Однажды ты прочтёшь эту книгу

Нина Кузнецова

Однажды ты прочтёшь эту книгу

Посвящение.

Эта книга – разобранный по полкам архив одной души после бури. Это мой искренний и безоглядный разговор с теми, кто был рядом, когда рушился мой мир.

Посвящается.

Моим сыновьям, Глебу и Илье, главным и самым беззащитным свидетелям. Вы видели меня сломленной, несправедливой, уходящей в работу. Мне стыдно за те дни, когда моя боль заслоняла вашу потребность в ласке. Я пишу, чтобы вы однажды, прочтя это, смогли понять ту женщину, которая была вашей мамой тогда, и простить её. Я прошла этот путь, в том числе, ради вас.

Моему бывшему мужу. Сегодня, с неожиданным покоем в сердце, я говорю тебе «спасибо». За восемь лет, за любовь, которая была, и за боль твоего ухода, которая стала алхимией моей трансформации. Ты не слышал меня, а я – не умела говорить. Эта книга – моя последняя и самая честная попытка коммуникации, уже не для диалога, а для моего освобождения. И я благодарна за этот урок.

Свекровь. Ей тоже посвящаю. Ирина Вадимовна, Вы с самого начала меня невзлюбили. Вы сами прошли через унижение, абьюз, побои, страх и боль. Я нуждалась в Вашей поддержке. Мне хотелось, чтобы Вы меня хотя бы сейчас приняли, хотя бы чуточку проявили сострадания. Вы же, еще больше меня возненавидели, ополчились против меня и сделали всё, чтобы добить «нашу семью». Мне странно и не понятно Ваше поведение, но я и Вам благодарна! Лицемерие, в котором я находилась в обществе вашей семьи, наконец -то нет в моей жизни! И это прекрасно.

Люба. Детка, ты молодец! Так держать! Ты открыла мне глаза на то, что я выбрала не того человека. Человека, который за «юбку» готов разрушить все, что создавал; лишить детей «нормальной полноценной семьи», унизить и растоптать чувства человека- которому говорил когда-то – люблю))). Спасибо тебе! И жди бумеранг! Если он еще не вернулся, то просто ты его далеко зашвырнула. Он уже в пути, и скоро вернётся.

И, наконец, тебе, дорогая читательница, которая, быть может, листает эти строки с узнаванием в сердце. Эта книга – не для жалости. Это приглашение пройти рядом со мной весь путь: через ад покинутости, гнева и отчаяния – к тихому свету самопонимания. Чтобы сгореть в этом огне и возродиться. Новой. Сильной. Способной жить, а не существовать. Если ты здесь – значит, нам есть что сказать друг другу. Держись. Мы выберемся. Имена в этой истории не изменены. Потому что это – правда.

Здесь не будет инструкций по спасению, потому что у каждого – своё море и свои бури. Но здесь будут страницы, пропитанные тем же туманом, в котором, возможно, блуждаешь сейчас ты. Я пишу, чтобы один раз выговорить всё, что годами отравляло мои мысли: тот дикий хаос, где депрессия – это когда ты одновременно плачешь и смеёшься, ненавидишь и любишь, молишь о конце и цепляешься за жизнь изо всех сил. Миллион вопросов без ответов, где ты – и обвинитель, и подсудимый, и жертва, и палач в одном лице.

Может быть, здесь ты найдёшь строки, которые звучат как эхо твоего внутреннего голоса. Может быть, увидишь в моих ошибках знак, куда тебе не стоит сворачивать. А может, просто поймёшь, что ты не один в этой странной, пугающей раздвоенности.

Закрыв эту книгу, я надеюсь наконец закрыть и ту тяжёлую главу своей жизни. А тебе, держащему её в руках, я желаю найти в ней не мою историю, а отблеск своей собственной силы, которая, поверь, в тебе уже есть. Ты просто забыл, как она выглядит.Я часто слышала: «Никому нет до тебя дела». И это одновременно и отрезвляет, и убивает последнюю надежду на участие. Возможно, мир и правда стал чёрствым. Но эта книга – мой тихий бунт против этого равнодушия. Это моя попытка сказать тебе: «Я была там. Я знаю, как там одиноко. И я – с тобой».

Вступление.

Эта книга – не просто история. Это библиотека одного сердца, собранная по полкам лет. В ней, как в залах великого и вечного архива, смешались все жанры. Страницы, пахнущие романом первой встречи, соседствуют здесь с кровавыми чернилами триллера утраты. Сухие строки будней переплетаются с острым сюжетом драмы, а в уголках, словно на полях, притаились короткие, светлые заметки-комедии.

Мы все – авторы таких книг. Мир устлан ими, а сюжеты, увы, вечно повторяются: те же взлёты, те же падения, знакомый до боли вкус радости и горьковатый привкус разочарования. Мы читаем друг в друге одни и те же главы, только написанные разными почерками.

Перед вами – мой том. Вернее, его черновик, ещё пахнущий болью и живыми чернилами.

Моя рукопись – это исповедь, растянутая во времени. Дневник, обращённый к самой себе и к вам, моим детям. Это не попытка оправдаться, а попытка исцелиться – вывести на бумагу тёмные воды, чтобы они, наконец, устоялись и стали прозрачными. Иногда, чтобы исцелиться, нужно стать своим же самым внимательным читателем и безжалостным редактором. Пусть это будет моей арт-терапией, последним заговором против прошлого, после которого наступит тишина. А может, – покой.

2019

11.08.2019

Тридцать. Рубеж, который заставляет оглянуться на пройденный путь и с тихим трепетом задуматься о дороге, что впереди. Казалось бы, всё есть: я любима, я люблю. Два сына, тёплый дом, машина у подъезда, дело, от которого загораются глаза. Я – счастливая женщина. Я счастлива, и это не просто слово, а состояние, которое я ношу в себе каждый день, как драгоценный талисман. Мне хочется быть для них, для моих троих мужчин, ещё лучше, ещё светлее. Я рисовала в воображении будущие дни рождения и восьмые марта, усыпанные букетами от них. Моя жизнь казалась мне прекрасной, выстроенной, настоящей.

Сентябрь 2019.

Дни текли плавно и слаженно, как вода в тихой реке. Наши с Антоном миры гармонично пересекались: он – в своём бизнесе, я – в студии праздников, которую наконец обустроила так, как мечтала. Костюмы, реквизит, пространство для творчества – всё под одной крышей. Я решила вырасти из роли ремесленника в руководителя: дала объявление, стала искать учеников-аниматоров. В дверь постучались первые отклики – молодые, загоревшиеся глаза, полные энтузиазма.

Октябрь 2019.

Традиционный Хэллоуин стал для меня экзаменом и праздником одновременно. Проверка для новеньких: Зухра, Люба, Саша… Люба с её неистовой энергией и самодельным костюмом Харли Квин сразу взяла эту роль. И не прогадала. Праздник удался на славу: детский смех, восторг, моя гордость за команду. А вечер венчало бесподобное огненное шоу Антона – моего личного супергероя. Мы строили планы, мечтали возродить школу поинга, чтобы передать кому-то наше общее увлечение. Казалось, эта осень – лишь начало нового, ещё более яркого витка.

Но что-то после того Хэллоуина изменилось в воздухе. Я стала замечать, что Антон часто смотрит какой-то мультсериал в духе комиксов – про Человека-Паука и… Харли Квин. Он всегда обожал этого персонажа. Именно с Человека-Паука когда-то началась его аниматорская карьера. Он вжился в эту роль так, что верили не только дети – верил он сам. А я? Я всегда верила в его героизм. Быть может, слишком безоговорочно.

Ноябрь 2019

Поездка на море с детьми ворвалась в нашу жизнь глотком солёного ветра и беззаботности. А после – не серые будни, а слаженный танец двоих, где каждый сам себе хореограф. Отвели детей в сад – и тут же могли свернуть в парк, побродить по шуршащим аллеям, держась за руки. Потом – он на производство, я – по делам, но всегда с возможностью заскочить к нему на обед с круассаном и чашкой горячего чая.

Антон не скупился на слова. Каждое утро моя телефонная свеча загоралась от его сообщения: «Я люблю тебя». Я, всегда более сдержанная в выражении чувств, улыбалась, отвечала, но где-то внутри считала, что такая постоянная вербальная нежность – немного избыточна. Хотя… было приятно. Очень.

2020

Январь 2020.

Говорят, тело не лжёт.

Когда муж перестаёт любить жену- она начинает болеть. Сначала – тихо, изнутри. До развода оставался год. Именно тогда со мной случилось первое странное и тяжёлое заболевание, потребовавшее курса горячих уколов в вену. А потом, когда Антон уже мысленно собирал чемоданы (я об этом ещё не догадывалась), моё тело взбунтовалось открыто и громко.

За три дня развился абсцесс. Температура, дикая слабость. Мне, как никогда, нужны были его руки, его присутствие, тихое «я здесь». Но его не было. Он катался на сноуборде, был в клубах, в вечных «командировках» – теперь-то я понимаю, с кем. Врач на УЗИ успокоил: «Всё чисто». Но антибиотики не брали, жар не спадал. На четвёртый день хирург сказал: «Резать». Антон поехал со мной. Держал за руку. Его ладонь была физически тёплой, но я чувствовала ледяную пустоту, исходящую от него. Он был за тысячи километров от этой больничной палаты.

От наркоза я приходила с ощущением, что побывала на том свете. Всё плыло, гудело, во рту – жгучая пустыня. За всё время в больнице он зашёл один раз. Принёс контейнер с едой, постоял у кровати пять минут и исчез. Телефон молчал.

Одиночество в такие минуты – не просто чувство. Это физическая боль, острее послеоперационной. Я лежала и думала: он просто ещё обижен после нашей ссоры. Он остынет, вернётся.

Хуже было дома.

Едва я переступила порог, ещё не восстановившись, со швами и слабостью, он объявил о «срочной командировке» в Москву. Оставил меня одну с двумя малышами – трёхлетним Илюшей и пятилетним Глебом.

А вернувшись, выстрелил в упор: «Я ухожу. Всё кончено. Ты была плохой хозяйкой, недолюбила, недодала».

Знакомый набор оправданий, который слабые мужчины используют как щит, чтобы прикрыть собственное предательство, трусость и жажду новой забавы.

По приезду из командировки сказал «Я ухожу от тебя, я тебя больше не люблю! Ты была плохой хозяйкой, не до кормила, не до любила», и бла-бла-бла, что там мужики -дегенераты любят говорить про своих «непутевых жён», чтобы оправдать свою безответственность, уродство и слабость между ног.

Февраль 2020.

Мир рухнул, и в хаосе я хваталась за любую соломинку. Упаковала чемоданы и поехала с детьми в Сочи. Нужна была смена обстановки. Всю поездку надеялась: вот он позвонит, вот скажет, что скучает, вот купит билеты к нам. Вместо этого дети по очереди слегли с температурой. Его ответ на сообщения был краток: «Лечи. Справляйся». И я справлялась. Днём – супермама, ночью – тихо плакала в подушку, пока они спали.

А по возвращении домой меня встретил не просто пустой дом. Его встретило ощущение чужих. Воздух был другим. «Это мы с девчонками катались на ватрушках», – бросил он, когда я, сжимая в пальцах этот волос, потребовала объяснений. «С какими девчонками?!» «Ну, Вика прилетела из Австрии…»

Всё встало на свои места. Пока его дети болели у моря, он катался на ватрушках с «девчонкой» из Австрии. В нашем доме.

Терпеть, молчать, притворяться больше не было сил. Я позвонила подруге-психологу, Алсу. Голос срывался на шёпот от слёз и ярости. «Пиши, – сказала она твёрдо. – Пиши обо всём. Выливай каждую боль, каждую обиду, каждую предательскую деталь на бумагу. Это твоё лекарство.»

И я взяла ручку. Первая строчка стала спасательным кругом, брошенным в бушующее мою моей личной катастрофы. Так началась эта исповедь

25.02.2020

Жизненных сил – десять процентов. Не больше. И те – лишь потому, что сегодня я набралась смелости и позвонила Алсу. Она первая, кто услышал правду: «У нас в семье всё плохо». До этого я неделями молчала, как скала. Улыбалась на мероприятиях, говорила о работе, кивала. Играла роль счастливой женщины, пока внутри всё медленно умирало.

Раньше в груди стоял чёрный, плотный ком. Теперь его нет, но его место заняло что-то другое – всеобъемлющее, леденящее напряжение. Всё тело – будто натянутая струна, готовая лопнуть. Чувствую постоянную внутреннюю дрожь, хотя снаружи я совершенно неподвижна.

Антон сообщил, что снял квартиру. Я кивнула. Я к этому готова. Вернее, мой разум готов. Мы сейчас – как два вампира, высасывающие последние соки друг из друга. Во мне нет энергии. В нём, говорит, её тоже нет, хотя я сомневаюсь. Он просто прячет свою за сигаретами, бокалами и бесконечными часами в офисе. (Теперь-то я знаю, в чём был его настоящий источник сил. В той, другой.)Утром голова была пуста и тиха, будто мозг, перегруженный болью, наконец отключился. Но тишина не продлилась долго. Теперь он проснулся и начал свою работу – бесконечное, изматывающее пережёвывание одних и тех же мыслей. Этот внутренний диалог – самое страшное мучение. Спор с собой, из которого нет выхода.

Я всегда верила ему. Антон – умный, надёжный, решительный. Он знает, чего хочет. Я поддерживала его во всём: в начинаниях, в сомнениях, в победах. И сейчас, сквозь разрывающую душу боль, я пытаюсь сделать то же самое – принять его решение. Согласиться. Потому что он всегда «прав».

А на самом деле… На самом деле я не хочу его отпускать. Во мне кричит не разум, а животный, примитивный страх. Страх остаться одной. Страх, что он найдёт другую – моложе, веселее, лучше. Ревность пожирает меня изнутри, тихая, ядовитая, беспощадная. Я мастерски её скрываю, но она всегда со мной. Я ревновала его всегда – к работе, к друзьям, к миру. Просто никогда в этом не признавалась. Никому. И даже себе.

Я вообще редко бываю искренней. За годы научилась так искусно врать, что иногда и сама верю своей легенде. Мне кажется, люди чувствуют эту фальшь, эту стену. Они не воспринимают меня по-настоящему. А как они могут? Я и сама не знаю, какая я настоящая.

Я создала себе образ: неприступная, сильная, собранная. Девочка, которую ничего не берёт. Поселилась в этой броне, как в скорлупе, и теперь не могу выбраться. Не могу расслабиться – ни в разговоре, ни в танце, ни в объятиях. Я – сжатая пружина, комок нервов, который только впитывает боль и напряжение, но не может ничего отдать. Вот и парадокс: казалось, я столько всего в себя вобрала – любовь, заботу, жизнь. А на поверку оказалась пустой, выжженной внутри.

Страх перед мальчишками поселился во мне с первых дней сознательной жизни. Я не помню, откуда он взялся – будто родилась с ним. В садике, когда меня попытались усадить за столик с мальчиками, меня охватила такая паника, что я закричала, захлебнулась слезами, забилась в истерике. Воспитатели сдались – я осталась в своём углу, среди кукол и тишины.

По натуре я всегда была одиночкой. Мне не нужно было много людей вокруг, мне хватало своего внутреннего мира. Хотя семья наша была большой – родители, три сестры и я – но я умела находить пустоты, куда можно было спрятаться. Со временем у меня появилась своя комната, самая большая в доме. Старшая сестра уже жила отдельно, средняя пропадала на учёбе, и это пространство стало моим святилищем. Моим раем. Там я выстраивала свой микрокосмос: книги, рисунки, тишина. Иногда в тишине рождалась тоска – хотелось близкого человека, подруги, которая поймёт без слов. Но впустить кого-то за порог, в свой уютный мирок, я так и не решалась. Это было моё, только моё.

Мальчики… Они будто не замечали меня. Взгляды, улыбки, дружеские подтрунивания – всё это доставалось моим подругам. А я оставалась невидимкой. И от этого в груди росло холодное, липкое чувство: со мной что-то не так. Я будто была не той, кого стоит замечать.

В средней школе пришло настоящее испытание – травля. Класс будто сговорился против меня. То портфель исчезнет, то в учебнике найдёшь гадкую записку, то шепот за спиной, полный яда. Было больно, горько и непонятно: за что? Подруги, казавшиеся верными, в трудную минуту отворачивались или, что хуже, присоединялись к общему хору. Наш класс никогда не был дружным, но такая жестокость была будто сконцентрирована именно на мне.

Тогда я приняла решение – железное и бесповоротное. Одна – значит безопасно. Одна – значит самодостаточно. Никаких душевных порывов, никаких откровений. Я надела маску безразличия и ушла в себя. И странно – стало легче. Я просто игнорировала их, этих чужих, незнакомых людей в школьной форме. Ушла в учёбу, стала активисткой, многие обидчики после девятого класса исчезли из моего поля зрения. Я стала одной из лучших учениц. А всю боль, обиды, слёзы – я консервировала. Запечатывала в глубине души, как в склепе. Чтобы выжить.

Был у меня один побег – дневник. Синяя тетрадка, где я могла быть собой: честной, ранимой, запутанной. Туда я выливала всё, что копилось за день. Это была моя тайная исповедь. До того дня, когда сёстры нашли её. Где-то в пятом или шестом классе. Они прочитали мои сокровенные, десятилетние мысли вслух и смеялись – звонко, беспечно. Для них это были смешные детские бредни. Для меня – предательство и крах всего мира.

Помню, как побежала тогда в огород. Была ранняя весна, снег ещё лежал ноздреватыми островками. Я скинула тапочки и побежала босиком по ледяной крупе, не чувствуя холода. Села на мёрзлую землю, обняла колени и плакала. От стыда, от беспомощности, от ненависти к себе и ко всем. В тех самых строчках, над которыми смеялись, я писала, что хочу заболеть и умереть. Сейчас это кажется смешным и наивным. А тогда это была вся моя боль, выплеснутая на бумагу впервые и так грубо растоптанная. С того дня я твёрдо решила: сердце может чувствовать, но доверять никому нельзя. Никогда. Я прислушивалась к его тихому голосу, когда нужно было принять решение, но двери своей души закрыла на тяжёлый замок. Плохие люди будто перестали цепляться – отскакивали, не находя щелей. Я выковала себе невидимую, но прочную броню. И, наверное, именно поэтому мне так трудно открыться. Даже ему. Антону. Когда-то в школе, после очередной гадости, я подходила к родителям. Но они лишь разводили руками: «Разберись сама, это твои проблемы». С тех пор я и взяла на себя эту ношу – разбираться со всем самой. Никаких просьб о помощи. Никаких искренних разговоров.

И с Антоном… Я редко рассказывала ему о том, что болит. Боялась, что не поймёт. Что посмеётся. Что осудит. Получается, я не доверяла ему? Не доверяла даже тому, кого называла любимым. Моя крепость была слишком хорошо построена. Даже для него.

Февраль 2020

Каша. Сплошная каша в голове, липкая и беспорядочная. Если нет порядка в доме, если вещи валятся с полок, а в студии царит творческий – нет, не творческий, а обыкновенный – хаос, если даже собственные мысли путаются и рвутся, как старые нитки… то о каком порядке может идти речь в семье? В отношениях? Я откладываю наведение гармонии на завтра, а сегодня лишь добавляю ещё одну ненужную вещицу, ещё одну крупицу в этот хлам. Зачем? Я захламила не только шкафы – я захламила свою душу. Молчанием. Терпением. Улыбками, когда внутри крик.

Нельзя держать всё в себе. Надо говорить. Или хотя бы выплескивать это на бумагу, пока чернила не высохли, а сердце не разорвалось от тяжести. Освобождаюсь! Выбрасываю этот груз прочь – старые обиды, старые иллюзии, старую кожу, в которой мне стало тесно.

Мысли скачут, как кролики, не давая ухватиться ни за одну.

Вдруг вспомнила: я никогда не любила обниматься. Эта странная светская традиция – встретил, обнял. С любимым – да, это иное. Это дыхание. Но с другими? Всегда чувствовала невидимый щит, отторжение, нежелание пускать кого-либо в священные границы своего пространства. А может, зря? Говорят, объятия – это обмен энергией. Но для этого они должны быть искренними. Или… или это и есть те самые границы, которые я так яростно, так одиноко охраняла?

26 февраля 2020

Не могу спать. Антон лежит рядом, его дыхание ровное и безмятежное. А меня душит. Буквально. Как будто на груди лежит тяжёлый, чёрный, шершавый камень. Он тянет меня вниз, в сырую темноту, давит так, что слышен хруст собственной души.

Илюша ещё болеет. Температурит. А днём было вот что. Он знал, что ребёнок нездоров. И оставил нас намеренно. Потом сказал, сквозь зубы: «Специально пытаюсь вывести тебя из себя». Зачем? Ему нужно, чтобы я его возненавидела? Или ему просто… наплевать? Тупо, по-бытовому, наплевать на меня и на больного сына?

Неужели здоровые дети – чтобы гулять и играть, а больные – обуза? Боже, какой бред. Каша в башке снова закипает, пузырится ядовитой пеной.

Как я буду жить без него – не знаю. Не думала. Пока кажется, что умру. Но ведь жить надо. Я не первая, не последняя, и от этой банальности становится втрое больнее и обидно. Я готова разбираться. Я готова кричать, плакать, искать причины, идти на перемирие! А он – нет. Ему проще. Ушёл – и всё. Семья – это ведь двое. Когда в крепкую семью приходит беда, там не тычут пальцем: «Это из-за тебя!» Там говорят: «Я с тобой». Выходит, семьи у нас и не было. Никогда не было. Одна декорация, которую я так тщательно выстраивала.

Похоже, самооценка моя и вправду где-то в подвале, раз я так вязну в этой трясине отчаяния… Он всё-таки приехал позже. Не оставил одного с больным ребёнком. Маленькая капля яда в море яда. Она не спасает, она лишь подчёркивает горечь всего остального.

Три часа ночи. Я сижу в тишине, разбитой только хриплым дыханием спящего сына за стеной, и реву. Бесшумно, чтобы не разбудить того, кто лежит рядом. Не знаю, что ещё вытащить из потемков подсознания. Не понимаю, что происходит, что делать, как изменить эту ломкую реальность. Страшно. Боюсь, что автопилот, на котором я живу последние недели, вот-вот откажет, и я окончательно сойду с ума.

27.02.2020

Тишина. Она густая, как сироп, и я пью её маленькими глотками, смешивая с травяным чаем и успокоительным. Музыка для релаксации фоном, а в голове – одна мысль: выбросить. Выбросить всё. Старые ткани, ненужные статуэтки, битую посуду. Весь этот хлам прошлой жизни. Я перебила всю старую стеклянную посуду – звонко, яростно, – и заменила её новой. Пустой и без памяти.

Вчера вечером накатило дикое, щемящее желание – завести собаку. Потому что собака не предаст. Это слово висит в воздухе, жужжит, как оса: предательство. Антон предал. Наши чувства, семью, общие мечты. (Или только мои ожидания?). Вчера была его первая ночь не здесь.

Мы с Илюшей вернулись в пустую квартиру. Глеб у свекрови. Я выключила телефон, выпила таблетку и провалилась в тяжёлый, рваный сон. Дёргалась, просыпалась то от его всхлипов, то от собственной жажды. Желания жить нет. Есть лишь медленное копошение и физическая, животная жажда тепла. Без него я будто высыхаю.

Люблю. Дико, до боли люблю. Его запах кожи, ритм дыхания – каждая мелочь отпечатана в нервных окончаниях. Он приезжал сегодня. Мы валялись, обнимались. Как же этого не хватает. Как странно: сегодня спокойно. Ни одной чёрной мысли.

После вчерашней телесной терапии с Алсу Стрелец до сих пор болят скулы и грудина. Будто кто-то выворачивал душу наизнанку через рёбра. Она сказала наблюдать три дня. Завтра третий. Пытаюсь.

28.02.2020

Утро. Никаких откровений. Механические действия: блины, дети, еда. Встретилась со свекровью, отдала Глеба, отвезла Илью к отцу на работу. Поехала в студию готовиться к празднику. Состояние – спокойная пустыня, лишь изредка ветерком пробегает раздражение.

Девятый день после терапии. Ничего не изменилось. Или я просто не вижу?

Попросила Антона помочь с неоновыми лампами для праздника. Его ответ прозвучал как скрип двери в пустой комнате: «Постарайся без меня решить». Поехала искать сама. Два адреса – два закрытых магазина. Не расстроилась. Кажется, сейчас меня не может расстроить ничего, кроме самого факта его отсутствия.

День смолол в пыль дел: гитара, праздник, концерт в садике, встреча с клиентом, разговор с Бакировым. Максимилиан Бакиров. Специалист по семейным конфликтам. Консультация – четыре звонка за десять тысяч. Дорого. Но, может, хоть это станет якорем?

Видела Антона. Не смотрела в глаза. Не подходила. Он всем видом изображал усталость, тяжёлую ношу. Я не спросила. Не пожалела. Он привёз детей из сада, вздохнул: «Как они меня утомили!». Я промолчала. А сейчас думаю – неправильно сделала. Бакиров говорит: «Защищай свои границы. И интересы детей». Кажется, сегодня я сделала глупо. Просто промолчав.

Март 2020

Когда мир дал трещину и Антон произнес свои «я ухожу», первым моим инстинктом было не кричать, а искать инструкцию. Как починить, как склеить, как вернуть. Я погрузилась в интернет, как в штормовое море, хватаясь за каждую соломинку-совет от «умных людей». Они говорили в один голос: если рушится семья – иди к его корням. К матери. Проси прощения.

Мои отношения со свекровью были холодной войной, затянувшейся на годы. Но отчаяние – лучший мастер-сговорщик. Оно уговаривает на всё. Я пошла, как на ритуал, с чётко заученной молитвой.