Параллели миражей. Наследие памяти

— Хороший вопрос, Артём.

Жуков молчал. Вольский тихо вздохнул.

— Слушай, Роман. Ты либо сейчас начинаешь говорить нормально, либо я найду полицейских, которым скучно. А скучающие полицейские — это страшные люди.

Жуков грязно выругался себе под нос.

Потом всё-таки сказал:

— Дмитрий попросил меня привезти кое-что.

— Что именно?

— Папку.

Мы с Вольским переглянулись.

— Какую папку?

— Не знаю.

— Врёшь.

— Да реально не знаю!

Он поморщился снова.

— Коричневая. Без надписей.

— И где она?

— Исчезла.

Вольский медленно прищурился.

— Так…

— Я поднялся наверх… дверь уже была открыта…

— И?

— А потом услышал голос Натальи.

У меня внутри всё похолодело.

— Она была в квартире?

— Да.

— И что она делала?

Жуков нервно сглотнул.

— Ругалась с кем-то.

— С Дмитрием?

— Нет.

Тишина.

Вольский очень спокойно спросил:

— Тогда с кем?

Жуков посмотрел сначала на него. Потом на меня.

И тихо ответил:

— С полицейским.

Я почувствовал, как кабинет внутри моей головы окончательно загорелся.

— Орловым?

— Не знаю фамилию.

— Опиши.

— Высокий. Короткая стрижка. Куртка тёмная.

Мы снова переглянулись. Вольский медленно достал фотографию сержанта Орлова. Положил перед Жуковым. Тот сразу кивнул.

— Он.

Повисла тяжёлая тишина. Теперь всё стало ещё хуже. Намного хуже. Потому что внезапно полицейский перестал быть случайной странностью в отражении. Он оказался внутри квартиры ещё ДО официального приезда полиции. Я медленно опустился на стул возле стены.

— Да вы издеваетесь…

Вольский молчал. Долго. Очень долго.

А потом вдруг тихо сказал:

— Нет.

— Что “нет”?

— Это всё ещё слишком очевидно.

Я уставился на него.

— Марк, у нас полицейский в квартире с бывшей женой убитого ночью ДО приезда следствия. Куда ещё очевиднее?!

— Вот именно.

Он встал. Начал медленно ходить по палате.

— Слишком красиво складывается.

— Может, потому что это правда?

— Нет.

Он резко повернулся ко мне.

— Артём, запомни одну вещь. Когда в деле внезапно появляется коррумпированный мент — это либо разгадка… либо очень удобная ширма.

Жуков тихо пробормотал:

— Он не выглядел как человек, который пришёл убивать.

— А как кто?

Жуков нахмурился. Долго вспоминал.

Потом тихо сказал:

— Как человек, который чего-то боится.

Глава 5

Обратно в офис мы ехали молча. Дождь снова лупил по лобовому стеклу моей семёрки. Дворники работали с таким звуком, будто по стеклу водили наждачкой. Вольский курил в приоткрытое окно. Я держал руль одной рукой и пытался уложить всё в голове. Безуспешно.

— То есть у нас теперь бывшая жена и мент? — спросил я.

— Возможно.

— “Возможно” скоро станет вашим надгробием.

— Зато честным.

Я тяжело выдохнул.

— Не нравится мне это.

— Что именно?

— Всё.

И это была правда. Дело переставало быть обычным убийством. Точнее оно слишком старательно пыталось казаться обычным. А это всегда плохой знак.

Когда мы поднялись в офис, Вольский сразу направился к компьютеру. Старый системник загудел так, будто внутри проснулся трактор.

— Что вы ищете?

— Полный отчёт по обыску квартиры.

— Мы же уже всё просмотрели.

— Нет.

Он открыл архив файлов.

— Мы просмотрели только то, что полиция посчитала важным, — пауза. — А полиция обычно либо тупая, либо ленивая. Иногда оба варианта сразу.

Я сел рядом. Вольский листал фотографии. Кухня, спальня, ванная. И вдруг остановился.

— Так…

Я наклонился ближе. На фото была спальня убитого. Смятая кровать, шкаф, пол, и маленький розовый кусок ткани возле тумбочки.

— Это что?

Вольский приблизил снимок. Я почувствовал, как внутри стало мерзко. Женские трусы. Очень маленькие. Слишком маленькие.

— Они проверили ДНК? — спросил я.

— Нет.

— Почему?!

— Потому что они принадлежат горничной.

Я медленно повернулся.

— Какой ещё горничной?

Вольский уже открывал новый файл. Фотография девушки. Тайка. Молодая, очень красивая. Слишком уставшие глаза.

ПИМЧАНОК СУРИЯ. ДОМАШНИЙ ПЕРСОНАЛ

— Дмитрий нанял её полгода назад.

— И спал с ней?

— Регулярно.

Я поморщился.

— Классный мужик был.

— О, подожди.

Вольский открыл следующий документ. И тут у меня внутри что-то неприятно сжалось. Потому что рядом с фотографией Пимчанок стояла ещё одна. Девочка. Лет пятнадцать максимум, может меньше. Тёмные волосы, испуганный взгляд.

ЛАЛИЯ СУРИЯ. ДОЧЬ

Повисла тишина. Очень нехорошая. Вольский молча открыл папку “VIDEO”.

— Только не говорите…

— Да.

Он нажал пробел. На экране появилась спальня. Та самая. Дата в углу: за две недели до убийства. Я сразу отвернулся. Не потому что был нежным, а потому что стало физически противно. Вольский через пару секунд выключил видео. В кабинете повисла тишина. Только системник шумел. И дождь за окном.

— Господи… — тихо сказал я.

Вольский ничего не ответил. Он просто сидел и смотрел в монитор. Очень спокойно. Слишком спокойно. И это было хуже всего.

— Он каждый день это снимал? — спросил я.

— Судя по папкам и количеству файлов - да.

Я почувствовал, как внутри начинает закипать злость.

— Так может его вообще правильно убили?

— Не путай эмоции с расследованием.

— Да как тут не путать?!

Вольский медленно повернулся ко мне.

— Потому что как только начинаешь радоваться смерти человека, то перестаёшь искать правду.

Тишина. Я выдохнул. Он был прав. И меня это бесило. Вольский тем временем открыл журнал посещений квартиры.

— Интересно…

— Что?

— Горничная исчезла за день до убийства.

— В смысле?

— Телефон выключен. На работу не выходит. По адресу проживания никого.

Я медленно сел обратно.

— Ну всё.

— Не спеши.

— Да вы издеваетесь?!

— Немного.

Он закурил. Смотрел на фото девочки. Долго.

Потом тихо сказал:

— Вот теперь у нас действительно появляется мотив для убийства.

Я кивнул. Потому что тут мотив был уже не просто понятным. Он был железобетонным.

— Мать узнаёт про дочь. Убивает его.

— Возможно.

— Или сама девочка.

— Тоже возможно, но вероятность меньше.

— Или обе.

— Возможно.

Я закрыл лицо руками.

— Когда-нибудь вы скажете что-то определённое?

— Конечно, — пауза. — Когда расследование закончится.

Я тяжело выдохнул. И тут вдруг заметил кое-что странное. На одном из видео в углу комнаты виднелись часы с датой и временем. 23:32. Я замер и медленно поднял взгляд.

— Марк.

— М?

— Это видео…

— Что?

— Оно снято в ночь убийства.

Тишина. Вольский резко повернулся к монитору. Я перемотал файл назад. Дата: 14 марта, 23:32. А на видео живой Дмитрий Костин. Улыбающийся, разговаривающий с кем-то за кадром. Живой. Хотя, по экспертизе, он уже должен был быть мёртв минимум полтора часа. В кабинете стало очень тихо.

Потом Вольский медленно произнёс:

— Ну вот.

— Что “вот”?!

Он посмотрел на доску с шестью подозреваемыми. И очень спокойно сказал:

— А теперь у нас нет ни одного алиби вообще.

Они приехали примерно через 2 часа. Пимчанок смотрела на фотографию с отражением в зеркале так, будто увидела призрака. Руки дрожали. Лалия сидела рядом неподвижно. Слишком неподвижно. Вольский медленно подвинул фотографию ближе.

— Кто это?

Пимчанок сглотнула.

И тихо ответила:

— Человек… который помогал Дмитрию.

— В чём именно?

Она долго молчала.

Потом прошептала:

— В его грязных делах.

Когда они ушли, в кабинете повисла тяжёлая тишина. Я смотрел на доску. Шесть подозреваемых давно перестали быть просто подозреваемыми. Они начали напоминать людей, которых кто-то специально сталкивает друг с другом. Будто убийца заранее понимал: чем грязнее окажется жертва, тем проще будет потеряться среди мотивов. Вольский стоял у окна. Курил. И молчал.

— Ну? — спросил я.

— Что “ну”?

— Выглядите так, будто уже что-то поняли.

— Нет. — пауза. — И это меня бесит.

Он резко повернулся. Подошёл к доске. Снял фотографию Натальи. Потом фотографию Жукова. Потом Орлова.

— Слишком много людей знали, какой Костин мразь.

— Это плохо?

— Это идеально для убийцы.

Я нахмурился.

— В смысле?

Вольский ткнул сигаретой в фотографии.

— Чем больше у жертвы врагов, тем легче спрятаться среди них.

И тут зазвонил телефон. Старый городской аппарат снова взревел так, будто ему лично не нравилась наша жизнь. Вольский поднял трубку. Слушал секунд двадцать.

Потом очень медленно произнёс:

— Интересно…

Положил трубку. Посмотрел на меня.

— У Костина была мать.

— Поздравляю.

— Не ёрничай. Она только что вернулась в город.

Нина Андреевна Костина жила в старом доме на окраине. Когда мы вошли, она уже ждала нас на кухне. Седая, аккуратная, очень спокойная. Из тех пожилых женщин, рядом с которыми автоматически начинаешь говорить тише. Но глаза у неё были тяжёлые. Очень. Она поставила перед нами чай.

— Спрашивайте.

Вольский сел напротив.

— Когда вы в последний раз видели сына?

— За неделю до смерти.

— Общались хорошо?

Нина Андреевна усмехнулась. Горько.

— Дмитрий не умел “хорошо”.

Я заметил на её руке свежий порез. Тонкий, почти заживший. И Вольский заметил тоже.

— Откуда?

Она спокойно посмотрела на ладонь.

— Банка с огурцами.

— Конечно.

Пауза.

Потом Вольский очень спокойно спросил:

— Вы знали про видео?

И вот тогда она впервые изменилась в лице. Совсем немного. Но достаточно.

— Какие видео?

— Те, которые нашли у вашего сына.

Тишина. Она отвернулась к окну. И тихо сказала:

— Я всегда знала, что он плохо кончит.

У меня внутри что-то неприятно дёрнулось.

— Вы ненавидели его?

Она долго молчала.

А потом ответила:

— Иногда мать - единственный человек, который знает, каким чудовищем вырос её ребёнок.

Когда мы вышли из квартиры, дождь уже почти закончился. Я закурил прямо под подъездом.

— Ну всё, — сказал я. — Теперь ещё и мать.

Вольский молчал. Слишком долго. Потом вдруг сказал:

— Нет.

— Что “нет”?

— Тут что-то не сходится.

— Да у нас вообще ничего не сходится.

Он посмотрел на меня.

— Именно.

Муж Пимчанок появился сам. Поздно ночью. Маленький худой таец в дешёвой куртке. Нервный. Испуганный.

Он вошёл в кабинет и сразу сказал:

— Я хочу сделку.

Вольский даже бровью не повёл.

— Уже интересно.

Мужчина сел. Постоянно оглядывался.

Потом тихо сказал:

— Они врут.

— Кто?

— Пимчанок. И Лалия.

Тишина. Я почувствовал, как внутри снова начинает собираться новый пазл. Очень плохой пазл. Мужчина вытащил из кармана старую папку. Фотографии, документы, медицинские справки. И когда Вольский начал их читать, у него впервые за вечер изменилось лицо. По-настоящему.

— Твою мать… — тихо сказал он.

Я выхватил бумаги и замер. Пимчанок было не двадцать шесть. Сорок три, а Лалие двадцать. Я уставился на фотографию девушки. Та же внешность. Те же детские черты лица. Но дата рождения была настоящей.

— Какого хрена?..

Мужчина нервно потёр руки.

— Болезнь.

— Какая?

— Редкое нарушение работы гипофиза и гормонов роста. Организм почти не развивался нормально. — как заученную фразу без ошибок произнёс он

Я снова посмотрел на Лалию на фотографии. И почувствовал, как внутри всё переворачивается. Потому что теперь вся история выглядела совсем иначе. Совсем.

— Они делали так раньше? — тихо спросил Вольский.

Мужчина кивнул.

— Много раз.

— Сколько?

— Около двадцати.

В кабинете стало тихо. Очень тихо.

Мужчина продолжал:

— Они искали богатых мужчин. Сначала Пимчанок устраивалась работать. Потом начинала отношения. Потом рассказывала историю про долги. Потом появлялась Лалия.

— А видео?

— Настоящие. Но всё добровольно. Они потом шантажировали людей.

Я медленно опустился на стул. В голове будто что-то рухнуло. Потому что вся жалость, весь ужас, вся картина внезапно оказались частью очень грязной схемы. Вольский сидел неподвижно. Потом медленно закрыл папку.

И тихо сказал:

— Вот теперь всё снова меняется.

— Они убили Костина? — спросил я.

Вольский посмотрел на фотографии. Долго. Очень долго.

А потом спокойно ответил:

— Нет, — пауза. — Но теперь у нас ещё больше причин, почему кто-то мог захотеть его убить.

Утром Вольский лично передал материалы в полицию. Признания, документы, записи, историю схемы. Пимчанок и Лалию задержали в тот же день. Когда их выводили из участка, Лалия впервые посмотрела прямо на меня. Без страха, без слёз. Только с холодной усталостью человека, который слишком долго жил чужими ролями. И тогда я вдруг понял одну очень неприятную вещь. Даже сейчас, после всего. Мы всё ещё не знали, кто убил Дмитрия Костина. Казалось, дело наконец начинает складываться. И именно поэтому я сразу понял: сейчас всё опять рухнет.

Вольский сидел за столом, перебирая новые материалы. За последние двое суток дело разрослось настолько, что папки уже не помещались в шкаф. Костин оказался не просто убитым бизнесменом. Он был коллекцией чужой ненависти. Каждый новый человек приносил ещё одну причину, почему его могли убить. И именно это начинало раздражать больше всего. Потому что настоящий убийца всегда где-то внутри этой толпы. Просто стоит чуть тише остальных.

Я допивал кофе, когда в дверь постучали. На пороге стоял мужчина лет сорока пяти. Худой, сутулый. В дешёвом пальто. Из тех людей, которых жизнь долго жевала и выплюнула обратно. Он нервно снял кепку.

— Мне нужен Вольский.

Марк даже головы не поднял.

— Уже нужен. Заходи.

Мужчина вошёл. Осторожно сел. Долго мял кепку в руках.

Потом сказал:

— Я знал Диму.

— Сочувствую, — сухо ответил Вольский.

Мужчина криво усмехнулся.

— Мы вместе учились.

Я насторожился. Потому что такие люди никогда не приходят просто поговорить.

— Имя? — спросил Вольский.

— Сергей Лядов.

Он вытащил из кармана старую фотографию. Школьную. На ней стояли подростки. И среди них — молодой Костин. Улыбающийся, живой. Рядом с ним Лядов. И ещё один парень, которого я сразу узнал по взрослым фотографиям. Андрей Костин. Брат.

— И что вы хотите нам рассказать? — спросил я.

Лядов долго молчал.

Потом тихо сказал:

— Дима был мразью ещё в школе.

Вольский наконец поднял взгляд.

— Продолжай.

— Он ломал людей. Просто потому что ему нравилось, — пауза. — А однажды он уничтожил жизнь одному человеку.

Он вытащил ещё одну папку. Старую. Пожелтевшую. Медицинские документы, фотографии, справки. И, когда я начал читать, внутри снова стало неприятно холодно. Парень по имени Илья Савельев. Одноклассник Костина. В семнадцать лет попытался покончить с собой. Причина: многолетняя травля. В документах мелькали показания учителей, слова психолога, записи о драках. И фамилия Костина встречалась почти везде.

— Савельев выжил? — тихо спросил я.

Лядов покачал головой.

— Нет.

Тишина. Вольский медленно листал бумаги.

Потом спросил:

— И зачем вы принесли это сейчас?

Лядов посмотрел прямо на него.

— Потому что я убил бы Диму сам. Если бы меня кто-то опередил.

Повисла пауза. Очень нехорошая. Я медленно поднял взгляд.

— Что?

Лядов достал сигареты. Руки у него дрожали.

— После школы я двадцать лет мечтал его задушить.

— Где вы были в ночь убийства?

— Дома.

— Свидетели?

— Нет.

— Красиво.

Лядов горько усмехнулся.

— Да знаю.

Но дальше стало хуже. Потому что он достал ещё одну вещь. Нож. Старый складной нож. В пакете.

— Это был мой нож.

У меня внутри что-то щёлкнуло.

— Что?..

— Я подарил его Диме после школы.

Вольский очень медленно взял пакет. Смотрел на нож долго.

Потом тихо спросил:

— Хотите сказать, что убили его этим?

Лядов покачал головой.

— Нет, — пауза. — Но я узнал нож на фотографиях из дела.

В кабинете стало тихо. Слишком тихо. Потому что теперь всё выглядело идеально. Старый друг, ненависть длиной в двадцать лет, орудие убийства, отсутствие алиби.

Вот он. Готовый убийца. Я уже почти чувствовал, как история начинает закрываться. И именно в этот момент зазвонил телефон Вольского. Он взял трубку. Слушал секунд тридцать.

Потом очень медленно произнёс:

— Понял.

Положил трубку и устало потёр лицо.

— Ну?

Он посмотрел сначала на меня. Потом на Лядова.

И тихо сказал:

— У сына железное алиби.

— Что?

— Камеры в букмекерской конторе. Он там всю ночь.

Я моргнул.

Вольский продолжил:

— Брат Костина — тоже. Настоящий звонок шёл через подмену геолокации. Телефон реально был дома.

— Виктория?

— Вылет из города подтверждён. Она действительно уехала раньше.

— Мальцев?

— Машину брал его механик. Есть запись сервиса.

— Наталья?

— Ресторан подтвердил не только оплату. Она весь вечер была на корпоративе под камерами.

— Орлов?

Вольский тяжело выдохнул.

— Работал по другому вызову. Нашли записи с регистратора патруля.

Я почувствовал, как внутри всё медленно проваливается. Потому что внезапно все версии умерли одновременно. Все. Кроме одной. Я медленно повернулся к Лядову. Он сидел неподвижно, смотрел в пол. И выглядел человеком, который уже мысленно надел наручники. Вольский долго молчал.

Потом тихо сказал:

— Вот теперь всё слишком идеально.

Глава 6

Дождь закончился только под утро. Город выглядел так, будто его всю ночь пытались отмыть от чего-то очень грязного и в итоге бросили на середине. Я стоял у окна кабинета и смотрел, как первые маршрутки ползут по мокрым улицам. Вольский не спал вообще. Сидел за столом, курил одну за другой и смотрел на фотографию Лядова.

— Вы же сами сказали, что всё слишком идеально, — произнёс я.

— Сказал.

— Тогда почему он всё ещё главный подозреваемый?

— Потому что иногда идеальные вещи всё-таки настоящие.

Я тяжело выдохнул.

— Ненавижу ваши ответы.

— А я - людей.

Он потянулся за новой сигаретой, но пачка оказалась пустой. Вольский раздражённо смял её и бросил в урну. Не попал. Это был плохой знак. Когда Марк начинал промахиваться - значит, мозг у него уже работает быстрее организма.

— Давайте по порядку, — сказал я. — У нас человек без алиби. Человек, который ненавидел Костина двадцать лет. Человек, чей нож нашли рядом с телом.

— Угу.

— Что тогда не так?

Вольский долго молчал.

Потом тихо ответил:

— Он слишком готов быть виновным.

Я нахмурился.

— В смысле?

— Ты заметил, как он разговаривал?

Я вспомнил Лядова. Сутулого, уставшего, сломанного.

— Ну…

— Он пришёл к нам не оправдываться. — пауза. — Он пришёл сдаваться.

Тишина. Я медленно повернулся. И только сейчас понял: да. Лядов ни разу не пытался убедить нас в своей невиновности. Вообще. Наоборот, будто специально подкладывал под себя улики. Нож, историю с Савельевым, признание ненависти. Всё выглядело так, словно человек очень хотел, чтобы его посчитали убийцей.

— Думаете, покрывает кого-то?

— Возможно.

— Кого?

— Пока не знаю.

Вольский встал. Подошёл к доске. На ней уже почти не осталось свободного места. Красные нитки, фотографии, даты, телефонные распечатки. Всё это напоминало карту безумия. Он долго смотрел на фотографии. Потом вдруг снял одну из них. Нина Андреевна, мать Костина. Я нахмурился.

— Опять она?

— А что мы про неё знаем?

— Ну… она ненавидела сына.

— Этого мало.

— Порез на руке.

— Банка с огурцами.

— И вы ей не поверили.

— Я никому не верю.

Он прикрепил рядом новую бумагу.

ЗАВЕЩАНИЕ

Я удивлённо посмотрел на него.

— Откуда это?

— Нотариус прислал.

— И?

Вольский медленно усмехнулся. Очень нехорошо.

— После смерти Костина почти всё имущество переходит матери.

Я замер.

— Сколько “почти всё”?

— Несколько квартир. Доля в фирме. Счета. — пауза. — Около двухсот миллионов.

У меня внутри неприятно дёрнулось.

— Неплохо для пенсионерки.

— Угу.

— Так может…

— Не спеши.

Он снова закурил. Откуда взялась новая пачка — я даже не заметил.

— Есть проблема.

— Какая?

— Деньги появились в завещании всего три месяца назад.

— И?

— До этого наследником был брат.

Я уставился на него.

— Андрей?

— Да.

— Тогда зачем Костин переписал всё на мать?

Вольский медленно улыбнулся.

— Вот это уже хороший вопрос.

Нотариус оказался нервным мужиком с лицом человека, который каждый день подписывает чужие семейные войны. Он постоянно вытирал лоб платком. Хотя в кабинете было холодно.

— Дмитрий сам пришёл менять документы, — быстро говорил он. — Всё официально.

— Причину объяснил? — спросил Вольский.

— Нет… только сказал, что брату доверять нельзя.

Я почувствовал, как внутри снова начинает собираться новая версия. И одновременно рушиться предыдущая.

— А матери можно?

Нотариус пожал плечами.

— Он сказал дословно: “она хотя бы честно меня ненавидит”.

Мы с Вольским переглянулись. Даже для Костина это звучало мрачно. Когда вышли на улицу, Вольский молчал почти минуту.

Потом тихо произнёс:

— Артём.

— М?

— А ведь брат до сих пор ведёт себя слишком спокойно.

Я задумался. И правда. Андрей почти не интересовался расследованием. Не нервничал, не давил, не пытался выяснить, кого подозревают. Словно смерть брата его вообще не удивила.

— Может, просто устал от него ещё при жизни?

— Может.

Вольский остановился возле машины. Смотрел куда-то мимо меня.