Босфор - жемчужина Стамбула

Я от такого напора информации невольно присвистнул.

– Вот это да!

– Да не удивляйтесь вы так, – говорит он, усмехаясь в седые усы. – Еще до Великой Отечественной войны у нас произвели под тысячу могучих паровозов «Иосиф Сталин», которые выдавали именно такую тягу и скорость! Но для этого нужны были, понятное дело, новые рельсы! И их тоже, между прочим, планировали производить! И к этому еще можно добавить масштабное освоение Сибири! Это десятки новых городов, сотни новых предприятий!

Кстати, эпохи повального дефицита тоже не настало бы. Сталин понимал, что потребительскую мелочь лучше и быстрее сделают не промышленные гиганты, а тот самый малый бизнес. В мировой торговле, по его словам, тоже вот-вот должна была произойти революция. В следующие десять лет половина мира собиралась перейти на золотой рубль. Кукиш фунтам и долларам! Даёшь советскую независимую торговлю! За год до смерти Сталин, – рассказывает он, – проводит первую конференцию сорока девяти стран. Представляете? Подписано сорок договоров о единой торговой зоне с золотым рублём – от Латинской Америки до арабского мира и Африки! В начале пятьдесят третьего Сталин проводит такой же саммит на Филиппинах. Азия, – говорит, – тоже рвалась к торговле в золотых рублях. На очереди были саммиты в Буэнос-Айресе и Аддис-Абебе. В общем, все задачи, можно считать, были решены. Новые войны невозможны. Если бы дожали капиталистическую Корею, вокруг Союза воцарился бы прочный мир на долгие годы… Такой Советский Союз, – объясняет он, – означал бы полный крах мирового капитализма. Мы, —говорит, – по-настоящему строили мир будущего!

– А как насчёт чисток и репрессий? – вдруг спрашивает Бесик.

Батоно бросает на него такой взгляд, что Бесик моментально сникает.

– Не стоит уподобляться врагам, которые раздули и нагнетали этот страх, чтобы очернить руководителя бурно развивающейся страны, – говорит он, словно отчитывая школьника. – Их, этих чисток, в том виде, как их сейчас представляют, вряд ли вообще можно было избежать. Но к пятидесятым никаких врагов и сторонников старого режима уже просто не осталось. Выросло новое поколение по-настоящему советских людей. А вот перетряхнуть иных партийных начальников – это да, это бы не помешало. Вот тут Сталин проявил непростительную мягкость, и страна пошла совсем по другому пути.

Да я вам тут могу до вечера рассказывать! Скажу только напоследок, что Хрущев, этот паразит, закрыл в один год сто сорок тысяч артелей! Вам это о чем-нибудь говорит, а? Да не сделай он этого, они бы не только родную страну, они бы весь мир ширпотребом завалили! Мы бы жили, как в раю!

Но об этом вам никто не расскажет, надеюсь, вы понимаете почему? – говорит он, окидывая нас изучающим взглядом. Делает большой глоток остывшего чая и явно готовится продолжить, но тут с улицы доносится чей-то громкий, залихватский возглас:

– Гамарджоба, генацвале!

К нам подходит мужчина, пожелавший всем нам преодолевать трудности и одерживать победы. Он крепкого телосложения, словно выточенный из камня, с широкой, как у быка, грудью и добродушной улыбкой плюшевого мишки. Назвался Автандилом. Обмениваемся рукопожатиями. У него словно у борца поломанные уши, как будто он их всю жизнь об скалы тер. Спросив что-то на грузинском и получив утвердительный ответ от дедушки Вахтанга, из которого я понял, что мы – журналисты из Москвы, интересуемся жизнью Сталина, он, словно волшебник, решается осчастливить нас анекдотом. «Пришли, значит, два грузина в мавзолей, когда там еще Сталин лэжал. Один говорит другому. «Смотри, дарагой, наш вэликий грузинский вождь лэжит, отэц всех народов, очэнь бальшой чэлавэк!» Второй грузин смотрит и спрашивает: «Слюшай, а кто это рядом с ним лэжит?» Первый грузин отвечает, гордо выпятив грудь: «Вах! Это его орден Ленина!»

Рассказав анекдот, Автандил выразительно смотрит на Бесика, словно посылает ему некое тайное послание. Тот без слов понимает смысл этого взгляда и, взяв глиняный кувшин, искусно разливает по стаканам вино, как опытный бармен, подает стакан и Автандилу. Взяв стакан, тот, будто взвешивая судьбу мира, задумчиво его оглядывает, затем, приняв позу декламатора, стоящего на сцене драматического театра, гордо вскидывает стакан вверх и с пафосом, достойным трагедии Шекспира, громогласно объявляет: «Тост!» Мы с Мостом, почувствовав всю важность и торжественность этого момента, словно по команде, синхронно приподнимаемся, за нами послушно поднимаются все остальные. Выдержав многозначительную паузу, Автандил продолжает: «Однажды высоко в горах, на далеком горном плато, старый чабан пас стадо коз. Вдруг с ясного неба на стадо камнем падает огромный орел и, словно молния, хватает одного несчастного козленка. Чабан, не долго думая, стреляет – и орел, пронзенный пулей, камнем падает на землю, а козленок по инерции беспомощно летит дальше в пропасть. Так выпьем же за то, чтоб в орлов никогда не стреляли, а козлы, чтоб никогда не летали!»

После этого философского тоста немедленно следует второй. Говорит Автандил от всего своего широкого сердца, не торопясь, будто смакуя каждое слово, как дорогое вино. Его лицо просветленное и вдохновленное, как у проповедника,сияет, а в устах, словно в наполненном до краев шампанским стакане, искрится легкая и добрая улыбка. Он продолжает произносить длинные и витиеватые тосты за виновников сего торжества, то есть за нас, приехавших издалека журналистов, за мудрого дедушку Вахтанга, хранителя истории и традиций. Мой мозг начинает тихо протестовать. Я понимаю, что дальше, как по накатанной колее, последуют тосты «за любовь», «за предков», «за славную Грузию», «за всемогущего Бога», «за мир во всем мире» и, конечно же, «за горячо любимых детей и родителей». И это только начало! Да мало ли за что еще можно выпить при такой буйной фантазии тостующего и неуемной жажде жизни! Я, собрав остатки воли в кулак, решительно приподнимаюсь со своего места и выразительно смотрю на Бесика, словно молю о спасении.

– Обидится, – тихо, почти шепотом, произносит Бесик. В одном этом слове сквозит такая безнадежность, что я тяжело оседаю обратно на стул, словно подкошенный, всем своим видом демонстрируя: кажется, мы попали в ловушку грузинского гостеприимства. Вот уж действительно: грузины открыты, щедры и любят праздник!

Наконец и Мост, словно почувствовав неладное, поднимается, толкая меня в плечо, как сонного барана. «Полковник, пора сматываться, – шепчет он на ухо. – Иначе Сарпи увидим только на карте».

Но покинуть этот радушный дворик, не выразив искренней благодарности за проявленное гостеприимство, было бы непростительным грехом. Поэтому я, собравшись с духом, поднимаюсь, стараясь вспомнить все те красивые слова, которые обычно говорят в таких случаях. И, к моему удивлению, мозг выдаёт одну за другой фразы, идеально соответствующие торжественному моменту. Я, кажется, даже сам поражён своим красноречием. Говорю о том, как глубоко тронуты мы теплым приемом, как очарованы гостеприимством батоно Вахтанга и Автандила, и как они искренне не хотели нас отпускать, словно мы стали частью их семьи.

В Сарпи через Батуми

Размещаемся в машине. Сергей и я – на задние сиденья, экипаж номер два – впереди. За рулем хозяин «Янычара» Бесик. Завидев заправку, резко рулим к ней. «До полного!» – командует он. Заливаем под завязку бак «жигуленка» и вдобавок две канистры про запас. Отъезжаем. В салоне сразу ударяет в нос резкий запах бензина – явно что-то не то. «Ребята, курить строго воспрещается, – предупреждаю я, – пока мы в этой бензовозке».

Проезжаем всего несколько километров, и тут начинается: машина чихает, как старая астматичка, мотор работает с перебоями, дергается в предсмертной агонии. Бесик мрачно констатирует: «Что-то лошадиные силы совсем разбежались». Догадка приходит мгновенно: мы заправились какой-то адской смесью, явно не предназначенной для двигателей внутреннего сгорания. В голове одна мысль, одна на всех: дотянуть бы до границы, не взорвавшись по дороге.

Кое-как едем. Осень окрашивает горы Грузии в багряные и золотые тона, но эта красота кажется какой-то трагической, словно предчувствие беды. Дорога больше напоминает последствия взрыва нейтронной бомбы. «Янычар» трясется по разбитой дороге, как старая телега, подпрыгивая на каждой выбоине, и кажется, вот-вот сбросит своих пассажиров. За окном мелькают пейзажи: виноградники, отяжелевшие от созревшего винограда, укутанного в золотую листву, горные реки энергично несут свои воды к морю, старые каменные дома кажутся безмолвными свидетелями истории. Но даже эта красота не может скрыть признаки разрухи и запустения: заброшенные фабрики, полуразрушенные мосты, покосившиеся заборы.

На каждом повороте дороги, словно призраки прошлого, возникают блокпосты. Вооруженные люди в камуфляже, с усталыми и подозрительными лицами проверяют документы и досматривают машины. В их глазах читается тревога, будто они ждут чего-то плохого. Дорога петляет, взбираясь на перевалы и спускаясь в ущелья, испытывая наше терпение. Облака цепляются за вершины гор, словно пытаются укрыть их от посторонних глаз. Время от времени из-за поворота появляются колонны военной техники, напоминая, что где-то совсем рядом идет война.

Придорожные кафе манят ароматом свежеиспеченного хачапури и шашлыка, но даже здесь чувствуется какая-то напряженность. Люди говорят тихо, оглядываясь по сторонам, точно боясь быть услышанными. На лицах читается усталость и озабоченность. В воздухе витает аромат свежескошенной травы, смешанный с запахом бензина и пороха, создавая неповторимую и тревожную атмосферу. Но сквозь эту тревогу пробивается и надежда, надежда на то, что все наладится, что мир вернется на эту землю и что дорога из Тбилиси в Батуми снова станет дорогой мира и процветания.

Автобусы стараются успеть до заката доехать до пригородов курорта Кобулети, где за наваленными на дороге бетонными конструкциями, символизирующими границу аджарской автономии, расположен первый туристический отстойник. Здесь «Икарусы» из Азербайджана, России, Грузии, Армении и других республик бывшего СССР собираются вместе и утром по одному отправляются на границу. Говорят, что в составе группы, на автобусе, ехать несколько безопаснее, хотя и дороже. Попасть в автобус не сложно – в Грузии, Армении и Азербайджане открывается масса частных туристических бюро, которые за 15-20 тысяч рублей и 30-50 долларов США (в зависимости от конечного пункта поездки) берутся оформить все необходимые документы и доставить вас вместе со всем багажом в Турцию.

Однако, чтобы остались целы и сумки, и сами туристы, нужно нанимать охрану. Три-четыре грузинских автоматчика берут с каждого путешествующего по две-три тысячи рублей и едут до Аджарии прямо в автобусе или сопровождают его на своей машине.

В Аджарии они сдают туристов местным специалистам. В принципе, здесь – самый спокойный в Грузии регион и отстреливаться путешествующим особо не от кого. Но люди с автоматами обещают желающим за деньги выпустить автобус из отстойника пораньше других, и приходится выбирать. А торопиться, между прочим, весьма нелишне, поскольку впереди настоящее испытание для настоящих советских людей – очередь.

Въезжаем в Батуми, столицу Аджарии. И это словно глоток свежего воздуха, настоящий оазис процветания на фоне унылой, нищей Грузии. Контраст просто бросается в глаза. Рынки гудят, кипит бойкая торговля. Магазины сверкают витринами, полки забиты товаром. «Всё это, – говорю я,– конечно, благодаря благоразумному руководителю, который сделал ставку не на свары и разборки, а на развитие своего края».

– Знаешь, тут всё ему принадлежит, – ворчит Коко, хмуро глядя в окно. – Абашидзе подмял под себя все денежные потоки, всю собственность. Батуми – единственное окно в Турцию для всего постсоветского пространства. Он сам устанавливает тарифы, как хочет, и туда, и сюда. Туда – оптика, золото, всё, что можно было достать из-под прилавка в опустевших советских магазинах. А обратно – турецкий ширпотреб. А ещё батумский порт – уголь, лес, хлопок. Какие деньги крутятся! Вот откуда всё это процветание.

– А в бюджет Грузии хоть что-то идёт? – спрашиваю я, пытаясь понять эту сложную систему.

Коко усмехается:

– Ни одного тетри не поступает в центральный бюджет.

– И вот на фоне всего этого, – вступает в разговор Бесик, – в остальной Грузии – разруха, пустые полки, недовольство людей… А тут – красота. При всём при этом «Аджарский лев», как его тут называют, остановил гражданскую войну. Не дал разорвать Аджарию на куски, и за это его здесь уважают.