всегда немного вытесняли абстрактные, размытые свои. Мы вышли на улицу, когда фонари уже горели ровным жёлтым светом, и прохладный вечерний воздух ударил в лицо, окончательно протрезвляя.
Дома я открыла ноутбук и просмотрела полевые данные ещё раз. Семь процентов при нагрузке. Три — в следующей итерации. Мы это закроем. Я это знала. Свет от экрана отражался в моих очках, а за окном шелестел ночной дождь, барабаня по подоконнику.
Я закрыла ноутбук и взяла книгу. Она была тёплой на ощупь, пахла старой бумагой и приключениями.
«Некоторые вещи меняются тихо», — сказал Каэлин.
Иногда я думаю, что он говорил не о королевствах. Я долго смотрела на эту строчку, пока слова не начали двоиться в глазах от усталости.
***
Ожидание решения — это работа. Она так не называется, она нигде так не обозначается, в резюме её не пишут и в рабочие планы не включают. Но это работа: держать уровень функциональности, пока часть тебя ждёт снаружи рабочего контекста. Это состояние постоянного напряжения в плечах, которое не проходит даже во сне.
В те две недели я работала в три раза тщательнее, чем обычно. Это была компенсация: если результат за пределами контроля, я делаю то, что в моём контроле, хорошо. Протоколы — чисто. Данные — проверены дважды. Документация — обновлена до последней запятой. Мой стол сиял непривычной чистотой, всё было разложено по папкам, цветам и категориям.
Адам заметил на пятый день второй недели ожидания. Он стоял за моей спиной, глядя в мой монитор, и я чувствовала его тяжёлый взгляд, от которого между лопатками неприятно покалывало.
— Ты в третий раз обновляешь один и тот же файл, — сказал он.
— Я добавила примечание. — Я не оборачивалась, сосредоточенно печатая. Клавиши щёлкали под пальцами слишком громко в тишине кабинета.
— Маленькое?
— Существенное.
— Покажи.
Я показала, чуть отодвинувшись на стуле, чтобы он мог видеть экран. Колёсико кресла скрипнуло. Примечание было на три слова. Адам смотрел на него минуту. Его лицо оставалось непроницаемым, только в уголках глаз залегли тени от недосыпа.
— Сейди, — сказал он.
— Что?
— Сейди, это примечание говорит «см. раздел три».
— Я знаю. — Мой голос прозвучал чуть резче, чем я планировала. Я сжала в руках шариковую ручку до побелевших костяшек.
— Это примечание ничего не добавляет к пониманию документа.
— Оно добавляет структурную связность. — Я наконец повернулась к нему, стараясь не выпустить ручку из рук.
Адам посмотрел на меня долго. Потом на документ. Потом снова на меня. В его взгляде промелькнула усталость, смешанная с глубоким, почти отеческим сочувствием.
— Пойди выпей кофе, — сказал он мягко, положив руку мне на плечо. Ткань его рубашки была прохладной. — Без ноутбука.
Я пошла выпить кофе без ноутбука. Сидела на кухне, глядя в окно на пустую парковку, где редкие капли дождя рисовали на асфальте узоры, и это помогло примерно на сорок минут. Потом пальцы снова начали нервно искать клавиатуру, даже когда я держала кружку.
Этим вечером Ханна делала то, что умела лучше всего: создавала тепло без видимых усилий. Мы сидели у неё в гостиной, я — в глубоком кресле, в котором почти утопала, она — на полу, перебирая свои эскизы. На столе горела свеча в стеклянном подсвечнике, и её пламя чуть подрагивало от сквозняка, отбрасывая длинные тени на книги.
— Расскажи мне про самый страшный момент в проекте, — сказала она, не поднимая головы, перекладывая листы.
— Что? — я вздрогнула, вырванная из своих мыслей.
— Самый страшный. Не в смысле плохой — в смысле тот, когда ты думала: это не получится.
Я задумалась, глядя на танцующий огонёк свечи. Свечной воск стекал по стеклу, застывая причудливыми каплями.
— Первая версия алгоритма давала погрешность в четырнадцать процентов. Мы думали, что проблема в аппаратной части. Потратили три месяца. Проверяли каждый контакт, каждую пайку. Потом Элай нашёл ошибку в базовом коде — одна строчка. Лишняя запятая, понимаешь? Вот тогда я думала: если мы не нашли это за три месяца, что ещё мы не нашли. Это было ощущение полного провала, как будто земля уходит из-под ног.
— И?
— Нашли всё остальное. За следующие два месяца. Работали сутками, спали в лабе на сдвинутых столах.
— Значит, это была просто точка, — сказала Ханна, поднимая на меня взгляд. В её глазах отражалось пламя свечи. — Не конец.
— Да. Просто точка.
Ханна кивнула и вернулась к своим рисункам, шурша бумагой.
— Это ожидание — тоже просто точка. Не конец.
Я смотрела на неё — спокойную, уверенную, такую настоящую в этом полумраке.
— Ты очень прямолинейная, — сказала я, чувствуя, как напряжение в груди наконец начинает отступать, позволяя вздохнуть полной грудью.
— Я очень эффективная, — поправила она и взяла кружку, чуть улыбнувшись краем губ.
Глава 4. Условие
«Условия существуют не для того,
чтобы ограничивать. Они существуют
для того, чтобы проверить, чего ты
на самом деле хочешь».
«Песнь разбитых королевств», часть шестаяВ четверг третьей недели ожидания, ровно в 11:47, раздался звонок.
Я знаю точное время, потому что буквально за несколько секунд до этого посмотрела на электронные часы в правом нижнем углу монитора и с тоской подумала, что до обеда ещё полтора мучительных часа, а кофе в кружке уже предательски закончился. Я как раз потирала уставшие от монитора глаза, когда экран телефона на столе загорелся. Незнакомый номер, городской код. Я уставилась на него ровно столько, сколько требуется мозгу, чтобы сопоставить факты и понять: это не спам-робот с предложением кредита и не доставка обеда.
Свет в лаборатории в тот день казался слишком ярким, почти хирургическим, отражаясь от белых глянцевых поверхностей столов и заставляя меня щуриться. Горьковатый, насыщенный аромат арабики смешивался с едва уловимым, сухим запахом озона от работающего оборудования и пластика 3D-принтера, стоящего в углу.
Я вытерла влажные ладони о штанины брюк и взяла трубку.
— Сейди Чён? — голос деловой, женский, с правильной, выверенной паузой после имени, которая означает: «я уточняю, а не спрашиваю».
— Да, — мой голос прозвучал чуть тише обычного, и я прокашлялась.
— Это Марта Дэвис из комитета по финансированию. У вас есть несколько минут?
У меня было сколько угодно минут. Вся моя жизнь в этот момент сузилась до динамика телефона. Я не пошевелилась, боясь спугнуть этот момент каким-нибудь лишним звуком, шорохом или неудачным вдохом. Кружка с остывшим кофе стояла справа, синяя ручка лежала на раскрытом блокноте поверх распечатанного протокола, который я до этого перечитывала в третий раз за утро. Всё это разом перестало существовать, превратившись в неважные декорации.
Положительное решение. Проект прошёл. Финансирование одобрено в полном объёме.
Марта Дэвис говорила чётко, ритмично и по делу, а я слушала её так, будто звук пробивался сквозь толщу воды: слова доходили, смысл улавливался, но секунды на три я выпала куда-то в вакуум, где просто сидела, замерев, и смотрела на свои руки, лежавшие абсолютно неподвижно на белой поверхности стола.
— Поздравляю, — сказала Марта Дэвис, и в её профессиональном тоне проскользнула крошечная капля теплоты. — Очень убедительная заявка.
— Спасибо, — сказал мой голос, прозвучав на удивление ровно.
— Теперь мне нужно сообщить вам об условии.
Мои плечи чуть напряглись сами по себе, подавшись вперёд. Хорошие новости с условиями — это стандартная практика венчурных инвестиций, я знала это. Это не значило ничего катастрофического. Я медленно выдохнула через нос, стараясь не сопеть в трубку, и обхватила пустую кружку ладонями — просто чтобы куда-то деть подрагивающие руки. Керамика была холодной.
— Комитет включил в финансовый пакет обязательное сопровождение со стороны курирующего инвестора, — продолжила Марта Дэвис, шурша бумагами на своём конце провода. — Это стандартная практика для проектов с выходом на потребительский рынок в течение двух лет. Ваш куратор будет работать с вами напрямую: присутствовать на ключевых этапах тестирования, участвовать в стратегических решениях, иметь полный доступ к технической отчётности.
Разумно. Логично. Абсолютно стандартно для проектов нашего масштаба. Я мысленно уже разбирала, что это означает на практике: ещё один человек с доступом к нашим закрытым данным, дополнительные многостраничные отчёты, регулярные встречи, на которые придётся тратить часы. Некоторые кураторы были тихими, формальными наблюдателями, некоторые — лезли в каждую строчку кода. Рулетка.
— Я понимаю, — сказала я, сжимая кружку. — Кто это?
— Лиам Харт. Он специализируется на биотехнологиях и носимой электронике.
Имя прошло сквозь меня как короткий, болезненный разряд тока, заставив волоски на руках встать дыбом.
Я не пошевелилась. Кружка в ладонях, ручка на блокноте, утреннее серое небо за окном, затянутое облаками — всё осталось на месте. Только где-то глубоко, под рёбрами, что-то коротко дёрнулось, перевернулось и тяжело осело.
Лиам. Харт. Вот значит кто ты.
Парень с Комик-Кона, который неправильно трактовал финал «Песни» и раздражающе правильно помнил страницы. Высокий силуэт в последнем ряду конференц-зала. Вопрос про семь процентов погрешности, который ударил точно в ту брешь, которую мы пытались закрыть. Синяя лента на бейдже у спонсорского баннера — я видела её тогда и мимоходом отметила, что человек пришёл от инвестиционного фонда.
И… тот странный, абсолютно неуместный, смущающий сон. Я с силой прикусила щёку изнутри, отгоняя от себя вспыхнувшие в памяти образы.
Тишина длилась ровно столько, сколько мне понадобилось, чтобы принять, упаковать эту информацию в дальний ящик и запереть на ключ.
— Хорошо, — сказала я.
Марта Дэвис перешла к деталям, объясняя формат первой встречи. Через неделю, в офисе комитета, предварительное знакомство и обсуждение дорожной карты проекта. Дата, время, адрес. Я машинально записывала, кончик ручки двигался ровно и аккуратно по линованной бумаге блокнота, буквы получались такими же чёткими и печатными, как всегда.
Я вежливо поблагодарила её и положила трубку.
Потом я сидела и смотрела на записанные цифры в блокноте минуту сорок секунд. Не потому, что потеряла нить разговора, а потому, что мне нужно было время переставить кое-что внутри по местам, унять колотящееся сердце.
В лаборатории монотонно гудели серверы. Сквозь приоткрытую дверь доносился голос Адама — он с кем-то разговаривал по телефону в коридоре, возмущаясь характеристиками нового пластикового корпуса. Где-то пискнула микроволновка. Всё продолжалось как обычно. Мир не знал, что только что изменился.
