Сукины дети

– Прошу вас, угощайтесь!

– Спасибо, – важно произносит та и делает вид, что пробует совочком угощение. – Ах, как вкусно!

– Ахахах! – слышится у нас над головами. – Вот же дуры – песок едят!

Возле песочницы стоит и кривляется большой прыщавый мальчишка.

– Это не песок, а песочные куличики, – возражает Оксана.

– Мы же его не взаправду едим, а понарошку, – мирно добавляю я.

Но задавака не унимается. В руке у него железная палка, которой он сковыривает с бортика вначале один кулич, а потом второй.

– Уходи! – ору я с ненавистью.

– Маленьких нельзя обижать! – потрясённо говорит Оксана и всхлипывает.

Её гладкое лицо складывается в кривую гримасу, нижняя губа выкатывается вперёд, а по щекам катятся крупные слёзы.

Хулиган удовлетворённо хохочет и с наслаждением давит ногой последний кулич.

– Я всё маме расскажу! – ревёт Оксана в голос. – И папе! Он тебя побьёт!

– Да ну? И где же твой папа? – глумливо интересуется прыщавый.

Оксана беспомощно оборачивается: мама её сидит на лавочке с соседками за четыре подъезда от нас и помочь ничем не может, ей невдомёк, что в это самое время враги обижают её дочь.

Моя мама вообще дома – я гуляла с Оксаниной, поэтому рассчитывать на помощь не приходится.

Хулиган отворачивается и лениво вылезает из песочницы: то ли ломать больше нечего и ему становится скучно, то ли он вправду испугался Оксаниного папы, но он вразвалочку идёт прочь, оставив позади разбитые куличики и сердца.

Мои ногти впиваются в ладони. В горле делается горько и горячо, и я не могу сказать ни слова, молча глядя, как наш обидчик уходит и ничего ему за это не будет! А папа говорит, что нельзя давать себя в обиду, нужно уметь давать сдачи и постоять за себя! Только не уточняет, что делать, если эту сдачу нужно дать кому-то старше и сильнее тебя.

Я шмыгаю носом и озираюсь: в углу песочницы валяется длинная железяка, забытая хулиганом.

– Эй ты, дурак! – кричу я громко в удаляющуюся спину бандита.

– Чегооо? – удивлённо оборачивается тот, угрожающе подняв бровь. – Ты это мне, малявка?!

Я в ужасе зажмуриваюсь и так, с закрытыми глазами, мечу железяку в сторону голоса.

Открыть глаза меня заставляют два возгласа:

– ААааа!!!! Дура сумасшедшая!! – хулигана, зажимающего разбитый лоб и

– Юля!!!? – Оксаниной мамы.

Сердце моё падает: сквозь пальцы негодяя сочится красное, а глаза маминой подруги округляются от ужаса.

Я чувствую одновременно панику и злую радость: попала! я попала!!

Но теперь выходит, что это он жертва, а вовсе не мы, и это он побежит жаловаться мамочке, что его обидели – я такое не раз наблюдала в садике, когда кто-то первым начинал ссору, а, получив отпор, бежал жаловаться воспитателю: главное, нужно было реветь громче своей жертвы и ябедничать первым. Меня всегда поражало, как это взрослые не видят правды и никогда не разбираются в причинах, наказывая жертву и жалея хулигана.

Пока я сижу попой в песке, оцепенев от стыда, гордости и ужаса, Оксана рассказывает маме, что случилось, и в её взгляде читается смесь страха и уважения. Впрочем, хулиган сбежал домой, не дожидаясь разорок – а жил он в кооператишке напротив и всегда развлекался, обижая одиноких малышей.

Оксанина мама отводит нас по домам и, конечно, рассказывает всё моей.

Весь вечер я в панике жду прихода хулиганских родителей с милицией и окровавленным сыном, и засыпаю в слезах и с тяжёлым сердцем. Но никто так и не приходит жаловаться на ненормальную девчонку, а прыщавый мальчишка больше никогда нас не трогает. Наверное, теперь ходит в соседний двор ломать куличики и обижать малышей там.

Плохие стихи

Галина Ивановна рассаживает нас по стульчикам и рассказывает, что весна – это здорово, тепло и гулять без противной шубы.

– А вы любите весну, ребята? – спрашивает она группу, и все хором орут:

– Да! Любим!!

И я, конечно, ору. Кто ж её не любит? Травка зеленеет, солнышко блестит, ласточка с весною в сени к нам летит. Ласточка – это птичка такая с хвостиком-галочкой, а что такое сени я не знаю, но не против, чтобы ласточка летела, куда ей вздумается.

А потом вдруг воспитатель говорит:

Зима недаром злится,

Прошла её пора —

Весна в окно стучится

И гонит со двора.

И всё засуетилось,

Всё нудит Зиму вон —

И жаворонки в небе

Уж подняли трезвон.

Зима ещё хлопочет

И на Весну ворчит.

Та ей в глаза хохочет

И пуще лишь шумит...

Взбесилась ведьма злая

И, снегу захватя,

Пустила, убегая,

В прекрасное дитя...

и на этом занятие заканчивается, потому что я широко разеваю рот и реву:

– Ыыыыыы!

Галина Ивановна перестаёт обзывать зиму и в панике бросается ко мне:

– Что такое, Юля? Что случилось?

В ответ я вою ещё громче:

– Уууу-иииии!!

Она пугается ещё пуще и ласково трясёт меня за плечи:

– Юлечка, что? Что??

Расстроившись, что напугала Галину Ивановну, я пытаюсь объяснить, что со мной-то ничего, но начинаю заикаться и мучительно выдавливаю сквозь рыдания:

– З-з-з-з, – точно муха, попавшая в паутину.

Дышать становится тяжело и закончить не хватает воздуха.

На меня оборачиваются удивлённые лица и вокруг сбивается толпа. Серёжа Сланин беспокойно вытягивает шею, на цыпочках заглядывая через головы, но я ничего не в состоянии объяснять.

Нянечка Нина Витальевна отгоняет от меня ребят в детский уголок.

– Занозу посадила? – гадает воспитатель.

Я мотаю головой. Подскакивает нянечка и подключается к викторине:

– Зуб болит?

От непонимания я выдаю рёв оглушительной мощи:

– Зы-зы-з-з-з-з-з-з-з!!!

– Замёрзла? – угадывает Галина Ивановна.

Я яростно мотаю головой. Реветь очень выматывает, и голова уже и так болтается, сама по себе.

Воспитательница бросает тревожный взгляд на няню и шепчет, будто я глухая:

– Давай к заведующей!

Няня энергично кивает и быстро удаляется.

Я продолжаю обессиленно зудеть. Ресницы слиплись от слёз, и я уже ничего не вижу, окружающий мир размыт и неявен. Галина Ивановна бережно вытирает мне сопли кухонным полотенцем, ласково допытываясь:

– Забыла слова?

Я мотаю головой и икаю: реветь больше не хочется, я устала, но теперь оно само ревётся, без моего согласия. Тут дверь в группу распахивается и стремительно входит медсестра с заведующей. Значит, будут ставить манту. Я заливаюсь слезами с новой силой, не переставая зудеть:

– З-з-з-зззз…

Надо мой склоняются лица, и медсестра спрашивает:

– Зажала пальчик?

– Да нет, – оттирает её заведующая. – Зиновьев обидел?

Я мотаю опущенной головой и замечаю, что подол моего нового синего платьица с брошкой-вишенкой на воротничке весь закапан слезами. Это отвратительное зрелище придаёт мне новых сил, и я начинаю завывать громче:

– З-з-з-з-з-з!!!

– Может, «з -з-з» – это «зуб болит»? – медсестра поворачивает озабоченное лицо к нянечке.

– Спрашивали уже, – отмахивается та.

– Звенит в ухе? – пробует заведующая.

– Маме звонить? – не сдаётся Галина Ивановна.

Я яростно мотаю головой, и все недоумённо разводят руками.

– Всё-таки надо позвонить родителям, – сдаётся заведующая, поворачиваясь к Галине Ивановне.

Услышав угрозу, я совершаю титаническое усилие и выдавливаю:

– Зи-зи-зи…

Все придвигаются ближе, навострив уши.

– З-з-зи-м-му! – выикиваю я.

На этом силы меня окончательно покидают, и я просто всхлипываю, вздрагивая всем телом.

– Зиму? – удивлённо переводит Галина Ивановна.

Я киваю.

– Зиму – что? – допытывается медсестра.

– Ж-ж-жа-л-л-ко…

– Тебе жалко зиму?! – восклицают все.

Я снова киваю, распялив рот. Из него свисает ниточка слюны. Рот щекочут сопли, переливаясь через верхнюю губу.

– Ты из-за этого плачешь? – поражаются взрослые.

Я качаю головой. Все вздыхают с облегчением, а нянечка хватается за сердце. Взрослые хохочут, кто-то протягивает мне стакан воды. Я стучу о стекло зубами, захлёбываясь водой, булькая носом и заливая подол ещё больше.

Вроде бы никто не злится на меня и не собирается ставить уколы или пичкать горькими пилюлями. И маме на работу жаловаться передумывают.

Когда все расходятся по своим делам, Галина Ивановна присаживается возле меня на стульчик. Её лицо прямо напротив моего, и она спрашивает, заглядывая мне в глаза:

– Юлечка, тебя что, расстроил стишок?

Я киваю. Дышать становится легче.

– Зач-чем они г-гонят з-з-зиму? В-в-ведьмой з-злой обз-зываются? – обиженно всхлипываю я.

Лицо моё горит, разъеденное слезами. Воспитательница молча улыбается, склонив голову набок и ласково гладя меня по голове.

– А как же са-ан-нки? Сн-неж-ки? – продолжаю я защищать жертву весны. – И Н-новый год – он тоже з-зи-м-мой!

Галина Ивановна соглашается. Ещё бы! Ведь совсем недавно именно она рассказывала нам про зимние забавы и про то, как это здорово – снег, морозные узоры, коньки с салазками, Мороз Красный нос и всякое такое.

Как так можно – не понимаю я: вначале, значит, «пусть зимушка весёлая подольше не кончается», «принакрылась снегом, будто серебром» и «чудная картина – белая равнина», а потом – бац, и «ведьма злая»! Старая стала, так сразу не нужна, гонят со двора, в глаза смеются! Нельзя так, нечестно – разлюбить зиму, раз весна пришла!

Плохой этот стих, не стану такой учить!

Чужой подарок

У маминой подруги тёти Нины скоро будет ребёночек. Ещё не понятно, кто достанется, мальчик или девочка, хоть бы девочка, мальчишки эти нафиг не нужны, кто их вообще покупает?

И вот сегодня мама приходит с работы очень весёлая и объявляет, что он уже завёлся и это – дочка!

– Ура!! – скачу я от радости по комнате. – А её уже как-нибудь назвали?

– Лена, – сообщает мама с непонятной гордостью.

Будто назвали не Леной, а красиво, Анжеликой или какой-нибудь Снежаной.

Ну и ладно! Зато теперь можно будет бегать в соседний подъезд, нянчиться с малявкой, поить из бутылочки и катать в коляске!

Мы начинаем надувать воздушные шарики, чтобы идти поздравлять тётю Нину с покупкой.

Шарики очень тугие и вместо них у меня надуваются щёки. И тут в щеках что-то хрустит. Я пугаюсь, что они сейчас лопнут и вместо них будут дырки. И как тогда я буду есть? Еда же вся повыпадывает из этих отверстий!

Поэтому я бросаю шарик и испуганно щупаю щёки, а потом бегу в прихожую проверять в зеркало, не лопнули ли. На первый взгляд со щеками всё в порядке, но надувать шарики я оставляю маме, а сама перевязываю им коротенькие резиновые хвостики нитками, чтобы пойманный воздух не убежал из шариков обратно на небо.

Мы уже надули целую кучу шаров, так что я почти не вижу за ними маму.

Зато прекрасно слышу её голос. И он говорит:

– Юля, давай подарим Леночке собачку?

– Какую собачку? – настораживаюсь я.

– Ну ту. Беленькую, – говорит мама приторным голосом.

Собачку! Мою любимую собачку, которую мне только что подарил Дед Мороз!? Мама нарочно говорит «ту», а не «твою», чтобы не напоминать мне, что именно я – хозяйка собачки.

Надо сказать, с собачкой этой вышла путаница: я-то просила у Деда настоящую, живую. А он принёс игрушечную.

Было довольно обидно, хотя собачка и вправду очень милая, кучерявенькая, с белой шелковистой шёрсткой и похожая на настоящую болонку.

Она такая красивая, что мама тут же ставит её на телевизор, подальше от меня, и выдаёт только на недолго поиграть и не на улицу, а дома, хотя мне очень хочется похвалиться подарком в садике. Распоряжается, как будто Дед Мороз подарил собачку ей, а не мне!

И ещё она очень хвалит собачку и доказывает мне, насколько та лучше настоящей – и гулять с ней не надо, и кормить, и не лает. Хотя как раз самое весёлое в настоящем животном — это кормить, гулять и лаять! Как можно не понимать таких элементарных вещей?

Но для себя я решаю впредь формулировать запросы конкретнее. И то сказать: откуда Деду Морозу знать, что «хочу собаку» означает настоящую, а не игрушечную. Хочешь – на, и ведь не придерёшься. Хотя всё-таки туповат он для волшебника, мог бы и сам догадаться, чего я хочу на самом деле, если б захотел. Но формально какие могут быть претензии?

И вот теперь мама хочет отнять у меня эту собачку, чтобы подарить её какой-то там Ленке? Да я её в глаза не видела! Может, она мне и не понравится больше, чем собачка!

И вообще, это же тёти Нинина дочка, вот пусть сама ей и покупает игрушки, пока та не умеет просить их у Деда Мороза.

– Нет! – отвечаю я решительно.

– Ну почему? – удивляется мама.

В смысле – почему? Потому что она моя и я сама ещё не наигралась! Потому что не хочу! Почему я вообще должна объяснять, почему не хочу дарить неизвестно кому свою игрушку??

Но для мамы всё это не аргументы. И тут меня осеняет:

– Потому что дарёное не дарят! – возвращаю я маме её же слова.

Мама поверженно замолкает, и я решаю, что вопрос исчерпан.

Но не тут-то было: вынув изо рта резиновую попку шарика, мама продолжает атаку: настойчиво упрашивает, давит мне на совесть, угрожает и намекает, что хорошие девочки не бывают жадинами. Да что там намекает! Так прямо и говорит:

– Да, Юля. Не думала, что ты у нас такая жадина растёшь! Мы с твоим папой вроде не жадные, и в кого ты такая уродилась?

И разочарованно качает головой.

После этого я сдаюсь и отказываюсь от права собственности. И не потому, что мне так уж не хочется прослыть жадиной, уж не больше, чем оставить собачку себе. А потому, что я вижу – вопрос с подарком решён и упрашивает она меня только для виду.

Тут же мама начинает меня нахваливать с энтузиазмом, с которым только что стыдила.

И хотя мне приятно, как меня называют умницей и взрослой, что случается не часто, я понимаю, что где-то просчиталась и надо было устроить истерику, как с цыплёнком, и спасти подарок. Хотя, устрой я скандал, она не только заберёт мою игрушку, но ещё и ремня задаст, что добром не отдала. Выйдет ещё хуже.

Тут с работы приходит папа, и мама, отрезая мне путь к отступлению, радостно сообщает ему, что Юля, то есть я, отдала противной тёти Таниной дочке свою собачку и пора идти поздравлять.

Папа смотрит на меня, озадаченный контрастом между моей неожиданной щедростью и угрюмым видом, но мама его торопит, и они начинают поспешно собираться.

– А ты почему не одеваешься? – удивляется на меня мама.

И тут я заявляю, что остаюсь дома.

– Ты что, не хочешь увидеть Леночку? – поражается она.

– Не хочу, – отвечаю я, упрямо скрещивая руки на груди. – Чего я там не видела! Без меня идите.

И удаляюсь в свой уголок, гордо вскинув голову.

Родители поспешно одеваются, бормоча и толкаясь спинами в тесной прихожей и уходят, унося мою собачку. В спины им весело бьют разноцветные шарики.

Я остаюсь совсем одна и долго смотрю на опустевшую полку, где раньше стояла моя собачка.

Всё-таки хорошо, что Дед ошибся и принёс игрушку вместо настоящей, радуюсь я сквозь слёзы, подозревая, что живую собачку отдать чужой малявке было бы гораздо обиднее.

Драчливая дверь

Скоро за мной зайдёт Лилька, чтобы гулять. Поэтому я в три укуса заглатываю бутерброд с маслом, заливая его сладким чаем, шлёпаю чашку на стол и несусь обуваться.

Не рассчитав траекторию, больно прикладываюсь лбом о кухонную дверь и рефлекторно даю сдачи – луплю её кулаком.

И тут же ору от боли и ярости:

– Ааааа!!! – тряся рукой.

Дверь издевательски молчит, рука жутко болит.

– Ах, так?! – воплю я с ненавистью и изо всей силы пинаю поганую дверь босой ногой – получай!

Дверь громко хлопает о стену и отлетает на место, второй раз шибанув меня по лбу так, что искры из глаз сыплются. Я слышу, как она глумливо скрипит, будто насмехается надо мной!

Теперь кроме руки у меня болит ещё и ушибленная нога, а над бровью наливается горячая пульсирующая шишка. Дверь же нахально висит на своём месте.

Я падаю рядом с ней на пол и рыдаю от боли и несправедливости: ведь я ей ничего не делала, она первая начала! И вот я сижу тут вся избитая, а ей хоть бы хны!!

В дверь колотят руками и ногами – это пришла Лилька. Я поднимаюсь с пола, вытираю рукой мокрый нос и отпираю дверь, подволакивая разбитую ногу.

– Ты чего? – удивляется Лилька, гордо прижимая к груди новенький упругий мяч.

Краснобокий, с толстой синей полосой посередине.

– Да так, – нехотя бурчу я.

Не могу же я признаться, что меня избила какая-то дверь в своём собственном доме!

– Пошли гулять? – подруга искушающе подкидывает мяч к самому потолку.

– Не хочу, – насупливаюсь я на Лильку, потирая свеженький синяк.

Стоит тут, вся такая довольная, прямо как дверь. А у человека, может, горе!

– Чё, правда не пойдёшь? – не верит она.

– Точно, – хмурюсь я, завистливо косясь на мяч.

Какое гулять? я ещё двери не отомстила! Разве можно спустить такое оскорбление?

Лилька некоторое время топчется в прихожей, потом пожимает плечами и обиженно говорит:

– Ну и ладно.

И уходит, громко бумцая по ступенькам своим дурацким мячом.

Я сердито захлопываю за ней дверь, бросаюсь на постель и заливаю подушку горючими слезами: хороша подруга! Бросила меня в одиночку страдать от несовершенства этого мира!

Дни недели

Здорово, когда из сада меня забирает папа! С ним мы часто заходим в гастроном за пирожными и потом долго гуляем по парку, а иной раз и катаемся на качелях. Папа, правда, не катается, меня только катает.

Но сегодня за мной пришла мама. С ней мы сразу мчимся домой, как будто за нами гонятся гуси-лебеди, никаких тебе пирожных и каруселей.

– Галина Михайловна, выучите, пожалуйста, с Юлей дни недели, – просит на прощанье Галина Ивановна.

– Конечно, к понедельнику выучим, – ласково улыбается мама.

Когда мы выходим на улицу, она поворачивается ко мне и уже безо всякой улыбки спрашивает:

– Ты что, не знаешь дни недели?

Я мотаю головой. Как-то прекрасно обходилась без этой информации.

– Кошмар! – ужасается мама, будто учила меня целый год, а я всё не выучила.

– Запоминай: понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, суббота, воскресенье. Повтори, – требует она.

– Понедельник, среда... – повторяю я.

– Да какая среда! С чего это она после понедельника? А вторник где? – негодует мама.

Да откуда я знаю, где? И зачем он вообще мне нужен!

Мама повторяет все дни по порядку и голос её уже менее спокоен.

– Теперь ты, – говорит она.

– Понедельник, вторник, пятница, – мямлю я.

– Какая пятница!! – орёт мама. – Среда!!

В прошлый раз ей не понравилась как раз среда, вот я её и пропустила. Сама не знает, чего хочет.

Мама ещё раз повторяет дни по порядку и голос её явно раздражён.

– Давай, – требует она, грубо дёргая меня за рукав.

Со страху я забываю даже среду.

– Как можно быть такой тупой! – злится мама. – Такая здоровая дылда, а даже дней недели не знаешь!

Я тихо реву.

Мама втаскивает меня в квартиру, больно сжав локоть, и говорит с тихой яростью:

– В общем, так: пока не выучишь дни недели, никаких прогулок.

Я шмыгаю носом.

– И телевизора! – отрезает мама.

Я реву в голос: в воскресенье «В гостях у сказки», которую я ждала всю неделю! Будет сказка «Варвара-краса, Длинная коса»! Можно подумать, у нас так много интересного по телевизору, кроме «В мире животных», «В гостях у сказки» и «Клубкиного путешествия» и посмотреть нечего, ждёшь их, как праздника.

Весь вечер я зубрю проклятые дни недели и, наконец, выучиваю.

– Понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, суббота, воскресенье! – бодро выпаливаю я маме, пока не забыла.

– Хорошо, – скупо хвалит мама.

Ура! «Варвара» спасена! радуюсь я преждевременно.

– А что идёт после среды? – коварно спрашивает мама.

– П..пятница? – мямлю я.

– Да какая пятница! – бесится мама, гневно сверкая глазами.

Я готова разреветься, но держусь, только вжимаю голову в плечи.

Это очень грустные выходные с выключенным телевизором.

Я смотрю на часы – время я знаю, в отличие от дней недели – и вижу: вот передача началась. Вот она идёт пять минут...двадцать...сорок...дальше даже реветь не имеет смысла, потому что половина сказки уже прошла и всё равно ничего не поймёшь, даже если мама вдруг сжалится и разрешит включить телевизор. Но она не разрешает.

А слёзы катятся сами, хотя уже и ни к чему. Не для чего-то, а из-за горькой обиды и несправедливости.

В понедельник, внимательно рассмотрев моё зарёванное лицо, Серёжа Сланин тихо спрашивает:

– Ты чего? Ревела?

– Ничего, – дуюсь я на Серёжу, хотя он ни в чём не виноват.

Как и я не виновата в том, что не знаю проклятых дней недели, какой дурак их вообще выдумал!

Но он не обижается.

И я выпаливаю ему про всё: про пытку четвергом и про прошедшую без меня сказку, и про нервную злую маму, и про вопиющую несправедливость.

– Ты не знаешь дней недели? – поражается Серёжа.

Ещё один!

– Нет! – ору я с ненавистью.

– Но это же так просто! Ты же умеешь считать до десяти?

– Конечно. Я до ста умею! – обижаюсь я.

– Тогда это проще пареной репы! – заявляет он, хотя никакую репу мы никогда в глаза не видели и тем более не парили.

– Смотри: первый – понедельник; второй – вторник, третий, средний, среда, потому что он стоит посередине недели; четвёртый – четверг; пятый – пятница; а субботу с воскресеньем и так все знают. Поняла? — спрашивает Серёжа.

Я потрясённо киваю. Надо же, как всё просто!

– А сказка вообще неинтересная была, я даже сам её смотреть не стал, – успокаивает Серёжа. – Вообще дурацкая.

Я благодарно улыбаюсь.

Вечером я тараторю маме проклятые дни без запинки.

– Ну вот, наконец-то! – говорит мама удовлетворённо, когда ей не удаётся каверзными вопросами сбить меня с толку. – Всё-таки выучили.

Выучили. Только без тебя, мстительно думаю я.

Просто объяснять нужно нормально, а не орать на ребёнка.

– Молодец, – бросает она небрежно.

Слышать такое приятно, и я собой горда.

Вот только пропущенную сказку, хоть и дурацкую, запоздалая похвала не вернёт.

Невидимый дождь

Мы ждём поезда – едем к бабушке в деревню на летние каникулы. Пересадка ночная, очень хочется скорее в вагон, на уютные, не важно, что вечно отсыревшие простыни, качаться в такт составу, неумолимо приближающему к бабушке и самому счастливому периоду года.

– Галя, давайте выйдем на перрон, – предлагает папа, кивая в сторону тяжеленных дворцовых двустворчатых дверей.

Двери такие громадные, что в них без усилий мог бы проехать целый вагон! Но поезд ездит на улице, а в двери входят и выходят пассажиры.

– Зачем это? До поезда целый час, успеем, чего мёрзнуть, – отмахивается мама.

Я сижу верхом на чемодане, разглядывая огромное здание вокзала.

– Мало ли, что случится, потом беги с вещами – состав длинный, а наш вагон в самом конце, – уговаривает папа.

– Что же такого может случиться за час? – удивляется мама.

– Да что угодно! Например, у чемодана ручка оторвётся, – настаивает папа.

– С чего бы ей отрываться? Он совсем новый, – вяло парирует мама, широко зевая.

Чемодан действительно новёхонький, купленный накануне специально к поездке, тёмно-коричневый, с широкими ремнями и хромовыми блестящими пряжками. Однако спорит мама неохотно, по привычке, и мы поднимаемся. Папа хватает чемодан за ручку, слышится треск: чемодан остаётся на полу, а обшитая кожей ручка – у папы в руке.

– Ну вот! – кричит мама. – Накаркал! Как мы теперь его будем нести?

Как будто бы до ручки его несли мы, а не папа.

Папа с минуту раздумывает, склонившись над покалеченным чемоданом, шевелит бровями и чешет голову. Затем открывает замочки, долго роется внутри и достаёт бечёвку. Снимает свой ремень, приспосабливает вместо ручки, а бечёвку просовывает в шлейки штанов.

– Ну вот! – хватается за голову мама. – Будешь теперь, как дворовый пьяница, с верёвкой в брюках! Люди скажут, что у нас даже на ремень денег нет!

Папа только наклоняет голову ниже, продолжая возиться с чемоданом.