Босфор - жемчужина Стамбула

Николай Бурбыга

Босфор - жемчужина Стамбула

Разруха. Бедность. Развал страны

Осень девяносто второго года накрыла Москву сыростью и тревогой, но меня эти настроения касались лишь краем. Я только вернулся из командировки в Таджикистан, где мы с Вадимом Белых, моим коллегой, чудом избежали смерти. Нас уже вели на расстрел, как овец на заклание, разъяренные местные бунтари, предварительно отобрав личные вещи, но тут, будто гром среди ясного неба, один из них, очевидно старший, заметил мое редакционное удостоверение. Он подбежал, точно одержимый, и начал яростно, с пеной у рта, будто обличая вселенское зло, обвинять Россию в том, что она, дескать, выступила на стороне консервативных сил против их «демократического выбора». Выговорившись, выплеснув свою злобу, словно грязную воду из ведра, он неожиданно сменил гнев на милость и приказал вернуть нам вещи, даруя помилование, и отправил восвояси.

Это чувство, когда тебя уводят с дороги в сторону, в кромешную тьму, чтобы расстрелять, оставило в душе неизгладимый отпечаток, шрам, который не стереть никаким временем, как нельзя смыть наколку с кожи. И вот сейчас я, очнувшись от кошмара, удобно расположившись в кресле, читаю наш с Вадимом материал, хлесткий и беспощадный, подобно пули, – «Патроны вместо хлеба». В ногах, истинное сокровище, стоит ящик пшеничного пива в стекле, пол-литровые бутылки. И я потихоньку, как если бы лекарство, вливаю в себя это гормональное топливо, пытаясь повысить уровень серотонина в измученном организме, вернуть хоть немного радости в этот серый, осенний вечер.

Дверь распахивается с грохотом, как от удара солдатского сапога, и в комнату врывается Сергей Мостовщиков, слегка взъерошенный – верный признак того, что в его голове зреет очередная авантюра. «Сейчас что-то предложит», – мелькает у меня в голове, и в животе поднимается предвкушающая дрожь.

– Ну что, полковник, пивком балуемся? – спрашивает он, лукаво прищуриваясь.

– Угощайся, – говорю я, с улыбкой подталкивая ногой ящик к нему. Он движется по полу с приглушенным шуршанием, змеясь по направлению к гостю.

Мост подхватывает бутылку, точно гранату, срывает крышку – звонкий хлопок эхом разносится по комнате. Делает затяжной, жадный глоток, как путник, добравшийся до оазиса после долгой засухи. Затем с тихим вздохом облегчения ставит бутылку на стол и опускается на стул, смахивая пену с усов тыльной стороной ладони.

Тут, пожалуй, стоит признаться: к Мосту я отношусь с особым, почти религиозным пиететом. Он на восемь лет младше меня, практически брат, только уменьшенный в масштабе. К тому же этот пройдоха обладает прекрасными человеческими качествами, черт бы его побрал. Умный, на мой взгляд, даже талантливый журналист, хотя, конечно, ему об этом лучше не говорить, а то зазнается. Но главное – проверен в деле, как старый армейский нож. По его инициативе, а точнее, по его безумной идее, мы как-то рванули в Польшу на его новых, с иголочки «Жигулях». Эта поездка врезалась в мою память, татуировкой на сердце, и я часто, подобно старому вору, возвращался к ней в своих мыслях, вспоминая, как мы из Москвы, точь-в-точь цыганский табор, сорвались в Краков, Познань и Варшаву. Мы останавливались рядом с рынками, где собирались наши соотечественники. Наподобие птиц, слетающихся на зерно, так и они съезжались туда осваивать азы «челночной» торговли. Ночевали в машине, в тесноте и неудобстве, в позе буквы «зю».

И вот однажды, на обратном пути, полиция вдруг, как в дешевом боевике, перегородила дорогу, потребовав остановиться. Каким-то шестым чувством я понял, что кого-то важного ждут, перекрыв все движение. Мост, бедняга, был за рулем, как приговоренный к каторге, а я, откинув спинку кресла, как будто турецкий паша, забросил ноги на панель – невыносимо было сидеть в скрюченном положении, ноги ныли, как после марш-броска, – и закрыл глаза. Минут через несколько меня легонько толкнул Мост, словно крадущийся вор: «Эй, полковник, убери ноги, полицейский заметил твои малиновые носки! Идет к нам!» Действительно, к нам, яко хищник, крался полицейский. Он подошел к машине, заглянул внутрь и тут же шарахнулся, будто увидел черта. Пересекая нашу дорогу, медленно двигалась процессия, напоминая кадр из исторического фильма. В середине кортежа, как если бы в золотой клетке, ехал папамобиль с Каролем Войтылой – римским папой Иоанном Павлом II. «Ну ты даешь, полковник, – сказал Мост, вытирая вспотевший лоб, как после тяжелой тренировки. В армии он, кстати, был всего лишь ефрейтором, но почему-то считал, что, если он будет на равных с полковником, а не с майором, которым был я, это будет более «солидно» для его самолюбия. – Из-за твоих носков не первой свежести мог бы разразиться международный скандал!» – продолжал он язвительно ехидничать, подобно старой бабки на базаре.

Я промолчал, великодушно позволяя ему выговориться. В конце концов жизнь в «Жигулях» предполагает такую же тесную совместимость, как в космической капсуле. Иначе никак…

– Есть идея, – заявляет Мост, подобно фокуснику, достающему кролика из шляпы, и возвращает меня к действительности.

– Хорошо, когда есть идея. Это как минимум лучше, чем когда в голове гуляет один ветер, – парирую я, по привычке отпуская саркастическое замечание.

– Но я серьезно, – настаивает он, отбрасывая шутки в сторону.

– Ну выкладывай, раз уж начал. Куда в этот раз?

Он осушает бутылку пива одним махом, словно торопится избавиться от доказательств преступления, и бросает её в мусорную корзину, переполненную скомканной и исписанной бумагой, – настоящий памятник павшим идеям.

– Так вот, – начинает он снова, заговорщически понизив голос. – Предлагаю сорваться в Стамбул, на машине. – Он смотрит на меня, как гипнотизер, с любопытством ожидая моей реакции: произвели его слова эффект разорвавшейся бомбы или просто канули в вечность?

Произвели.

– Ты ничего не перепутал, старина? В Стамбул?! На машине?! Это вообще законно?

– Ничего я не перепутал. Слушай дальше. Летим в Тбилиси. Там нас уже ждет Бесик, собкор «Известий» в Грузии, весь такой солнечный и гостеприимный, и дальше мы на его тачке, как говорится, с ветерком. Представь себе: море, солнце, пиво льется рекой, и толпы наших бывших сограждан со всего эсэнге. Будем изучать, как им там живется, бедным родственникам, демонстрирующим чудеса личного торгово-экономического героизма. Разве ты не желаешь испытать причастность к подвигу своего народа?.. С главным я уже все согласовал. Он, как ни странно, «за». Зеленый свет, полный вперед!

Первая засада возникла внезапно: как, черт возьми, добраться до этого отдалившегося Тбилиси? Прямого рейса, как назло, нет и в помине. Приходится лететь до Баку, все равно что тащиться огородами через заднее крыльцо. А вот взять билеты из Баку до Тбилиси превращается в настоящую одиссею, достойную пера какого-нибудь античного трагика. Бессонные ночи тонут в потном мареве видеозала бакинского аэропорта, где на экране бесконечно крутят какой-то турецкий боевик с криками, стрельбой и дешевой любовью. Дневная давка возле амбразур кассового зала больше напоминает не штурм Зимнего, а осаду неприступной крепости, где вместо матросов – измученные пассажиры с безумным блеском в глазах, в отчаянной надежде заполучить вожделенный билет на рейс до Тбилиси. И все это под неустанные крики, вопли и причитания, переходящие в истеричный визг: «Дэвушка, даю трыдцать тыщ за адын билет!» Поняв, что никакой светлой перспективы купить билет у нас, простых смертных, нет, мы, словно беженцы из горячей точки, перебираемся на железнодорожный вокзал, в тщетной надежде найти там спасение. И тут, словно сама судьба решила посмеяться, в течение первого же часа у меня, как у последнего лоха, технично и профессионально умыкнули сумку с моим нехитрым путевым скарбом. Хорошо хоть документы, как прибитые, остались при мне. Пробуем купить билет на поезд до Тбилиси. И сделать это оказывается невозможно. Покупка плацкартных билетов с рук по 500 рублей за одно место. Пытаемся достать билеты до Тбилиси через аппарат президента Азербайджана. И нам наконец удается это сделать.

Поезд дергается, словно старая кляча: то рвется вперед, то с трудом тормозит, тяжело вздыхая. Какие-то типы шастают по вагону, точь-в-точь волки, высматривая добычу. Вглядываются в лица, как бы сверяя с каким-то тайным списком. Ощущение паршивое, будто ты в чем-то провинился и стыдливо отводишь взгляд, пытаясь спрятаться за воротником. Чувствуешь себя голым и беззащитным, как новорожденный младенец в прозрачной корзине. На полпути поезд замирает, как подкошенный. В вагон вваливаются какие-то хамоватые личности с автоматами, больше похожие на бандитов, чем на представителей власти. Пассажиры, как мыши перед удавом, спешно достают заветные купюры, чтобы откупиться от этих «таможенников» или «комитетчиков», как их уважительно именуют, за ввозимые в Тбилиси колбасу, сахар и другую мелочь, которую везут, точно контрабанду. И вот, наконец, после всех этих злоключений прибываем в столицу независимой Грузии поздним вечером вместо обещанного в расписании утра, которое, кажется, было в прошлой жизни.

Вокзал и привокзальная площадь в сгущающихся сумерках производят впечатление, будто попал в декорации к фильму ужасов категории «Б». Какие-то мрачные личности, похожие на тени из преисподней, бродят вокруг с глазами голодных волков, присматриваясь друг к другу, словно обнюхивая и пытаясь определить «свой-чужой» по запаху страха и безысходности. В умелых руках поводыря этих угрюмых людей можно превратить в разрушительную силу, разбудив их инстинкты, направив гнев на соседей, на Россию, которая, по их мнению, недолюбила, недокормила, недодала и, я бы сказал, недосмотрела. На душе кошки скребут, да что там кошки – целая стая крыс! Вспоминаю, как в благословенном семьдесят девятом я уже бывал в Тбилиси… Тогда это был совсем другой город! Теплый, как воды тех самых серных источников, в честь которых его назвали. Страна казалась рогом изобилия, из которого льются реки вина и меда. Открытая, щедрая, как душа грузина после третьей бутылки, с маниакальной любовью к праздникам и гуляньям. А людей отличало безудержное гостеприимство, искрометный юмор и неутолимая любовь к жизни. Причем все это было не просто «в наличии», а в какой-то феерической, гипертрофированной форме, словно переборщили с приправами в хинкали.

От этих мрачных размышлений отвлекает Бесик. Он как спасительный маяк в ночи. Обнимает нас крепко, с медвежьей хваткой, прижимая к себе, будто боясь, что мы сейчас растворимся в этом мрачном пейзаже, и похлопывает по спине, словно выбивая остатки бакинской пыли.

– Догадываюсь, – говорит он, с сочувствием качая головой, – натерпелись. Ладно, хватит ужасов на сегодня. Едем ко мне. Отдыхаем с дороги, отмокаем в грузинском гостеприимстве, а утром – в Сарпи, к морю и новым приключениям!

Привокзальная площадь – грязное зеркало уходящего дня. Здесь царит хаос, оставленный после себя невидимой волной. Пустые коробки разбросаны по мостовой. Пластиковые бутылки валяются, как поверженные солдаты. Транспаранты, некогда гордо поднятые над головами, теперь безвольно лежат на земле, исписанные лозунгами, которые уже кажутся пустыми.

– Только недавно здесь был митинг, – говорит Бесик, его голос звучит глухо. – Разошлись.

Напряжение висит в воздухе, как дым после фейерверка. Все еще чувствуется отголосок страсти, энергия толпы, которая бушевала здесь всего несколько часов назад. Но теперь – лишь мусор и тишина.

– Что они требовали? – спрашиваю я.

– Да как всегда, выпускали пар, соревнуясь в красноречии, – отвечает Бесик неохотно, отводя взгляд. И я чувствую, как ему неприятна эта тема, как не нравится ему то, что происходит в его республике. Все это читается в его взгляде. Митинг закончился, но борьба, кажется, только начинается.

Итак, мы подходим к нашему болиду. А болид у нас, надо сказать, знатный – ярко-красная «Жигули» – семёрка. Стоит эта красота наша, как одинокий цветочек в поле, между двумя… эм… не совсем цветочками. Между двумя бэтээрами.

Один из этих «цветочков» решает продемонстрировать чудеса маневренности и начинает сдавать задом, с явным намерением сделать из нашей «семёрки» красную лепёшку. Замечаю это вовремя и ору во всю глотку голове, которая торчит из железного чудовища. Голова, надо сказать, колоритная: чумазая, в шлеме, глаза вытаращены – будто человек только что спустился с горы и внезапно оказался на дискотеке в стиле техно. То ли не слышит, то ли не понимает, смотрит на нас как баран на новые ворота.

Бесик, наш грузинский ураган, не теряет времени даром. Подлетает к этому стальному монстру и начинает орать по-грузински. Судя по интонации, объясняет, что сносить «семёрку» – это как минимум не комильфо. Надо отдать должное, его аргументы оказались убедительными. Боевая машина замирает в сантиметре от водительской двери, словно извиняясь.

Как всё запущено, думаю я, шатко и ненадежно в этом далеко не совершенном мире. А не успей мы вмешаться, случилась бы непредвиденная неприятность. Конечно, зная Бесика, он бы и из этой ситуации нашёл какой-нибудь эпический выход, но вечер был бы явно омрачен. А у нас, между прочим, турне в соседнюю страну на носу. И начинать его с войны с бэтээром как-то не входило в планы. Так и живем, думаю я. Чуть что – грузинский мат и немного везения, и мир снова спасен. На этот раз – мир нашего красного чуда советского автопрома.

Мы плюхаемся в спасенные «Жигули», которую Мост, с присущей ему любовью к громким именам, успел окрестить «Янычаром», намекая, видимо, на ее боевой характер. И вот, трясясь на каждой кочке, словно горох в погремушке, мы отправляемся на постой к Бесику. По дороге он, как опытный экскурсовод по минному полю, начинает свой рассказ: «Трасса, соединяющая Тбилиси и столицу Аджарии Батуми, считается, не поверите, одной из самых безопасных в Грузии. Ну относительно безопасных, конечно. Потому что на ней грабят и убивают не круглосуточно, как в Сомали, а только с наступлением темноты. Так что, как видите, у нас тут почти Европа! Конечно, световой день сейчас не то чтобы очень велик, но, если хорошенько нажать на газ, словно Шумахер на болиде Формулы-1, вполне можно проскочить эти триста восемьдесят километров до Батуми до того момента, когда на дороге начнут появляться «ночные феи» с автоматами. Рассказывают, что они то ли из национальной гвардии Грузии, то ли из каких-то партизанских формирований, которых здесь как тараканов на кухне, в избытке, то ли просто местные любители острых ощущений, решившие немного подзаработать. Но, собственно, когда тебе ствол упирают в живот и вежливо просят отдать машину, какая, к черту, разница, кто именно это делает? Главное – не забыть поблагодарить за оказанную честь».

Бесик вдруг резко бьет по тормозам, словно наткнулся на невидимую стену, чтобы не наехать на каких-то выскочивших из темноты, как черти из табакерки, людей, и громко, с использованием всего богатства грузинского языка, эмоционально высказывается в их адрес.

Наконец после всех этих приключений, достойных сюжета для комедии абсурда, мы въезжаем во двор нашего товарища, где в окружении виноградных лиан, словно в объятиях старого друга, и цветов, выстроившихся в парадный строй, виднеется стол, он ломится от яств. И тут меня нежданно, словно предатель, посещает подлая мыслишка: любой нормальный человек на нашем месте испытал бы при виде этого гостеприимства бурный восторг и, налив по старинному грузинскому обычаю чего-нибудь крепкого в стакан, решил бы ни в какую Турцию не ехать. Ибо, заправив свою машину дерьмовым бензином по безумной цене в двести пятьдесят рублей за несчастный литр, этот отчаянный ездок в Турцию по своей собственной воле вступает на скользкий путь опасностей и лишений, которые, словно ревнивая жена, готовит ему неизведанная раньше, загадочная, чужая страна. Но разве могли все эти опасности и лишения остановить таких авантюристов, как мы? Да ни в жизнь!

ТРАССА ТБИЛИССИ – АДЖАРИЯ

Утро врывается в сознание наподобие назойливого будильника, и голова раскалывается от выпитого накануне сухого вина, словно в ней поселились гномы и куют железо. Едва продрав глаза, вижу, как на пороге появляется еще один член нашей безумной экспедиции – закадычный друг Бесика и по совместительству собкор «Московских новостей» Акакий Микадзе, которого мы, будто по телепатическому сигналу, не сговариваясь, тут же окрестили Коко. Он, кажется, сошел со старинной фотографии: невысокого роста, сдержанный, молчалив, как партизан на задании, и внимателен, точно кот, выслеживающий мышь. Кажется, что он ненавязчиво и незаметно тебя изучает, сканируя рентгеновским зрением и пытаясь разгадать все твои тайные мысли и пороки. И от этого становится не по себе, ты словно бы теряешься, как в лабиринте, не зная наперед, какой реакции ожидать от него на то или иное слово, на то или иное событие. Он подобно темной лошадке в забеге – никогда не угадаешь, что у него на уме.

Итак, рассаживаемся в машине, предварительно ловко договорившись и разделившись на два экипажа: Мост и я, как всегда, вместе, а Бесик с молчаливым Коко – этакий «контрастный дуэт». Выруливаем на трассу, уверенно устремляющуюся в Батуми, а значит, навстречу морю и приключениям. Впереди Гори – город, где родился вождь, отец народов СССР, пока его в 1953 году, как поговаривали злые языки, «соратники» не отправили на «заслуженный отдых». Для нас с Мостом это – уникальный шанс побывать на малой родине вождя, пока она, с учетом грядущих бурных перемен (кто знает, что ждет Грузию впереди), окончательно не заросла травой забвения. Наши грузинские коллеги любезно соглашаются с нашей просьбой, и вот мы уже подъезжаем к музею Сталина, словно паломники к святыне. Здесь царит какая-то зловещая тишина, ощущается запустение. Кажется, что все вокруг покрыто толстым слоем пыли и тоски по прошлому величию. Навстречу выходит пожилая грузинка, похожая на призрак из прошлого, недоверчиво присматриваясь к нам, будто пытаясь понять, с какими, черт возьми, мыслями мы пожаловали в это забытое богом место. Но, как только она понимает, что мы не вандалы, а искренние ценители истории, жаждущие познакомиться с действующей экспозицией, ее лицо преображается. Она с удовольствием начинает рассказывать о юности и молодости будущего вождя, о его заботливой и требовательной маме, о личных вещах и многочисленных подарках, которые до сих пор бережно хранятся в этом провинциальном музее.

Пока мы, завороженные, ходим за нашим гидом, жадно прислушиваясь к ее словам, в зал, словно из ниоткуда, появляется старичок, невероятно похожий на Микояна, чей портрет я помню по многочисленным советским газетам и плакатам. Наша экскурсовод, увидев его, просто расцветает и, бросив нам, что это, дескать, бывший гид «ленинского призыва» батоно Вахтанг, радостно спешит к нему. Они о чем-то оживленно беседуют, потом она показывает в нашу сторону, и они оба направляются к нам. Мы представляемся, стараясь не выдать своего волнения, и тут старичок расплывается в теплой, почти отеческой улыбке. «Давно к нам не заезжали такие почетные гости, – говорит он, словно приветствуя вернувшихся блудных сыновей. – Если у вас есть какие-нибудь вопросы, я всегда готов поделиться тем, что знаю. Мой опыт – в вашем распоряжении». Мы с Мостом переглядываемся – вот он, наш шанс прикоснуться к живой, хоть и уходящей истории!

Мы располагаемся во дворе, утопающем в ароматах роз и жасмина. Цветы в огромных глиняных горшках, словно стражи, окружают нас со всех сторон. На столе, как по взмаху волшебной палочки, появляется скатерть-самобранка: вазы с сочными фруктами, тарелки с всевозможными сладостями, графины с рубиновым вином и сверкающие на солнце хрустальные стаканы. Легкий ветерок доносит запахи трав и нагретой солнцем земли, а откуда-то издалека доносится мелодичное пение птиц. Какие-то люди подходят, здороваются, как старые знакомые, и участливо спрашивают, не нужно ли нам чего-нибудь. И в этот момент меня нежданно пронзает тревожная мысль: а сможем ли мы вообще сегодня уехать отсюда, из этого гостеприимного рая? Но Бесик невозмутим, он как скала, о которую разбиваются волны сомнений. Он успокаивающе улыбается и предлагает нам ни о чем не думать, а просто наслаждаться моментом. Машину поведет он с Како, – заверяет он твердо, и от этих слов становится как-то легче на душе. Можно расслабиться, ни о чем не беспокоиться и сосредоточиться на беседе с человеком, который посвятил жизнь изучению биографии вождя и своего земляка, а значит, перед нами сейчас откроются тайны, о которых не пишут в учебниках.

Батоно Вахтанг, едва мы успели присесть за стол, начинает свой рассказ. Родился, говорит, неподалеку от Гори, аккурат накануне Великой Отечественной окончил техникум, потом офицерские курсы и сразу на фронт. Воевал артиллеристом, дослужился до майора. Закончил службу замполитом мотострелкового полка в Вазиани. После увольнения вернулся в родной город и посвятил себя музею Сталина. Говорит, считает его великим земляком и никак не может смириться с тем, как его вот уже столько лет очерняют.

– Нельзя же всех собак на него вешать, – возмущается он, – а сколько успехов с ним связано! Да один вклад в Победу чего стоит?!

– Батоно Вахтанг, – обращается к нему Мост, – сейчас многие говорят, что нужно прийти к какому-то общему мнению о Сталине, чтобы все считали его мировым злодеем… На ваш взгляд, в чем истинная причина смерти Сталина? – без обиняков, как всегда, выпаливает Мост, словно бросает гранату в тихий дворик.

Старик, помешивая ложечкой в стакане с чаем, неторопливо переводит на меня свои белесые глаза. Когда-то, очевидно, они были темно-карими, а с возрастом выцвели, как старые фотографии, и теперь казались почти прозрачными. Он спокойно отвечает:

– Есть исследования историков, которые считают, что его банально отравили рвущиеся к власти соратники. Семьдесят три – это не возраст для политика, тем более для такого политика. К тому же все, что потом произошло, тоже наталкивает на мысль, что ему помогли уйти… – Он делает паузу, как будто обдумывая каждое слово. Во дворе раздается кудахтанье курицы, прерываемое детским смехом, доносящимся откуда-то издалека.

– Что было бы, проживи Сталин еще пару пятилеток? – не унимается Мост, словно допрашивает свидетеля.

– Предсказать не трудно, – говорит старик на удивление спокойно, будто речь идет о погоде. Бесик, ловко подливавший нам в стаканы вино из глиняного кувшина с тихим плеском, на миг замирает, словно окаменел. Ему тоже явно интересно узнать, как бы мы жили сейчас, не уйди Сталин прежде времени. Для Бесика это всегда была чувствительная тема. Он наполовину грузин, наполовину осетин. События, которые затронули его родину, где он родился и вырос, болезненно отзываются в его сердце, словно незаживающая рана. Он никак не может понять, на чьей он стороне, кому сочувствовать. Будучи человеком тонкой душевной организации, с честным, не ангажированным взглядом на мир, он вынужден жить в постоянном психологическом напряжении, как натянутая струна. И я, зная его еще до начала этого ужасного конфликта, отчетливо вижу разницу между тем, каким он был раньше, и каким стал сейчас. Этот водораздел ударил по нему, как выстрел из танковой пушки, контузив и оставив глубокий шрам на его душе.

– Да зачем выдумывать-то, милок? Достаточно просто почитать, что сам Иосиф Виссарионович в 1952 году написал в своей работе…

Старик махнул рукой, словно отгоняя муху.

– Там все как на ладони! А сколько, спрашиваю я вас, угробил проектов этот кукурузник Хрущев, начатых еще при Сталине? Заверши страна все эти проекты, да не сверни на этот убогий путь Хрущева в сторону всяких капиталистических идей, мы бы сейчас жили совсем в другой стране! У нас была бы великая держава, которой весь мир завидовал бы, как пирогу в чужой печке! А что в Москве сегодня в своих газетенках пишут? Что, мол, если бы Сталин прожил еще лет десять, то это были бы самые страшные годы во всей российской истории. Да он бы, дескать, своих ближайших соратников перемалывал бы в порошок! Он, мол, планировал выселять всех евреев, а по дороге еще устроить как бы нападение на них возмущенного народа. Так, чтобы, значит, не больше половины до места назначения доехало. Чушь это все собачья!

– Да, слышал что-то такое, – говорю я, отхлебывая глоток вина. – А вы могли бы конкретно назвать проекты, которые Хрущев позакрывал, вот так, по пунктам?

– Да что мне, бумажку доставать? Я вам и так, по памяти, все расскажу, я эти проекты как свои пять пальцев помню! Незадолго до своего ухода Сталин, он же, как известно, гений, запустил масштабную перестройку всей системы управления государством. Стали, понимаешь, создавать отделы для разработки новой теории социалистической экономики. А этот, лысый, как только к власти пришел, сразу все эти отделы к чертовой матери позакрывал! По замыслу Сталина, партийные демагоги должны были отодвинуться на второй план и заниматься исключительно идеологической работой, ну, языком чесать, проще говоря. А вся реальная власть и управление хозяйством переходили в Совет Министров. Бюрократов, вплоть до самых министерских постов, взять под жесткий контроль, причем снизу! Довели бы мы до конца этот Сталинский план преобразования природы! Он, между прочим, после самой Победы стартовал и был рассчитан на целых три пятилетки! Что он из себя представлял? Это, понимаете, огромные посадки лесов по всей стране, строительство оросительных каналов, разумное земледелие… В Сталинской модели колхозы постепенно превращались в гигантские фабрики! Техника у них должна была обслуживаться из единых центров. В своей последней работе он прямо писал, что колхозы постепенно должны были по сути превратиться в большую государственную фабрику! Остатки противоречий между городом и деревней сошли бы на нет! В начале пятидесятых Сталин запускает строительство планетарного масштаба! Самая большая страна мира должна была получить лучшие в мире дороги, вся должна быт покрыта густой сетью железных дорог! Грузы и пассажиры должны были передвигаться по стране со скоростью под двести километров в час!