Против правил сметы

Нона Алекс

Против правил сметы

ПРОЛОГ: СЛУЧАЙНАЯ ХИМИЯ

Есения

Клуб «Передел» гудел, как огромная машина, которую только что запустили после столетней спячки. Бетонные стены бывшего цеха впитывали и отражали звуки: смех, звон бокалов, настойчивый ритм джаз-фанка. Я подняла свой «Клубничный осенний» – коктейль моего собственного изобретения – и поймала в его золотисто-розовой глубине отражение гигантской заводской шестерёнки под потолком. Она была похожа на солнце этого нового мира, в который я только что вошла.

«За новый город! За «Атмосферу»! И за то, чтобы мой новый босс не оказался индюком в дорогом пиджаке!» – крикнула я Лерке, перекрывая музыку. Эйфория переполняла меня, лёгкая и пьянящая, кружа голову сильнее коктейля. Я, Есения, двадцать четыре года, начинающий дизайнер интерьеров и закоренелый перфекционист, только что получила работу мечты в самой престижной студии города. Я сбежала за тысячу километров от бывшего, который унижал мои мечты, и от всего старого. Теперь у меня была новая квартира и новая жизнь. Мир лежал у моих ног, отполированный до блеска, как этот бархатный паркет.

«По твоему лицу вижу – индюков там нет, – с ухмылкой сказала Лера, моя подруга детства и грозный московский адвокат. – Но помни, гении архитектуры часто пахнут не кофе, а манией величия и растворителем. Готова?»

«Готова ко всему, кроме скуки», – рассмеялась я, наслаждаясь свободой. На мне был мой лучший, чуть дерзкий образ: широкие бархатные брюки, которые мягко струились, и шёлковый топ, ловивший блики. Я была не просто новым сотрудником. Я была будущим, которое наступило сегодня.

Сделав шаг назад в порыве смеха, я почувствовала, как локоть во что-то упёрся, а затем – лёгкий хлопок и влажное тепло на руке.

«Ой! Катастрофа! Простите!»

Я развернулась, и эйфорию мгновенно сменила паника. На джинсовой рубашке незнакомца расплывалось тёмное, пахучее пятно. Мужчина медленно опустил взгляд на него, затем поднял глаза на меня.

И я замерла.

Он был… не таким, как я ожидала. Не похожим на обычных посетителей клубов. Темные, коротко стриженные волосы, словно отказывавшиеся подчиняться моде. Серые глаза – холодные, как речная галька в ноябре, но с острым, мгновенно оценивающим блеском внутри. Четкий, волевой подбородок, выдававший упрямство даже в состоянии полного покоя. И даже сквозь простую футболку угадывалась спортивная, подтянутая фигура – не качка, а скорее выносливого скалолаза или человека, который привык много работать руками. В его взгляде не было ни злости, ни даже досады. Только холодная, аналитическая оценка, как будто он изучал не пятно на одежде, а интересный дефект на образце материала.

«Не катастрофа, – сказал он ровным, низким голосом. Он отложил пустой бокал. – Просто факт. Восемнадцатилетний «Лагавулин» теперь будет пахнуть ягодной эклектикой. Дерзкое, но сомнительное решение.»

Я застыла. Я ожидала чего угодно, но не такой… дизайнерской рецензии на собственную неловкость.

«Я… я могу оплатить химчистку. Или новую порцию», – выдавила я, чувствуя, как жар поднимается к щекам. Он смутил меня, и это бесило.

«Бесполезно, – он взял салфетку, но даже не попытался вытереть пятно. – Дух места уже изменён. Как и запах этой рубашки.»

Его взгляд скользнул по мне, от ботинок до лица, быстрый и профессиональный. Не как мужской взгляд, а как взгляд коллеги, оценивающий проект.

«Стильно. Хотя и предсказуемо. Бархат осени-зима, шёлк – намёк на лёгкость. Все линии ведут к лицу. Классический приём, чтобы доминировать в пространстве.»

Во рту пересохло. Это было настолько точным описанием моего сегодняшнего настроения и выбора, что стало почти пугающим. И безумно задевающим.

«Предсказуемо? – в моём голосе зазвенела сталь. Я видела, как Лера прикрыла улыбку бокалом. – А что, по-вашему, непредсказуемо? Джинсы с пятном от краски?»

Уголок его губ дрогнул. Настолько чуть-чуть, что можно было принять за игру света.

«Близко. Джинсы с пятном от умбры, взгляд, который видит не толпу, а то, как этот неоновый луч ломается о кирпич 1897 года постройки, – он кивнул куда-то за мою спину. – И понимание, что именно эта трещина – ключ к душе всего здания.»

Что-то внутри меня ёкнуло. Не от страха, а от азарта. Он говорил на моём языке. Но слова его были какими-то… вывернутыми наизнанку. Говорил о красоте, но видел её в трещинах. Говорил о пространстве, но искал в нём душу.

«Вы говорите как реставратор склепов», – выпалила я, уже полностью включившись в спор. Мне было необходимо парировать, вернуть себе контроль над диалогом.

«А вы – как иллюстратор глянцевых обложек, – парировал он, отхлебнув из бокала с водой. – Красота – это не палитра Pantone. Это царапина на полу, оставленная ножкой рояля, который вывезли в 91-м. Это память, а не картинка.»

И мы заспорили. По-настоящему. О сути пространства, о том, что важнее – безупречная форма или та история, которую она хранит. Я с жаром доказывала, что гармония и эстетика – это и есть тот самый язык, на котором пространство говорит с человеком. Он же твердил о «тишине места», которую нужно сначала услышать, а уже потом что-то в это место привносить. Это была дуэль. Острая, блестящая, заряженная взаимным раздражением. И тем необъяснимым уважением, которое возникает, когда встречаешь достойного противника.

Мы не назвали имён. К нему подошёл какой-то парень с бородой, и мой незнакомец просто кивнул мне, сухо бросив на прощание: «Удачи вам… иллюстрировать реальность». И растворился в полутьме, унося с собой запах виски, старого дерева и этого невыносимого, цепляющего вызова.

«Ничего себе, – присвистнула Лера. – Это было интенсивно. Кто это?»

«Не знаю, – ответила я, чувствуя, как адреналин ещё пульсирует в висках. – Какой-то занудный философ с синдромом бога. Но…»

«Но что?»

«Но он сказал одну умную вещь про свет и кирпич», – призналась я, уже мысленно дорисовывая интерьер, где эта самая кирпичная стена и сломанный луч стали бы центром композиции.

Я тогда и представить не могла, что через два дня увижу его снова. Не в хаотичном пространстве клуба, а в стерильно-минималистичном офисе студии «Атмосферы». Где он будет сидеть не с бокалом воды, а за матовым MacBook, и Аркадий Петрович скажет мне с ободряющей улыбкой: «Есения, знакомься, твой наставник и гуру на ближайшие полгода – Марк Орлов. Он у нас лучший.»

И тот самый взгляд – холодный, оценивающий, без тени узнавания – упадёт на меня снова. И мир, такой отполированный и идеальный сегодня утром, даст первую, едва слышную трещину. Ту самую, про которую он говорил.

Ту, что становится ключом ко всему.

ГЛАВА 1. ТРЕЩИНА В ИДЕАЛЬНОМ МИРЕ

Есения.

Ну вот и настал понедельник. Мой первый рабочий день в компании мечты.

«Атмосфера». Само имя звучало как обещание. Это была не просто компания по дизайну интерьеров. Это был эталон, кузница гениев пространства, место, где рождались те самые проекты, которые потом месяцами разбирали на цитаты в профильных блогах. Компания, которую я собиралась если не возглавить, то стать там одной из лучших. Я знала – я смогу. Эта мысль горела внутри ровным, уверенным пламенем, согревая даже сквозь лёгкую дрожь волнения.

Я в последний раз бросила на себя внимательный взгляд в зеркало прихожей в новой, ещё не обжитой квартире. Сегодня я должна была быть безупречна. Во всём.

В отражении мне улыбалась молодая женщина с длинными рыжими волосами, красиво уложенными на одну сторону. Тёмно-зелёное платье-футляр до колен, строгое и безупречно сидящее, подчёркивало спортивную фигуру и – я это знала – идеально гармонировало с глазами цвета молодой листвы. Никакого бархата, никакой дерзости. Только элегантный, сдержанный профессионализм. Брошь в виде геометрической ветки на лацкане – единственный, но выверенный акцент. Я кивнула своему отражению. Готова.

Дорога до офиса в историческом центре города промелькнула как сон. Я почти не видела улиц, прокручивая в голове возможные сценарии: представление команде, первые вводные, возможно, небольшое тестовое задание. Я мысленно повторяла имена ключевых фигур студии, изученные за выходные по сайту и соцсетям. Особенно – имя ведущего дизайнера, моего будущего наставника. Марк Орлов. Его портфолио было… пугающе блестящим. И абсолютно безымянным в сети. Ни одного личного фото, только работы. Суровый минимализм, игра с raw-материалами, поразительное чувство истории в каждом проекте. Циничный гений, как написала о нём одна статья. Мой внутренний настройщик уже готовился к встрече с «индюком» – самоуверенным, недоступным, возможно, пахнущим дорогим парфюмом и самолюбованием.

Студия занимала целый этаж в отреставрированном особняке. Когда лифт бесшумно открылся, я замерла на секунду. Пространство передо мной дышало. Это не был офис. Это была материализованная философия. Грубая кирпичная кладка одной стены соседствовала с идеально ровным гипсовым покрытием другой. Массивные деревянные балки под потолком, старинные промышленные светильники и – контрастом – тончайшие стеклянные перегородки кабинетов. Воздух пах кофе, свежей печатной бумагой и чем-то ещё… древесной пылью и тишиной. Здесь не было суеты. Был сконцентрированный, почти осязаемый труд.

Меня встретила помощница директора, Алиса, и с тёплой улыбкой провела через open space, где за компьютерами и кульманами (да, здесь ещё были кульманы!) сидели человек десять. На меня смотрели с любопытством, но без навязчивости. Я уловила кивки, сдержанные улыбки.

«Аркадий Петрович ждёт вас в переговорной, а потом представит коллективу», – прошептала Алиса, открывая дверь в комнату со стеклянной стеной, выходящей в светлый внутренний двор.

Аркадий Петрович, владелец «Атмосферы», оказался мужчиной лет пятидесяти с умными, добрыми глазами и сединой у висков. Он не был похож на капиталистического акулу, скорее – на профессора архитектуры.

«Есения, добро пожаловать в команду, – он пожал мою руку. – Ваше портфолио произвело на нас впечатление. Чувство цвета, смелость… Но здесь, знаете ли, мы ценим не только смелость. Мы ценим понимание. Понимание материала, истории, людей, которые будут жить в наших пространствах. Поэтому вашим проводником в наш мир станет наш лучший. Человек, который чувствует душу камня и дыхание дерева».

Моё сердце ёкнуло от предвкушения. Сейчас я увижу того самого Орлова. Циничного гения. Я мысленно натянула невидимый доспех безупречного профессионализма.

Аркадий Петрович вышел в общую зону, и жестом призвал внимание.

«Коллеги, минуточка! Представляю вам наше новое приобретение – Есению Михееву. Выпускница Британки, как вы знаете, с блестящим портфолио. Надеюсь, все помогут ей влиться в коллектив. Есения, это наша команда…»

Он начал представлять людей. Я кивала, стараясь запомнить имена и лица: старший проектировщик Дмитрий, визуализатор Светлана, архитектор Антон… Мой взгляд скользил по кабинетам за стеклянными стенами. В одном из них, том, что в дальнем углу, спиной к нам, у окна, стоял человек. Он что-то чертил на огромном листе, прикреплённом к стене. Видны были только широкие плечи в простой серой футболке и сосредоточенный наклон головы.

«… и, наконец, ваш наставник, человек, который будет вашим проводником в первые, самые важные месяцы, – голос Аркадия Петровича приобрёл почтительные нотки. – Надеюсь, вы найдёте общий язык. Марк, представься, пожалуйста».

Человек у окна не обернулся. Он сделал последнюю линию на чертеже, отложил карандаш и, не спеша осмотрел то, что он начертил. Моё сердце почему-то застучало громко. Слишком громко.

Он повернулся.

Время замедлилось, а потом и вовсе остановилось. Звуки офиса приглушились, словно кто-то вынул штекер из реальности.

Передо мной был он. Тот самый занудный философ из клуба. Серые глаза, тёмные короткие волосы, чёткий, волевой подбородок. Но теперь в них не было и тени того азарта, что был в «Переделе». Теперь его поза, его взгляд, сама аура вокруг него излучали абсолютный, леденящий контроль. Он был здесь не просто Марком. Он был Марком Орловым. Звездой. Гуру. Моим начальником.

Наши глаза встретились. В его взгляде не промелькнуло ни удивления, ни узнавания. Только та самая, уже знакомая, безжалостная оценка. Он окинул меня взглядом – от аккуратных лодочек до идеальной укладки – и, кажется, внутренне вздохнул. Как будто увидел именно то, чего и ожидал.

«Марк Орлов, – произнёс он коротко, не протягивая руки. Его голос был тем же, но лишённым тех полутонов, что были в клубе. Теперь он звучал как голос приговора. – Ваше испытательное задание уже на вашем столе. У вас есть время до конца дня, чтобы доказать, что ваше портфолио – не просто коллекция красивых картинок. Всё общение – письменно, через корпоративный чат. Удачи».

Он повернулся к своему чертежу, демонстративно закончив разговор. В воздухе повисла ледяная, оглушительная тишина.

Вся моя безупречность, всё моё уверенное пламя внутри мгновенно покрылись тончайшей, но такой прочной коркой льда. Он не просто не признал нашу встречу. Он её стёр. И начал нашу профессиональную жизнь с унизительного теста и запрета на живое общение.

Трещина. Та самая, про которую он говорил. Она прошла не по кирпичной стене офиса. Она прошла прямо по моему идеальному первому дню, по моей уверенности, по моей мечте.

И где-то глубоко, под нарастающей волной ярости и обиды, зажглась крошечная, тлеющая искра вызова.

Хочешь войну, философ? Хорошо. Ты её получишь.

ГЛАВА 2. ИСПЫТАТЕЛЬНЫЙ ГРУНТ

Марк

Ну почему именно эта девчонка оказалась его новой стажёркой?

Марк откинулся в кресле, уставившись в потолок. Вопрос, острый как заноза, впился в мозг с того самого утра, как он обернулся и увидел её – в идеальном зелёном платье, с лицом, на котором играли шок, паника и попытка сохранить ледяное достоинство.

Та самая. Из клуба.

Незнакомка, которая зацепила его на два дня. Он думал о ней той ночью, после «Передела», и даже утром, за кофе. И теперь этот личный, ненужный интерес сидел в двадцати метрах, превратившись в профессиональную головную боль.

Марк никогда не заводил романов на работе. Правило, выжженное предательством: его девушка и напарник когда-то сошлись за его спиной и ушли, прихватив клиента и наработки. С тех пор работа стала храмом, где не было места личному. Чувства – слабость. Слабость – уязвимость. Уязвимость – путь к предательству. И вот в этот храм ворвалась Есения, неся с собой двойную угроза: как женщина, которая его заинтересовала, и как стажёр, чей потенциал он уже успел – к своему раздражению – разглядеть.

Когда она принесла задание, он на мгновение забыл о правилах. И увидел. Очень даже приличный результат. Глубокий, небанальный. Она не просто нарисовала «мило для детей». Она продумала ощущения, безопасность, свет. В работе был интеллект и, что самое опасное, эмпатия. То, чему нельзя научить. То, что он ценил превыше всего.

И это взбесило его окончательно. Потому что талант – это всегда риск. Талант можно испортить лестью, можно сломать давлением. А её талант… он был слишком похож на искру, из которой когда-то возгорелось его собственное пламя. И он видел, как легко её могут потушить: первый же капризный заказчик, первая же профессиональная зависть, её собственная обидчивость, которую он угадывал за броней перфекционизма.

Мысль, что она может сломаться и уйти, вызвала в нём не облегчение, а резкое, почти физическое отторжение. Нет. Увольнять её или допустить, чтобы она сама покинула компанию, было… расточительно. Глупо. Как выбросить редкий, неотшлифованный камень, даже не попытавшись увидеть, какой грани он может достичь.

И тогда родилась другая мысль – жёсткая, циничная, но в его системе координат единственно верная. Если он не может позволить себе быть для неё проводником, он станет для неё наковальней. Если не может поощрять, будет давить. Если нельзя показать путь – создаст такую тернистую тропу, что пройдя её, она станет неуязвимой. Он хотел её закалить. Сделать из этой «горящей», но сырой идеи – настоящего, несгибаемого профессионала. Того, кого не сломает ни один клиент, ни один провал. Того, кто будет смотреть на свою работу его глазами – безжалостно, требовательно, видя не картинку, а суть.

Его методы были варварскими. Он это понимал. Но он не знал других. Его самого когда-то «закалили» предательством и борьбой за выживание. Он выстоял. Значит, и она выстоит. Или не выстоит. Но если не выстоит здесь и сейчас, под его контролируемым давлением, то тем более не выстоит в реальном мире. Лучше пусть сломается на его глазах, чем потом, когда он… когда он уже позволит себе начать в неё верить.

Поэтому он взял карандаш. Поэтому занизил каждую оценку, придрался к мелочам, написал тот разгромный, несправедливый отзыв в чат. Это был не акт уничтожения. Это был акт жертвоприношения. Он приносил в жертву её сиюминутное уважение к нему, её комфорт, её иллюзии – ради какой-то призрачной возможности увидеть в ней через полгода того самого сильного, блестящего дизайнера, которым она могла стать. Дизайнера, который превзойдёт даже его. Эта мысль, глубокая и тщательно скрываемая, шевельнулась где-то на дне сознания.

Нажав «Отправить», он почувствовал не праведность, а горечь. Горечь от того, что снова выбирает роль монстра. Горечь от понимания, что его «закалка» сломала многих до неё. Но надежда – та самая, в которую он никогда не признался бы, – теплилась: а вдруг она окажется крепче? Вдруг огонь в её глазах не погаснет, а лишь разгорится ярче от этого ветра жестокости?

Сообщение было прочитано. Теперь всё зависело от неё. От того, увидит ли она в его беспощадности ненависть… или странный, исковерканный вызов. Он повернулся к окну, в спине – привычное напряжение.

«Наковальня готова, Есения, – мысленно произнёс он. – Покажи, насколько ты твёрдый металл. Или сломайся. Но, чёрт возьми, поборись».

Впервые за долгие годы в его профессиональном одиночестве появилась не просто помеха. Появилась ставка. И это пугало его до глубины души.

ГЛАВА 3. БИТВА ЗА КОМНАТУ БЕЗ ТЕНИ

Есения

«Да он совсем охренел!»

Слова вырвались громче, чем я ожидала. В тихом офисе, где слышно было только щёлканье клавиш и скрежет резака по макетному картону, моё восклицание прозвучало как выстрел. Несколько пар глаз мгновенно оторвались от мониторов и уставились на меня. Я почувствовала, как жар поднимается от шеи к щекам. Смущение, однако, тут же сменилось новой волной ярости. Я глянула на распечатанный лист с его вердиктом, испещрённый красными пометками. «Поверхностно». «Неучтённая стоимость». «Эстетические потуги».

Ещё никогда мой проект – нет, часть моей души, вложенная в работу, – так не обесценивали. Даже бывший парень, критикуя мои идеи, не опускался до таких мелочных, злобных придирок.

А проект был особенным. Комната для восьмилетнего мальчика, который панически боялся темноты. Клиент, одинокая мама, со слезами на глазах рассказывала, как сын не может заснуть, как любая тень превращается в монстра. Я не просто делала «детскую». Я проектировала убежище. Моя концепция была построена на идее «света изнутри»: скрытая многоуровневая подсветка, которая мягко растворяла тени, стены, окрашенные специальной краской, накапливающей свет, и главный элемент – «Звёздный купол» над кроватью, проекция мягко мерцающих созвездий, которыми можно было управлять с планшета, «зажигая» новые звёзды за достижения. Это была не просто комната. Это была терапия. А он написал: «Проекция – дорогое и бесполезное украшательство. Свет отвлекает от сна. Перегружено».

Я вскочила со стула, скомкала лист с его комментариями в тугой шар и направилась к его кабинету. Если он хочет войны, он её получит. В лицо.

Дверь была приоткрыта. Я, не стучась, вошла внутрь. Марк сидел за столом, уткнувшись в планшет, но по напряжению в его спине я поняла – он меня слышал.

«Я не согласна», – выпалила я, останавливаясь в двух шагах от его стола.

Он медленно поднял голову. В его серых глазах не было ни удивления, ни раздражения. Только привычная холодная усталость.

«С чем именно? С тем, что ваша проекция обойдётся клиенту в полгода зарплаты? Или с тем, что ребёнок, вместо того чтобы учиться справляться со страхом, будет зависеть от гирлянды лампочек?»

Его спокойствие взорвало меня ещё сильнее.

«С тем, что вы не видите сути! Это не гирлянда лампочек, это инструмент! Он даёт контроль! Тот, кто боится темноты, боится именно потери контроля! А здесь он сам может создать свой свет, свою вселенную!»

«Психология по диплому? – он усмехнулся, откинувшись в кресле. – Прекрасно. А кто будет менять сгоревшие светодиоды в этой вашей вселенной через год? Клиент? Или мы, по гарантии, за свой счёт? Вы проектируете сказку, Есения. А людям нужны полы, которые не скрипят, и розетки там, где надо.»

«Людям нужен дом, а не склад функциональных коробок! – мои руки сами собой уперлись в бёдра. – Вы же сами в клубе говорили о «душе места»! Где душа в ваших розетках, Марк?»

Он нахмурился при упоминании клуба, словно я дотронулась до чего-то запретного.

«Душа не в звёздах на потолке за пятьсот тысяч, – проговорил он сквозь зубы. – Она в тёплом плинтусе, который не выстудит комнату. В качественной фурнитуре, которая не сломается в руках у ребёнка. Вы предлагаете конфетку, забыв испечь пирог.»

Спор накалялся. Мы уже не сидели. Он встал из-за стола, я сделала шаг навстречу. Мы стояли почти нос к носу, разделённые лишь его широким дубовым столом. Азарт спора, тот самый, что был в клубе, вернулся, но теперь он был отравлен горечью его несправедливой оценки.

В этот момент дверь кабинета тихо приоткрылась, и в щель просунулась… коленка. За ней вторая. Затем показалась верхняя часть головы с тёмными волосами и пара испуганно-любопытных глаз. Это был Антон, архитектор. Увидев, что мы его заметили (невозможно было не заметить коленки, ползущие по полу), он замер.

Марк и я, как по команде, прервались и уставились на дверь.

«Антон, – ледяным тоном произнёс Марк, не отрывая взгляда от меня. – Ты что-то хотел? Или решил проверить акустику пола?»

Из-за двери донёсся сдавленный голос:

«Эм… Аркадий Петрович просил план по библиотеке… Но я… я потом! Всё хорошо! Продолжайте!» – и коленки стремительно попятились, скрывшись из виду. Дверь тихо прикрылась.

Наступила неловкая пауза. Глупость ситуации слегка остудила пыл. Уголок моего рта дёрнулся. Я увидела, как у Марка тоже задрожала губа, будто он изо всех сил сдерживал что-то, очень похожее на смех. На секунду он перестал быть моим заклятым врагом-начальником и снова стал тем самым занудным философом, с которым можно спорить до хрипоты.

Но лишь на секунду. Его лицо снова стало каменным.

««Ваш звёздный купол», – сказал он уже без прежней ярости, но с непреклонностью. – Выкиньте. Придумайте решение втрое дешевле, но с тем же психологическим эффектом. И да, добавьте туда эти ваши «тёплые плинтуса». Чтобы я видел, что вы можете думать не только о красоту, но и о чеке для клиента и о том, кто будет жить в этом пространстве через пять лет.»

Я глубоко вдохнула, собираясь с мыслями. Ярость улеглась, осталось чистое, холодное, спортивное желание доказать.

«Хорошо, – сказала я, глядя ему прямо в глаза. – Я всё переделаю.»

«Вот и славно.»

«Но, Марк, – я сделала паузу, чтобы мои слова прозвучали с нужной весомостью. – Я сделаю такой проект… который вам и не снился. Без ваших звёзд. Но с душой. И с правильными плинтусами. Увидите.»

Я развернулась и пошла к выходу, чувствуя, как его взгляд тяжелит мне спину. У самой двери я обернулась.

«И передайте Антону, – добавила я с самой невинной улыбкой, какая только могла у меня быть, – что акустика пола в этом кабинете действительно отличная. Для следующего раза пусть берёт диктофон.»

Не дожидаясь ответа, я вышла, прикрыв за собой дверь. Сердце колотилось, но уже не от обиды. От предвкушения. Он бросил мне перчатку. Самую что ни на есть дурацкую, несправедливую, грубую перчатку.

Что ж. Значит, пора показать мастерство не только в дизайне, но и в искусстве битья по лицу талантом. Только по-тихому. Идеально. Чтобы он даже пикнуть не успел.

ГЛАВА 4. ДОМАШНИЙ РАЗБОР ПОЛЁТОВ С ВИНОМ И ПРАВДОЙ

Есения

Ключ с третьей попытки попал в замочную скважину. Я ввалилась в свою новую, ещё пахнущую свежей краской и тоской по дому, квартиру, сбросила тесные лодочки и буквально поплыла к дивану, утонув в его мягких подушках. Весь день я держалась на адреналине, ярости и вызове. Теперь наступила расплата – усталость, накатывавшая тяжёлой, тёплой волной, и предательская дрожь в коленках. В тишине четырёх стен стало страшно громко слышно собственные мысли.