Почини мою мечту

Она рано начала ходить. В восемь месяцев. Такая торопыга. В год уже бегает вовсю. Только и гляди за ней. Все от нее прячу, особенно мелкие вещи. Пока не проверю все полы, одну ее ни на секунду не оставляю.

Помню, Петя с работы вернулся, снял брюки, и из кармана что-то выкатилось. Я так перепугалась. Посадила Сонечку в кроватку и пока не нашла монетку, не успокоилась. Петя уже ругаться стал, что мне показалось. Хотя сам слышал, как монетка упала. Поэтому ты легко меня поймешь, почему ни с кем Сонечку я не оставляю. Даже к своему врачу хожу с ней. Беру игрушки, и Сонечка играет с ними, пока я прохожу осмотр.

У меня нет ни одной фотографии из детства, но мне кажется, Сонечка похожа на меня. Только глазки карие, как у Пети. Веснушек у нее пока нет, но волосики золотистые. Наверное, уже не будут ярче, но мне такие больше нравятся. Ушки тоже Петины. Не придется их стыдиться и прятать.

Сегодня мы идем в детское кафе. Там есть небольшая игровая площадка, и я надеюсь, она ей понравится. Будем отмечать ее день рождения. Жаль, что Сонечка его забудет. Но будут другие дни рождения в ее жизни, и я сделаю все, чтобы их она не забыла. У моей девочки будет самое счастливое детство, самая любящая мама и все самое лучшее. Вот увидишь.

Ксюша перелистнула страницу и приступила к прочтению следующего этапа жизни Сонечки.

Сашка, сегодня Соне исполнилось два года. Она уже разговаривает, и не по одному слову, а целыми предложениями. Выучила стишок и будет рассказывать перед гостями.

Я перестала кормить грудью Сонечку, когда ей было год и два месяца, потому что вернулась к учебе. Забыла тебе написать — я же поступила в институт после школы. В педагогический. Как и планировала, буду учителем начальных классов. Расставаться с Сонечкой было нелегко, но я решила, что смогу совместить заботу о ней с учебой. В этом мне помогала бабушка Пети, Мария Степановна. На период сессии она жила у нас. Сонечка быстро привязалась к ней и со временем перестала плакать, когда я уходила.

Извини, но мне пора. Сонечка просыпается, надо собирать ее на праздник. Уже предвкушаю, как загорятся ее глазки, когда она увидит, что мы для нее приготовили. Как здорово, что сейчас столько возможностей сделать ребенка счастливым! Не то что в моем детстве. Хотя... может, это только мне не повезло. Но не будем о грустном. Сегодня же такой чудесный день!

Следующее письмо Ксюша отделила от предыдущего волнистой линией.

Сашка, вот нам уже и три года. Сонечка пошла в детский сад. Болеет теперь чаще. В садик многие водят сопливых детей, и Соня подхватывает от них. Но надеюсь, скоро иммунитет укрепится и будем болеть меньше.

Кроме учебы в институте, я еще пошла на курсы по вождению. Петя настоял. Он поддерживает мои стремления развивать Сонечку в разных направлениях, и чтобы везде успевать, хочет купить мне машину. Я, конечно, ужасная трусиха, но согласилась. Это действительно удобно и позволит записать Соню на кружки, не привязываясь к близости дома.

Подумываем с Петей о втором ребенке и уже предпринимаем попытки. Нам обоим хочется, чтобы у детей не было большой разницы в возрасте, и они росли вместе. Как он со своей сестрой. В детстве они были дружны, но сейчас она живет в Москве. Зовет Петю к себе, но пока работы там для него нет. Но если честно, мне в Москву не хочется. Это же так далеко.

Ксюша отложила тетрадь, сходила на кухню и открыла посудомоечную машинку. Пока посуда остывала, занялась обедом. На это ушло около часа, после чего она вынула посуду, расставила ее по местам и вернулась к прочтению писем.

Сашка, моей Сонечке уже четыре года. Она все больше напоминает меня. Появились веснушки, совсем чуть-чуть и только на лице, и они ей очень идут. Каждая веснушка на одинаковом расстоянии от другой, будто их кто-то специально нарисовал. Однажды воспитательница в детском саду так и подумала. Я так смеялась. Летом они заметнее, зимой скрываются.

Права я получила, и Петя купил мне машину. Сразу записала Соню в музыкальную школу по классу фортепиано, в бассейн и на развивающие занятия в детский центр. Вожу ее по всему городу. И сама хожу с ней в бассейн. Учимся плавать вместе. Я же так и не освоила эту науку, но никогда не поздно начать.

Продолжаю учиться в институте, и бабушка Пети мне помогает с Соней. Я тоже не остаюсь в долгу и подвожу ее на почту в дни пенсии.

Соня растет очень общительной и любознательной девочкой. Везде, куда бы ни пришла, найдет себе друзей и потом мне о них рассказывает. Такая умничка! Нарадоваться на нее не могу.

Ксюша вдруг взгрустнула и решила позвонить дочери. Ей захотелось услышать ее голос и убедиться, что дочь вечером вернется домой. Она бы и сама за ней съездила, но теперь ее машина была у Пети, и добраться до дачи не на чем.

После нескольких гудков Соня ответила, и Ксюша узнала, что и на даче Сонечка нашла себе друзей. Какие-то соседи приехали с внуками, и она напросилась к ним в гости. Ксюша просила сильно не утомлять чужих людей и попрощалась до вечера. И снова вернулась к письмам.

Сашка, сегодня прошел первый отчетный концерт Сони. Она играла на фортепиано. Соня лучшая среди юных пианистов. Ей всего пять, а она относится к занятиям так, словно от этого зависит чья-то жизнь. Ни одной репетиции не пропускает. Даже с насморком ходит. «Настоящий музыкант должен быть на сцене и готовиться к выступлению в любом состоянии», — сказала она. Ты представляешь, какая ответственная?

Этим она, наверное, пошла в Петю. Он тоже в любом состоянии мчится на работу. Он теперь телеведущий и не хочет подводить ни коллег, ни зрителей, которые его смотрят.

Не скажу, что я безответственная, но мне приходится уважать своих учеников и не ходить к ним, когда не здорова. Ой, я же тебе еще не написала, что окончила институт и теперь работаю учителем начальных классов. А пока училась, подрабатывала репетитором. У Петиных друзей дети собирались в школу, и я их готовила. По-дружески бесплатно, конечно, но для опыта мне пригодилось.

Интересно, а ты выучилась на врача? Хотя на врача учатся долго. Если ты и учишься, то, наверное, еще не окончила. Может быть, мы когда-нибудь встретимся, и я все узнаю. А хочешь ли ты нашей встречи?

Как же давно я тебе не писала, Сашка. Сколько же всего произошло за эти два года. Соне уже семь лет, и мы собираемся идти в первый класс. Она знает все буквы и умеет читать. Я сама ее учила. Но в школе у нее будет другой учитель. А я из школы ушла.

Сейчас занимаюсь репетиторством. Сонечка одно время много болела, и мне пришлось оставить школу. То мы лечили аденоиды, то пальчик на ноге она сломала, то лежали в инфекционке.

Купили дачу. Лето проводим там. Свежий воздух, добротный домик, беседка и фруктовые деревца — что еще надо для отдыха с ребенком? Огород я не держу. Работы и без того хватает. Дачу мы взяли для отдыха, вот я и отдыхаю.

Со вторым ребенком нам пока не везет. Лежала по этому случаю в больнице. Делали небольшую операцию, после которой должно было все восстановиться, но уже третий месяц тест отрицательный. Петя просит не загонять себя этими неудачами в депрессию, ведь у нас есть Соня, и невелика беда, что не получается второй ребенок. Но я все равно переживаю. Сонечка же получилась, почему не получается с другим? Ведь и здоровье я поправила, и у Пети все нормально. Я уже и врача сменила, думала, другой что-то новое скажет. Но он говорит то же самое: «Отпустите мысли о ребенке, и он у вас появится». А как отпустить?

Сонечке о своих неудачах я не говорю. Она девочка впечатлительная и тоже может начать переживать. Она и так спрашивает у нас с Петей, когда мы ей братика или сестричку подарим. А мы пожимаем плечами и, как многие родители в нашем положении, отвечаем: когда аист будет пролетать мимо. Знать бы, где зимует этот аист, я бы его сама за хвост поймала и в наш дом привела. Но, видимо, аисты в нашем регионе не водятся.

Ох, что за времена наступили, Сашка? Если ты медик, тебе, наверное, сейчас несладко. Это что же за зараза такая к нам пожаловала да «короновала» всех? Проклятый ковид! Унес жизнь Петиного дедушки. Долго он лежал на ИВЛ, но так и не выкарабкался.

Бабушка тоже переболела, но смогла победить болезнь. С памятью у нее стало хуже, запахов до сих пор не чувствует, на улице однажды потерялась и не могла сориентироваться, где находится. Хорошо, ей знакомые попались на пути — так они ее домой довели. Недержание появилось, и чудить стала. То нечищеную картошку в суп бросит, то кастрюлю вместо холодильника в шкаф поставит, то зубы кремом для рук почистит. На улицу ее перестали выпускать, готовить запретили. Отправили в деревню к дочери. За ней смотреть надо, а в городе некому. Я хотела помочь с этим: бросить репетиторство или у нас на дому принимать тех детей, которых смогут привозить ко мне, и взять бабушку к себе, но Петя не согласился. Сказал, в деревне ей будет лучше: свежий воздух и заблудиться негде. А мне так неудобно. Бабушка столько для нас сделала, и не помочь ей, когда она нуждается, выслать в деревню как негожую только потому, что мочиться чаще стала, — не по-человечески это как-то. А потом Петя сказал: «Ну что ты так переживаешь, будто ее в дом престарелых отправляют? Она же к дочери едет, там за ней будут ухаживать. Тете Оле все равно заняться нечем, вот и приглядит». Это в деревне-то заняться нечем? Но я не стала спорить. В каком-то плане он прав. Дочь ей все-таки роднее, чем я, и, возможно, с ней бабушке комфортнее.

Работы у Пети стало меньше. Нет, не на телевидении. Он еще, кроме телевидения, работал на корпоративах, и с их запретом стал переживать за кредиты. Мы же дачу и машину тоже в кредит брали, и сумма немаленькая набралась. Из-за этого он совсем дома мало бывает. Но я не жалуюсь. Ковид многих подкосил и в долги загнал, но мы более-менее справляемся.

Сонечка тоже болела, но тест был отрицательный. Но зато в эту пору я узнала, что у нее такая же группа крови, как и у меня, — четвертая. Она с чего-то решила, что это самая выносливая группа, и теперь, когда я намекаю, что она может от чего-нибудь заболеть, она мне твердит, что у нее четвертая группа крови и никакие «заболеть» ей не страшны. Она уже забыла, как часто болела до школы, да и я готова это забыть.

Несмотря на ковид, мы с Петей не оставляем попыток завести второго ребенка. Я постоянно меряю базальную температуру и веду записи в приложении телефона, чтобы знать, какие дни наиболее благоприятны для зачатия. Организм работает как часы, но почему-то дает сбой. Мне кажется, Петя не переживает по этому поводу, он уже смирился. Но я не могу. Ведь даже у меня когда-то был младший брат, пусть недолго, но это делало меня такой счастливой. И я хочу, чтобы у Сони было это счастье. Но не на два года, а на всю жизнь. Разве я многого прошу?

Знаешь, а я ведь слежу за твоей страничкой в ВК и отправила тебе заявку в друзья. Но ты пока не ответила. Хочу написать тебе сообщение, но почему-то не решаюсь. Исчеркала письмами к тебе всю тетрадь, а в интернете боюсь. Вдруг ты меня уже забыла или до сих пор злишься. Глупо, конечно, но ты была такая эмоциональная, так легко взрывалась. Навоображала себе всякую ерунду и даже не дала мне ничего объяснить. Хотя, мне кажется, я и не пыталась что-то объяснять. Твои слова сильно меня задели, и я так скверно себя чувствовала. Я знаю, ты не со зла. Просто так получилось.

Может, у нас есть шанс все вернуть и забыть старые обиды? Как ты думаешь, Сашка? Напиши мне, я очень скучаю.

Записи закончились. Ксюша встала, нашла ручку и пошла на кухню, чтобы продолжить письма к Саше. Здесь еще пахло приготовленным обедом, и желудок жалобно заурчал. Но она решила сначала поделиться с Сашей событиями последних дней, а уже потом пообедать.

Ксюша хотела написать о смерти бабушки, аварии, коме и успехах Сони, но больше всего ей хотелось сообщить Саше о примирении со свекровью. Когда-то, еще в самом первом письме, Ксюша дала клятву, что не напишет об этой женщине больше ни слова, но обстоятельства изменились, и она решила поделиться этими переменами с подругой.

Но только рука вывела на бумаге имя Саши, как раздался звонок в дверь. Ксюша вздрогнула и поспешно закрыла тетрадь. Кто бы там ни пришел, эти записи он видеть не должен. Она отнесла их в укромное место в шкафу и пошла открывать дверь. В глазок она увидела какую-то блондинку в черных очках и растерялась.

— Кто? — спросила она.

— Извините, Ксения Ветрова здесь живет?

Голос показался Ксюше знакомым, но она отринула мысль о том, кто это. Решила, что по-прежнему под впечатлением от своих писем и ей послышалось.

— Кто вы? Зачем она вам?

— Ксюш, ты? Это Саша, открой, пожалуйста.

Эта фраза прозвучала как кодовые слова, и Ксюша быстро провернула замок. А в голове забилась одна и та же мысль: «Не может быть... Не может быть... Не может быть». Но за дверями действительно стояла Сашка.

Глава седьмая

2002 г.

В субботу Ксюша пришла в сквер. Шел дождь, но это ее не остановило. Она стояла под зонтиком возле детской площадки и вглядывалась в лица прохожих. Они спешили куда-то по своим делам и не обращали на нее внимания. Дождь хлестал по земле и забрызгивал колготки Ксюши, но она этого не замечала. Даже если бы она была без зонта, она бы и тогда не чувствовала промозглости и холода. Всем нутром она пребывала в видимом лишь ей мире, где некрепкая фигура отца маячила между деревьями.

Ксюша не была с ним особенно близка, и не сказать, чтобы соскучилась, но без него она ощущала пустоту и отчаяние. Целую неделю никто не уходил ранним утром на работу, никто не возвращался вечером, и некого было ждать. Отец дарил ей какую-то надежду и чувство защищенности, хотя сам был жалким и смиренным.

С матерью Ксюша старалась не пересекаться и, если такое случалось, торопилась поскорее спрятаться от нее и не нарваться на грубость. Порой, чтобы этого избежать, Ксюша оставалась без завтрака, обеда или ужина — в зависимости от времени суток, — потому что мать сидела на кухне и вливала в себя прозрачную горькую (о чем Ксюша догадывалась по выражению ее лица) жидкость. При этом мать что-то бормотала и даже срывалась на выкрики, будто отстаивая перед кем-то свою позицию. Но кроме нее никого на кухне не было.

В другое время мать смотрела в зале телевизор, спала или вообще куда-то уходила. Это были безопасные моменты, и Ксюша использовала их, чтобы поесть или сходить в туалет.

На третий день после ухода отца Ксюша шла из ванной и застала мать на кухне в слезах. Та лежала на согнутых руках прямо на столе, а ее рыжие волосы рассыпались по плечам и будто обняли, желая утешить. Она выла, словно сирена, которую Ксюша слышала в старых военных фильмах при угрозе бомбардировки. Девочка замерла в проходе между кухней и залом и оторопела. «Из-за папы. Она все-таки его любит и жалеет, что он ушел».

Ксюша поспешила в свою комнату и взялась за тетрадь. После учебного года остались чистые листы, и она решила использовать их для написания нового рассказа. В голове наслаивалась одна фантазия на другую, и Ксюша торопилась облечь их в слова. Она писала, как родители поругались, как отец ушел из дома и как мама страдала без него, не осмеливаясь позвать назад. В сознании матери все перевернулось, когда она поняла, что, несмотря на все размолвки и недостатки отца, любит его и жить без него не может. Но он не приходил, и мама думала, что он ее разлюбил и не вернется. И чтобы утешить мать, Ксюша сказала ей, что встретится с ним в субботу, и, если мама хочет, Ксюша уговорит его вернуться. Мать впервые за многие годы бросилась к дочери в объятья и взмолилась, чтобы та привела отца назад. Пусть даже силой. Но сила не потребовалась. Отец обрадовался, что мама зовет его обратно и с радостью побежал с Ксюшей домой. Родители долго обнимались и целовались, и в семье наступил мир и покой.

Ксюша улыбнулась и отложила ручку. Такой конец истории ей нравился. Вот бы все так и было! И она с еще большим нетерпением ждала выходных, чтобы осуществить свои мечты.

Но отец в субботу не пришел. Ксюша успокоила себя тем, что шел дождь, и он удержал отца от встречи. Он наверняка решил, что Ксюша не пойдет в такую погоду в сквер, и отложил свидание на другой день. И она вернулась на то же место в воскресенье. Матери сказала, что идет за хлебом, но услышала ли та ее, Ксюше было неважно. Дождя не было, но теплее не стало. По небу так же гуляли тучки, подгоняемые ветром, и от земли поднимался сырой, с примесью гнили запах.

За хлебом она действительно сходила, а потом почти весь его скормила голубям в парке, пока ждала отца. Но он так и не появился. Ей было грустно, но она не теряла надежду. Она приходила в сквер каждый день и под предлогом прикорма птиц продолжала ждать его. Приносила голубям то семечки, то пшено и забавлялась их воркованием и поспешностью, с которой они клевали зерно. На некоторое время она забывала о печали, но, когда корм заканчивался, Ксюша возвращалась в реальность: ее ожидания оказывались тщетными.

Однажды мать зашла в комнату Ксюши и заговорила с ней впервые после ухода отца. Ксюша в это время сидела на подоконнике и смотрела на сумеречный город, железную дорогу, по которой стучали поезда. Все, что происходило за окном, не имело к ней никакого отношения, и, если она вдруг исчезнет, поезда все так же будут стучать по рельсам, машины куда-то спешить, а люди думать о ком угодно, но только не о ней.

— Мы уезжаем.

— Куда? — вздрогнула Ксюша то ли от звука своего голоса, который давно не слышала, то ли от перемен, которые приготовила ей жизнь.

— В другой город. Я там родилась.

— Зачем?

— Я уволилась. И жить нам скоро будет негде.

— А как же папа?

— Что папа?

— Он поедет с нами?

Мать глубоко вздохнула и потухшим взглядом обвела комнату.

— Нет. Мы поедем вдвоем.

— Я не поеду! — неожиданно сорвалась Ксюша. — Без папы не поеду. Он будет ждать меня в сквере.

— Никто тебя ждать не будет! Твой отец упал с крана и разбился в лепешку. Он умер! — И, словно почувствовав вину, что не взяла дочь на похороны, добавила: — Его хоронили в закрытом гробу. Смысла тебя брать с собой не было. Поняла? — Голос матери задрожал, и она выбежала из комнаты.

Ксюша замерла, будто ее резко заморозили, и пошевелиться — значило рассыпаться на мелкие кусочки. Внутренности скрутило в один большой ком, и дышать стало тяжело. Она судорожно сглотнула слюну, словно хотела протолкнуть ею тот самый ком. И лишь в голове пульсировала кровь и стучала по вискам, отбивая одни и те же слова: «Это неправда! Неправда! Неправда!»

Она метнула взгляд к столу и зафиксировала его на тетради. В ней оставались неисписанные листы, и они как маяк в безлунную ночь были призваны спасти ее от надвигающегося помешательства. Отец не ушел, не умер, он жив и обязательно вернется.

***

Канск встретил их ярким солнцем и трусливыми облаками, разбежавшимися по краям неба. Город словно радовался встрече с ними и гостеприимно озарял их путь. Он не мог похвастаться огромной территорией и множеством высоких домов, но Ксюша увидела широкую реку, мост через нее, по которому они проезжали, и загадала желание жить неподалеку, чтобы бегать к реке и любоваться ее водной гладью. Она принялась считать, чтобы знать, сколько в цифрах займет расстояние от моста до дома, где они будут жить. На светофорах она останавливалась, а когда машина трогалась с места, продолжала. Счет прекратился, когда мать сказала: «Все, мы приехали». На воображаемом счетчике «показывало» пятьдесят шесть. «Как близко! У меня больше нет поездов, но, может быть, я буду наблюдать за большими кораблями?» — подумала Ксюша, выходя из машины.

Их довез до Канска папин друг Степан, который, как поняла Ксюша из разговора между ним и мамой, был на похоронах отца и вызвался помочь им с переездом. Он сам был из Канска и с грустью сообщил Ксюше, что именно он познакомил ее отца с матерью. Отец приезжал к нему на день рождения из Красноярска и встретил среди прочих гостей мать Ксюши, сразу влюбился и вернулся домой через два дня вместе с ней.

— Вот это любовь, Ксюша, — вздохнув, заключил Степа. — Настоящий мужик долго думать не будет. Если женщина ему нравится, он сразу…

— Степа, прекрати, — перебила его мать. — Она еще ребенок, не надо ей чепухой голову забивать.

Когда они вышли из машины, мать попросила Степу помочь им с вещами. Около квартиры на третьем этаже мать остановилась и вынула из сумочки ключи. Повертела их неуверенно в руках, а потом приложила к замку. Медленно вставила и так же медленно провернула. Затем выдохнула и тихо пробормотала: «Подошли». Войдя в узкую прихожую, ограниченную с правой стороны шкафом, и пропустив остальных, она стала благодарить Степу за помощь и просила его уйти. Они с дочерью с дороги устали, им надо разобрать вещи и отдохнуть.

— Даже чаем не угостишь?

— Степ, езжай домой. Чаем тебя жена напоит, — забирая у него сумку с вещами, сказала мать.

Они смерили друг друга взглядами, природу которых Ксюша еще не понимала, но почувствовала, что в спертом воздухе повеяло чем-то отравляющим, от чего начинало тошнить.

— Понял. Но ты, если че, звони. Домашний ты помнишь. Может, починить, подкрутить чего надо будет.

— Позвоню. Иди.

И Степа ушел. Ксюше сразу стало легче дышать, будто в прихожую запустили воздух.

— Бери сумки и неси их в зал. Он там.

Ксюша подхватила два небольших пакета и понесла, куда указала мать. Полы под ее ногами заскрипели и чуточку прогнулись, и она испугалась, как бы не провалиться к соседям. Но, обернувшись, обнаружила, что вмятин на полу не осталось.

За арочным проемом оказались две комнаты: зал и кухня. Воздух в них был тяжелым и затхлым, и мать бросилась открывать все окна. Ксюша же замерла на месте и принялась осматриваться по сторонам. Старенькая мебель с перекошенными дверцами, а в одном месте и вовсе без дверцы (от нее остались только ржавые шарниры), как на последнем издыхании замерла вдоль стены. На столешнице громоздились жестяные баночки — вскрытые и закупоренные — не оставляя свободного места. Плита покрылась толстым слоем пригоревшего жира, а пожелтевший холодильник с распахнутой настежь дверью был пуст, как ее желудок.

В зале на полу лежал цветастый ковер, глушивший шаги. К одной стене жались диван на толстых ножках и стол с опорой из книжной стопки, к другой — старый сервант. В стеклянном шкафу зияла пустота, а соседняя полка была забита клубками ниток, спицами, коробочками и газетами, сваленными вперемешку. Мать замерла перед пустым шкафом и выдохнула:

— Вот, сволочи, вынесли весь хрусталь.

Она замолчала и замерла, словно прислушиваясь к ответу. Ксюша тоже не шевелилась, боясь нарушить тишину.

— Это будет моя комната, — сказала мать. — Когда устроюсь на работу, обновлю здесь обои, потолки, пол. А пока выметем паутину и постираем шторы. Пошли, покажу твою комнату.

Ксюша шагнула в соседнюю дверь. Комната поменьше. Ковер не только на полу, но и на стене у кровати — голоса здесь глохли, звучали коротко и обрывисто. Матрас твердый, с ложбинкой посередине. Напротив — светлый шкаф с раздвижными дверцами; на одной — зеркало в полный рост, сколотое сверху, и от скола в разные стороны, точно дороги на карте, разбегались трещины. У окна — письменный стол с выдвижными ящиками и стул с изогнутой спинкой. Ксюша провела ладонью по столешнице. Кто-то до нее уже сидел здесь и написал ручкой несколько слов — надпись пытались оттереть, но безуспешно. Ксюша склонилась и прочла: «Светик-семицветик».

— Это была моя комната и мой стол. И да, это писала я, — сказала мать, заметив движения Ксюши. — Отец меня отругал за небрежное отношение к столу и приказал оттереть. Он был строгим и трепетно относился к любой покупке. Особенно к той, которая сделана на его деньги. А так как я еще не зарабатывала, то и портить мебель не имела права.

На краешке стола с левой стороны понуро опустила голову настольная лампа с металлическим плафоном. Она словно грустила, что давно не используется. Ксюша нажала на кнопку на подставке и загорелся желтый свет. Неяркий, но как дополнительный источник освещения в вечернее время вполне подходящий.