Сукины дети

Нина Че

Сукины дети

Нина Че

СУКИНЫ ДЕТИ

роман

Предисловие

– Мне кажется, тут чего-то не хватает. Каких-то выводов, морали, что ли, – задумчиво сказала дочь, прочтя книгу.

Я растерялась: терпеть не могу слово мораль!

Да и кто я такая, чтобы пытаться кому-то её насадить? Это уместно разве что в баснях. Я всего лишь автор и ничуть не умнее других, у меня нет ответов на все вопросы, тайных откровений и универсальных истин.

Мое дело – рассказывать истории, а выводы из них пусть каждый делает сам. Или не делает, а просто немного побудет внутренним ребёнком наружу.

Утро

– Вставай! Вставай! Ю-ля!

Меня жестоко вытряхивают из уютной тьмы забвения в неуютную серость яви.

– Юля! Поднимайся, а то в садик опоздаешь! – безжалостно тормошит меня мама.

Ой, большое горе! Сдался мне ваш садик! Отстаньте!

Мама перестаёт меня трясти на одну секунду, и я тут же использую её, чтобы уплыть обратно в сон. Но мама вероломно откидывает тяжёлое ватное одеяло и холод выманивает меня наружу. Снаружи мне не нравится, а тьма изнутри сосёт вверху живота, выше пупка, пытаясь затянуть меня в ледяную бездну реальности. От этого сосания меня тут же начинает тошнить.

Не размыкая век, я наощупь бреду в туалет, шлёпая по ледяному полу босыми ногами, и включаю воду, делая вид, что умываюсь.

Папа уже завтракает на кухне.

Мама напяливает на меня колготки и платье, а я мотаюсь, как кожаный кулёк. Потом кофту. Я извиваюсь и хнычу – колкая кофта кусается, всё тело чешется, колготки жёсткие и тянут в паху, а замятые кофтой рукава фланелевого платья жмут подмышками.

Не обращая внимания на моё нытьё, мама терпеливо натягивает на меня валенки, толстую мутоновую шубку до пола и мутоновую жёлтую шапку в леопардовую коричневую крапинку, фиксируя наверху резинкой. Потом поднимает воротник шубы и заматывает рот шарфом. Шарф тоже колкий, шерстяной, хорошо, что не доходит до лица, ограничиваемый шапкой. Потом она застёгивает пояс с пряжкой на шубе, окончательно превратив меня в толстый меховой свёрток.

Меня выставляют на лестничную площадку, чтобы не вспотела, хотя вспотела я ещё на стадии кофты.

Я продолжаю спать стоя, привалившись к соседской двери. Если соседи откроют, то я упаду им прямо в квартиру. Но мне без разницы.

Выходит папа с санками, берёт меня за концы шарфа сзади и выводит по ступенькам, чтоб не упала. Упасть в мутоновой шубе – интересно, кто такие мутоны? надо будет вечером спросить у папы, – всё равно, что в скафандре. Или старинном рыцарском доспехе: встать самостоятельно не получится, зато падать мягко.

Свисающая из рукава варежка цепляется за перила и тащит назад. Я резко торможу, боясь повиснуть на перилах огородным пугалом и болтаться так весь день, но тут папа меня героически освобождает от коварных перил.

Он тянет на себя дверь подъезда, в лицо и нос мне разом впиваются тысячи злобных морозных игл, старших братьев шерстяных колючек.

Дыхание перехватывает, а нос пугающе слипается изнутри. Сейчас он слипнется насовсем, и я задохнусь! От ужаса я реву внутрь шарфа. Там становится ещё мокрее.

Папа молча засовывает меня в санки и берёт верёвку.

Шарф налезает на глаза, и я ничего не вижу, а руки поднять невозможно – шубка стянута ремнём, но мне и не надо – я сплю, плавно покачиваясь в санках, погружаясь назад, в благословенную первобытную тьму. Там, снаружи, тоже темнота, но она злая, ледяная, неуютная. Мне не хочется возвращаться туда.

Иногда санки резко дёргаются и скрежещут, отчего по коже сыплются жирные мурашки: значит, в этом месте дорожка расчищена до асфальта.

Вдруг санки перестают скользить, чувствую я сквозь толщу сна. Лицо под шарфом у меня совершенно мокрое, а снаружи он заиндевел и покрылся ледяной коркой.

Через несколько секунд возвращается папа, не сразу заметивший, что санки стали легче на одну Юлю. Он подбирает меня с асфальта и запихивает обратно. Наконец, мы добираемся до садика. Здесь резкий свет и я немного просыпаюсь.

В нос ударяет тепло и запах гороховой каши. Хуже гороховой каши может быть только винегрет, а хуже винегрета – кисель, мерзкая склизкая жижа, бррр!

На глаза наворачиваются слёзы: жизнь – боль.

Но тут в коридор выбегает мой дружок Серёжа Сланин, и я вспоминаю, зачем вообще стоит таскаться в проклятый садик. Папа сноровисто высвобождает меня из тугого кокона шарфа, шапки, кофты, валенок и ко мне возвращается обычная детская лёгкость.

Мы с Серёжей долго размазываем кашу по тарелкам, заговорщически переглядываясь, пока Галина Ивановна не гонит нас из-за стола. Выдохнув с облегчением, мы несёмся играть в детский уголок, как будто в детском саду есть что-то взрослое.

Серёжа наблюдает, как я сосредоточенно разделываю куклу-неваляшку. Нет, она ничего такого не сделала, просто её никак невозможно уложить спать, ничего не помогает, даже тяжёлое одеяло – кукла упорно выпрямляется. Пришла пора выяснить причину непослушания. Неваляшка скользкая и препарируется с трудом, но после долгих усилий с Серёжиной помощью мне удаётся её располовинить.

И что бы вы думали? Внутри у неё тяжёлый железный шарик, который скатывается вниз, не давая игрушке лежать! Шарик я выкидываю и теперь неваляшка охотно лежит в кроватке. Зато перестаёт стоять. Какая же бестолковая игрушка! Я сую останки неваляшки на полку и берусь за нормальную куклу.

– Ты меня любишь? – неожиданно спрашиваю я Серёжу, расчёсывая кукле волосы.

Он решительно отвечает:

– Да!

– И я тебя, – признаюсь я. – Давай поженимся, когда вырастем?

Серёжа оттопыривает губу и долго молчит. Меня начинают одолевать смутные сомнения.

– И нарОдим себе дочку. Или две, – искушаю я. – И будет у нас много-много народу!

– А сыночков что, не нарОдим? – обижается Серёжа.

Я фыркаю про себя: всем известно, что дочек рожают себе мамы, а сыночков – папы. Нужно, сам пусть и рожает. Но вслух говорю:

– Ну не знаю, уж кто урОдится.

Серёжа сопит, шевеля белёсыми бровями, и говорит, тяжело вздохнув:

– Не могу. Я поженюсь на маме, когда стану большим.

– Как же ты на ней поженишься? На ней же твой папа уже поженился? – удивляюсь я.

– Ну он же уже старый станет, когда я вырасту, и умрёт. Вот тогда и поженюсь, – ловко выкручивается Серёжа.

Ах вот, значит, что! как в дочки-матери играть, так пожалуйста, а как пожениться, так какие-то отмазки! Ну и ладно, тогда я тоже поженюсь на своём папе, папу я люблю больше, чем Серёжку, и знаю его дольше. К тому же папа меня на саночках возит и сказки читает на ночь, а Серёжка не факт, что увезёт, он ростом ещё ниже меня, да и читать не умеет. И тут я вспоминаю, что папа у меня старше мамы и вообще навряд ли доживёт до того, как я стану взрослой.

От такого оскорбления из левого – или правого, я ещё не очень их различаю – глаза у меня выкатывается здоровенная слеза. Я с размаху швыряю полуодетую куклу Серёжке под ноги – сам тогда разбирайся со своим потомством! и гордо удаляюсь в угол, реветь.

Вначале реветь выходит искренне. Потом мне надоедает, и я картинно хнычу, исподтишка наблюдая за Серёжкой сквозь щели между пальцами: бывший жених неловко застёгивает игрушечной дочке платье, бросая в мою сторону виноватые взгляды.

Эффект достигнут. Я отворачиваюсь от Серёжки и обвожу взглядом группу в поисках другого кандидата на тихое семейное счастье. Мальчиков у нас много, на изменщике-Серёжке свет клином не сошёлся. Вот хотя бы с Виталиком поженюсь. Виталик красивый и не дерётся. Я улыбаюсь Виталику сквозь слёзы, и тут потенциальный муж лезет пальцем в нос, долго там копается, выуживает жирную козявку, рассматривает и решительно суёт добычу в рот, даже не подозревая, что только что остался холостяком.

Ну и пожалуйста! Ну и пусть! вообще тогда не буду ни на ком жениться, в девках останусь, решаю я и всхлипываю уже по-настоящему.

Тут подходит пристыженный Сережа, суёт мне под нос одетую куклу, свидетельство своей отцовской состоятельности, и заявляет, что одумался, переосмыслил ценности и готов жениться на мне. И пусть даже у нас будут одни только дочки. Вот то-то же! – радуюсь я мстительно.

Жизнь возвращается в привычную колею.

Экскурсовод

По пути домой мама покупает мне в гастрономе на углу вафельный стаканчик.

– Мам, можно погулять? – дёргаю я её за рукав одной рукой.

В другой руке у меня мороженое. Мы уже в своём дворе и у подъезда я вижу незнакомую девочку. Вообще-то незнакомая девочка – это я, потому что мы недавно переехали в этот дом, и я ещё не завела себе новых друзей. А эта, может, уже сто лет тут живёт и всех знает.

– Ладно, иди, познакомься, – сдаётся мама. – Угости её мороженым.

Я послушно беру мороженое, подхожу поближе и протягиваю его девчонке, хотя не понимаю, почему это должна её угощать – стаканчиков всего три, маме, папе и мне, и незнакомая девчонка явно тут лишняя.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я исключительно из вежливости.

– Лиля, – отвечает девчонка и кусает от стаканчика.

Даже не поблагодарила! Можно подумать, ей на улице каждый день мороженое раздают!

– А тебя? – интересуется она с набитым ртом.

Ну спасибо, хоть имя моё спросила! Но других потенциальных друзей вокруг не видно и выбирать особо не приходится. Как-нибудь потом я поищу получше, а пока и эта сойдёт.

– Юля, – представляюсь я.

И только мы познакомились, как мама уже зовёт меня домой.

– Да пусть остаётся, – просит Лилькина бабка с лавочки. – Вон как хорошо они играют!

Да, пусть я остаюсь, а то, выходит, зря пропало наше мороженое, даже поиграть не успели. Мама настрого велит бабке нас одних не оставлять, потому что мне уже пять лет, а девчонке Лильке всего четыре – она младше на целых три месяца.

Мы немногого молча доедаем мороженое – кусать холодно и мёрзнут зубы, – потом ковыряемся в песочнице, передавая друг другу ведёрко и формочки. Потом Лилька спрашивает, разминая пальцами затесавшуюся в песок какашку:

– Ты в какой садик ходишь? В «Золотой ключик»?

Ещё чего! Стану я ходить куда попало!

– Нет, конечно. – возмущаюсь я и гордо отвечаю: – В «Куколку».

Лилька обиженно оттопыривает губу:

– «Золотой ключик» лучше!

Вот задавака! Как будто она повидала в своей долгой жизни сто садиков и имеет право сравнивать!

– Да видела я твой садик – мимо проходила, когда с мамой на её работу шла. Ничего особенного! А ты мой вообще не видела, а споришь, – говорю я снисходительно.

– Так ты его только снаружи видела, а внутри не была, – возражает вредная Лилька.

Она уже успела понюхать влажные пальцы и обнаружить какашку. Может быть, и вредничает из-за этого открытия.

Тут как раз Лилькина бабка собирается на минуточку домой и велит нам никуда не уходить. Ну мы и не уходим. Вначале. А потом новая знакомая так меня злит со своим дурацким садиком, что я предлагаю ей сходить и посмотреть лично на оба объекта, претендующих на звание «Лучший садик города».

Её садик тут рядом, прямо за домом...ну ладно, за тремя домами.

Садик как садик, ничего особенного, как я и думала: типовая кирпичная двухэтажка, песочницы, горки, лесенки, металлические машинки и космические корабли... Словом, серость и уныние! Не то, что мой. Я ликую! Конечно, победа будет за мной: только слепой не заметит разницы!

Мой садик немного дальше – всего на пару троллейбусных остановок, за парком. Ну, может, остановки четыре, и до остановки ещё квартал пешком. Хотя остановка нам ни к чему, денег-то у нас нет и нам нечего бросить в автобусную кассу, чтобы важно выкрутить билетики.

Лилька поначалу упирается, мол, далеко идти. Вот цаца! Но уговор есть уговор – надо посмотреть оба. К тому же всякий человек и даже ребёнок знает, как полезны пешие прогулки.

Незаметно темнеет.

Когда мы добираемся до моего садика, он уже закрыт и ворота заперты.

Смешные эти взрослые! Какой смысл запирать ворота, если под ними вооотакая щель?

Правда, для некоторых толстых девочек по имени Лилька щель оказывается недостаточно большой: зацепившись боком за железяку по дороге туда и животом за асфальт – по дороге обратно, эта плакса начинает немедленно хныкать, что замарала новое платье.

Не обращая внимания на нытьё гостьи, я с хозяйской гордостью демонстрирую свои владения: прекрасный кирпичный двухэтажный корпус, уютные участки с удобными песочницами, высокими горками, крепкими лестницами, красочными машинками и космическими кораблями.

Но, виной ли тому плохое освещение или просто дурной нрав моей спутницы, победы моей она так и не признаёт. Ну не портить же из-за этакой мелочи прекрасный вечер! Я-то знаю, что права.

Очень кстати вспоминается, что совсем рядом, в соседнем квартале, живут наши знакомые. Глупо упустить такую возможность и не нанести им визит!

К тому же они держат пасеку и всегда угощают меня мёдом. И не каким-нибудь там обычным пошлым мёдом, а настоящим мёдом в сотах. Мёд обалденный и жуётся долго, как жвачка. Иногда в нём даже попадаются дохлые пчёлы. Пчел можно не жевать, а выплевывать на стол, а потом считать, у кого больше.

Сказано – сделано.

Мы бодро топочем по ступенькам, хотя в доме есть лифт. Ну их, лифты эти, страшные они. Но Лильке я говорю, что не так и высоко – шестой этаж всего, дольше лифта ждать. А то решит ещё, что я трусиха. Дверь открывает дочка хозяев, Лена. Она совсем большая и даже немного старая, лет двенадцати. Я не знаю, называть Лену ещё на «ты» или надо уже на «вы», поэтому стараюсь никак не называть.

Лена смотрит на меня, на Лильку, зачем-то, вытянув шею, заглядывает нам за спины, на лестничный пролёт.

И первой же фразой, как это умеют только взрослые, всё портит:

– Здравствуй, Юля. А тётя Галя где?

Ну начинается! думаю я и отвечаю угрюмо:

– Мама дома.

– Так ты с папой? – игнорируя нормы приличия, напирает Лена, тревожно прислушиваясь к тишине на лестнице и не торопясь пригласить усталых путников в тепло.

– Я без папы, – говорю я, ещё больше мрачнея.

Будто не заметно, что мы вдвоём с Лилькой. Нет, ну бывают же такие бестактные люди!

– Лена, кто там пришёл? – слышится из глубины квартиры голос Тамары Сергеевны.

– Это Юля! – отзывается Ленка.

– Так пусть заходят! – кричит Тамара Сергеевна. – Галя, Боря, проходите!

– Она одна, – озадаченно сообщает Ленка. – С девочкой какой-то.

Лилька сзади тихонько дёргает меня за юбку. Да я и сама понимаю, что визит не задался и без родителей мне тут не рады. Вот, значит, как! А я-то думала, что нравлюсь им сама по себе. Мы вежливо, хотя и несколько поспешно, прощаемся и сбегаем вниз по лестнице.

– Юля?! – неуверенно зовут сверху голосом Лениной мамы. Но после такого приёма мы, конечно, не возвращаемся.

Путь домой лежит через городской парк. Спят качели, спят деревья. Стоя спят облупленные карусельные зверушки. Тревожным сном не праведников спят дяденьки, которые должны были перед сном зажечь парковые фонари, но так и не зажгли.

В спящем виде даже монстры-лодочки, в которые я днём не за что бы не полезла, кажутся безобидными.

Мы пересекаем половину парка, когда мне в голову приходит блестящая мысль: какой смысл идти домой от садика, если утром надо будет возвращаться сюда же? Гораздо логичнее переночевать прямо тут, в парке, и утром спокойно вернуться в группу. И папа выспится подольше, потому что ему не придётся утром вести меня в сад.

На том мы и решаем. Стелим кофточки на скамейке одной из лодочек.

Ну, как стелим – я стелю. А у Лильки кофточки нет. Поэтому она через несколько минут мёрзнет и начинает ныть.

– Мой-то садик, – (дурацкий! добавляю я мысленно) хнычет Лилька, – в совсем другой стороне.

– И чё? – не понимаю я.

– Значит, тогда мне придётся утром тащиться через весь город, – заключает плакса. – И бабушка меня уже обыскалась…наверное.

Довольно разумно для такой малявки, соглашаюсь я, нехотя поднимаюсь с нагретого места и веду её домой. Потому что, в добавок ко всему, глупая Лилька совершенно не помнит дорогу.

На подходе мы различаем четыре мечущиеся фигуры на углу нашего дома — это родина встречает героев-путешественников. Правда, без официальных представителей – взволнованные родители как раз бежали к телефону-автомату, чтобы вызвать милицию. Эх, жалко, что не успели! И опять из-за Лильки: ещё каких-то минут пятнадцать, и нас бы встречали с милицией!

Это увлекательное, но не идеальное путешествие преподносит мне важный жизненный урок: отправляясь в экспедицию, тщательнее подбирайте соратников. И не забывайте дома тёплую кофточку.

Странные вопросы

Мы идём с мамой из садика, как вдруг незнакомая тётя бросается нам наперерез с радостным воплем:

– Галя!!

Я запинаюсь от неожиданности и едва не наступаю на трещину в асфальте. А всякому известно, что этого делать ни в коем случае нельзя, потому что у тебя тогда кто-то умрёт. Кто-то очень дорогой. У меня не так много народу, только мама, папа и я, лишних нету никого. От того, что я чуть было кого-то из нас не убила из-за тётиного заполошного крика, я немного на неё злюсь и на всякий случай шмыгаю за мамины ноги.

Тётя подлетает, обдав меня густым ароматом духов, от которых немедленно начинает чесаться в носу, и с жаром целует маму в обе щеки: «мууа! мууа!».

Если бы она не поздоровалась, то я бы подумала, что на маму напали. Мама немного подаётся назад, и я догадываюсь, что она не очень хочет целоваться с этой тётей. По крайней мере, при мне. Может, боится, что я проболтаюсь папе о том, что её целует не только он?

Любвеобильная тётя долго тарахтит о каких-то скучных взрослых вещах, незнакомых тётях и дядях и о работе. Я в это время со скуки ковыряю сандаликом ямку в асфальте. Сквозь неё пробивается одуванчик, жёлтый и пушистый, как цыплёнок. Надо же, какой он сильный, хоть и крохотный! Асфальт ведь такой твёрдый, я знаю – падала.

И вдруг тётя переключается на меня:

— Это твоя дочка?

Нет, бурчу я про себя. Мама меня на улице подобрала и домой насильно тащит.

Тётя резко складывается пополам, будто строительный кран, и я вижу крупным планом её мохнатые ресницы в чёрных комочках туши, жирные алые губы и жёсткие волоски над верхней губой. Тяжёлые золотые серёжки свисают на неправдоподобно розовые и пушистые тётины кукольные щёки.

– Да, Люда, это Юля, – отзывается сверху мама без особой радости.

Я зажмуриваюсь и втягиваю голову в плечи, опасаясь, что настала моя очередь целоваться. Но тётя меня не целует, а просто восхищается:

– Ну копия Бориса!

Я осторожно открываю один глаз и рассматриваю тётины босоножки на каблуках. Красивые! Когда вырасту, непременно куплю себе такие же!

Тут незнакомка снова оборачивается ко мне и фальшивым тоненьким голосом, которым взрослые почему-то всегда разговаривают с детьми, сюсюкает:

– А как тебя зовут?

– Юля, – я удивлённо распахиваю оба глаза, но послушно включаюсь в знакомую игру.

Мама ведь только что назвала моё имя!

– Юля! Ах, как чудно! – цокает незнакомка, демонстрируя бровями крайнюю степень восторга.

С этим я согласна – имя у меня красивое.

– А сколько тебе лет? – продолжает допрос настырная тётя.

– Четыррри, – отвечаю я, для верности растопыривая пальцы: очевидно, что красивая тётя не отличается сообразительностью.

– Ты одна? – задаёт тётя странный вопрос.

Я оглядываюсь. Тут по-прежнему только мы трое и вроде никого больше нет.

– Я имею ввиду, у тебя нет братика или сестрёнки? – уточняет Люда, хихикая.

Я отрицательно мотаю головой.

– Скучно одной, наверное? – продолжает пытать тётя.

Я пожимаю плечами – откуда я знаю, скучно мне или нет? У меня же никогда их и не было. Вот если бы они были, а потом вдруг куда-то подевались, тогда бы я смогла ответить на этот вопрос.

– А ты бы попросила у мамы с папой, они бы в магазине и купили, – продолжает лукавая тётя, незаметно, как ей кажется, подмигивая моей маме. Мама криво улыбается.

Попросила?? Да я даже игрушки в магазине никогда не клянчу, просто подхожу и молча вздыхаю, чтобы родители сами догадались. Правда, догадываются они не часто, видимо, пора менять тактику.

А сестричка, поди, стоит дороже той германской куклы с длинными белыми локонами и шелковыми ресничками, хотя и не факт, что понравится мне больше. К тому же младенцы лысые, в отличие от куклы. И чем с ними вообще заниматься? Кукле можно делать причёски, одевать её в разные красивые платьица, наклонять её, слушая хриплое «мам-ма», усаживать на стульчик и кормить из кукольной посудки.

А недавно мама с папой купили телевизор, так что денежек на сестричку совсем не осталось.

Но это не главная проблема: подружка Лилька вот так просила у мамы сестричку, а та купила заместо неё братика. Сказала, девочки в магазине кончились, пришлось брать, что было. А кому он нужен, братик, да ещё и младший? Лилька пыталась уговорить маму сдать братика обратно и дождаться, когда завезут сестричек, но это оказалось невозможным, потому что братик уже стал бэу и его назад не приняли. А Лилька ещё и виновата оказалась: сама клянчила, а теперь недовольна.

Ну уж нет, спасибо.

– А кого ты больше любишь – маму или папу? – наносит тётя удар ниже пояса.

Я разеваю рот, поражённая таким вероломством.

Мне никогда раньше не приходило в голову, что кого-то из родителей можно любить меньше, а кого-то больше. И вот теперь я вынуждена лихорадочно вспоминать, что хорошего сделала мне мама, а что – папа, ведь чтобы ответить, кого я больше люблю, нужно вначале выбрать, а чтобы выбрать, нужно сравнить.

Итак, папа:

забирает меня из садика и по пути домой и покупает мои любимые пироженки «картошка» в гастрономе, а иногда мы заходим в парк, пострелять в «Морской бой» или покачаться на каруселях. Папа, правда, никогда сам не играет и не качается, но меня терпеливо ждёт, не ворчит, что уже пора.

Мама: шьёт мне одежду для кукол и даже кукольное постельное бельё. И готовит нам всем еду.

А ещё папа мне приносит из леса лисичкин хлеб, очень вкусный, совсем не такой, как у нас в магазине. Конечно, его лисичка для меня нарочно из лесу передаёт, но папа всегда доносит, хотя мог бы и сам съедать. Может, опасается, что я вырасту, пойду в лес и встречу лисичку сама, а она такая:

– Юля, понравился тебе мой хлеб?

А я ей:

– Какой ещё хлеб?

А мама мне всегда дует на ранку, когда я обожгусь или поранюсь.

А папа всегда придерживает рукой ветку, когда я иду за ним по лесу или по парку, чтобы ветка меня не хлестнула. Всё-таки быть большим не всегда хорошо, потому что я внизу, а ветки в основном вверху и меня не достают.

А ещё мама....

и тут я понимаю, что не могу никого из них любить меньше другого.

В глазах начинает горячо щипать и я уже собираюсь зареветь во весь рот, но тут снова слышу противный голос:

– Ты же любишь маму? – и просто киваю.

– А папу? – не унимается мамина знакомая.

И папу люблю, подтверждаю я энергично.

Поднимаю глаза на маму в ожидании, что та поставит на место приставучую тёть Людку. Но мама молчит. И зачем только взрослые водятся с такими неприятными людьми?

– А кого больше?

– Чего привязалась, дура?! Отстань от меня! Обоих я люблю, ПОРОВНУ!!! – мне хочется завопить во весь голос, топая ногами, но я благоразумно сдерживаюсь и лепечу только последнее слово:

– Поровну…

Тётка распрямляется, удовлетворённо хихикая, и я понимаю, что пытка любовью закончилась. Не знаю, о чём думает мама, а я делаю второе открытие за десять минут: взрослые тоже бывают дураками.

Наконец, тётя Люда прощается и уходит, элегантно отставив запястье с оттопыренным мизинчиком. Мы с мамой смотрим ей вслед.

Не такая она и красивая, мстительно думаю я. Даже вообще уродская.

И босоножки у неё дурацкие, ни за что такие не куплю!

— Значит, не хочешь сестрёнку? – переспрашивает мама, улыбаясь одними глазами.

– Неа! – решительно мотаю я головой и сую руку в её мягкую ладошку.

Хулиганы

Мы с Оксаной из соседнего подъезда возимся в песочнице, лепим куличи из формочек и строим песочные дома. Строительный материал у нас, что надо: накануне прошёл дождь и песочек, сухой снаружи, идеально липкий и влажный внутри. Нужно только аккуратно отгрести в сторону кошачьи какашки.

Я тщательно прихлопываю содержимое ведёрка совочком и переворачиваю его на деревянный бортик. Поднимаю ведёрко – хоба! отличный вышел кулич! Разглаживаю ладошкой неровности, осторожно кладу сверху цветочек из формочки и говорю Оксане: