Бункер штрафников

Отряд из четырёх человек отступал по джунглям, где лианы цеплялись за броню, словно пальцы утопленников, а из теней выныривали твари, будто сотканные из кошмара и металла. Выстрелы гремели, как удары молота по наковальне, и каждый шаг давался ценой пота и нервов. Воздух был настолько густым, что, казалось, его можно было резать ножом, а фиолетовый свет просачивался сквозь листву, создавая болезненные, неестественные узоры на их броне.

Борис бежал первым, его тяжелый экзоскелет с грохотом вминал в землю всё, что попадалось под ноги. Он даже не смотрел, куда наступает — ему было плевать, раздавил ли он цветок или череп какого-нибудь мелкого Ксеркса. Главное — двигаться.

— Я начинаю думать, что этот мир против нас! — прокричал Джинкс, уворачиваясь от лианы, которая попыталась обвить его ногу. — Это что, личный привет от местной флоры?!

— Заткнись и беги! — рявкнул Калеб, стреляя через плечо в тень, мелькнувшую за деревьями.

Линара, пригибаясь, бежала следом, её глаза не отрывались от экрана радара. Красные точки множились с каждой секундой.

— Они сжимают кольцо! — крикнула она. — У нас минута, может, две!

— Больше, чем достаточно, — хмыкнул Борис, не сбавляя шага.

Наконец, впереди, среди переплетения стволов и ползучих стеблей, показалась массивная конструкция — бункер, сброшенный с орбиты. Он приземлился уже давно, это было видно по следам — вокруг него выросла целая стена растительности, которая пыталась, но не могла поглотить сталь. Приземлился он не слишком удачно, под углом, врезавшись в почву, и теперь стоял, будто исполинский стальной зуб, вонзившийся в плоть планеты.

Его поверхность была покрыта вмятинами и следами атмосферного входа — местами обуглена, местами иссечена шрамами от осколков. По бокам тянулись ряды технических люков, многие из которых были сорваны или выбиты наружу. Спереди, в центре, зиял проём, над которым нависала тяжёлая бронированная дверь. Она была открыта и ждала гостей — как пасть огромного животного, которая, казалось, ухмылялась.

— Он выглядит так, будто его тоже наказали, как и нас, — пошутил Борис, останавливаясь и переводя дыхание. — Смотрите, даже он стоит криво. Как я после третьей бутылки.

— Я заметил, что ты всегда стоишь криво, — огрызнулся Джинкс, проскальзывая внутрь. — Но это место хотя бы не движется.

— Не движется? — переспросил Борис, заходя следом. — Ты уверен? Мне кажется, он наклонён градусов на пятнадцать. Мы будем спать под углом. Как в дешёвом мотеле на окраине галактики.

— Если мы будем спать, — парировал Джинкс, — ключевое слово если.

— Мне лично кажется, что мы тут не уснём, пока не сдохнем.

Они ворвались внутрь, тяжело дыша, и тут же потянули за рычаг, торчащий из стены справа. Дверь начала закрываться — медленно, с натужным гулом, будто сама планета сопротивлялась этому замыканию. Сначала она сдвинулась на сантиметры, потом пошла увереннее, скрежеща металлом по металлу. По периметру вспыхнули красные линии уплотнителей, словно вены, наполняющиеся кровью. С каждым мгновением щель становилась всё уже, и в ней мелькали фрагменты джунглей: дрожащие листья, тени, мелькание чего-то быстрого и хищного.

В последний момент, когда щель стала толщиной в ладонь, в неё просунулась конечность — та же, что и в шаттле, или другая, покрытая хитином и слизью. Она рванулась внутрь, пытаясь ухватить хоть что-то, но дверь продолжала закрываться. Конечность дёрнулась, издала звук, похожий на визг перегретого металла, и исчезла, оставив на пороге кусок хитина и капли едкой жидкости.

Наконец, с глухим, окончательным ударом, дверь встала на место, и замок щёлкнул, как приговор.

Тишина наступила мгновенно.

Внутри было тесно, душно и странно тихо — тишина, которая казалась почти враждебной после грохота выстрелов и криков монстров. Бункер наклонился, и это чувствовалось во всём — пол уходил под уклон, стены давили, а потолок, казалось, нависал слишком близко. Четверо десантников в механической силовой броне сидели, прижавшись друг к другу, и тяжело дышали. Их костюмы гудели, перекачивая воздух, но даже сквозь фильтры пробивался запах пота, страха и перегретого металла.

— Вот это дыра, — первым решил высказать своё мнение Борис, оглядываясь по сторонам с кривой усмешкой. Он постучал кулаком по стене, и звук отозвался глухим эхом. — Зато герметичная. Наверное. Если не считать, что половина систем, похоже, умерла ещё до посадки. Как моя тёща, царствие ей небесное.

— У тебя была тёща? — удивился Джинкс, пытаясь нащупать хоть какую-то ровную поверхность, чтобы сесть.

— Была, — кивнул Борис. — Теперь есть только фляга. Она меня не достаёт.

— Внутри он ещё страшнее, чем снаружи, — пробормотал Джинкс, оглядываясь. — Снаружи он хотя бы выглядел как здание. А здесь… он выглядит как гроб.

— Ну какой есть, — отозвался Калеб, не отрывая взгляда от затвора своей плазменной винтовки. Он щёлкнул им, потом снова, машинально, будто проверяя, что реальность всё ещё поддаётся простым, понятным действиям. — Тут хоть есть шанс отбиться от тех тварей, что гонятся за нами. Снаружи такого шанса не было.

Линара не сводила глаз с экрана сканера. Её пальцы бегали по сенсорной панели, выхватывая данные, которые никто другой не успел бы прочесть. Она была сосредоточена, как хирург перед сложной операцией.

— Приготовьтесь, они нас сейчас догонят, этот бункер уже окружен, — сказала она ровным, чуть хриплым голосом. На экране мелькали красные метки — много, слишком много, и они приближались с пугающей скоростью. — Метров сто. И они не останавливаются.

— Значит, у нас есть сто метров времени, — хмыкнул Борис, делая глоток из фляги. — Хорошо. Я успею выпить.

— Я заметил, за то короткое время что мы знакомы, ты всегда успеваешь выпить, — заметил Джинкс.

— Это мой талант, — пожал плечами Борис. — Я мог бы выступать в цирке. «Человек, который пьёт быстрее, чем бегают Ксерксы».

Джинкс, который уже успел пристроиться у панели управления, хмыкнул и покрутил отвёртку в пальцах. Он осматривал оборудование с видом скульптора, который оценивает кусок мрамора.

— А внутри, кстати, не только амбразуры, — пробормотал он, указывая на ряд небольших отсеков вдоль стены. — Вот эти ящики, например, подписаны как «аварийный рацион». Судя по сроку годности, он был аварийным ещё до того, как этот бункер построили. Я думаю, содержимое можно использовать как ядерное оружие.

— Или как приправу, — усмехнулся Борис.

— Приправу к чему? — спросил Джинкс. — К смерти?

— Почему нет? — пожал плечами Борис. — Говорят, хорошо приправленная смерть — это почти искусство.

— А тут… похоже, аптечка, — продолжил Джинкс, указывая на другой ящик. — Или то, что от неё осталось. Бинты, немного антисептика и, кажется, инструкция на языке, который я не узнаю. Может, на ксеркском? «Как выжить, если тебя сожрали»?

— Очень полезная книга, — кивнул Борис. — Я бы купил.

— И ещё какой-то модуль, назначение которого я пока не понял, — добавил Джинкс, указывая на угловатый ящик в углу. — Может, вентиляция, а может, устройство для вызова такси. Кто знает. Если это такси, я надеюсь, оно приедет быстрее, чем те уроды снаружи.

— Я бы не рассчитывал, — сказал Калеб.

— Я никогда не рассчитываю, — вздохнул Джинкс. — Это моё правило. Никогда не рассчитывай на что-то хорошее в бункере.

Борис фыркнул и достал из-за пазухи флягу. Он открутил крышку, принюхался, будто проверяя, не испортилось ли содержимое за последние пять минут, и сделал глоток. Жидкость была прозрачной, пахла спиртом и ещё чем-то техническим.

— Синтетический этанол, — пояснил он, заметив взгляд Линары. — Не спрашивайте, где взял. Главное, что есть. «Хотите?» —он протянул флягу.

— Спасибо, я пас, — буркнул Джинкс. — Я хочу умереть трезвым.

— А я хочу умереть пьяным, — возразил Борис. — Или хотя бы подшофе. Так веселее. И меньше боли.

— Ты уверен, что это этанол? — спросила Линара, не отрываясь от экрана. — А не ракетное топливо?

— Какая разница? — ухмыльнулся Борис. — Главное, что горючее. И оно греет.

За узкими окошками-иллюминаторами тянулась сплошная стена лиан — плотная, живая, будто дышащая. Сквозь щели пробивались лучи закатного солнца, окрашивая внутренности бункера в багровые тона. Время от времени какая-нибудь ветка дёргалась, будто по ней пробегала судорога, и тогда казалось, что джунгли прислушиваются к ним, выжидая.

И вот они появились.

Сначала мелькнули тени, быстрые и юркие, потом из-за завесы лиан выскочили существа — небольшие, похожие на собак, но с механическими вставками: металлические пластины на боках, провода, пульсирующие тусклым светом, челюсти, усиленные стальными накладками. Они двигались стаей, слаженно, как единый организм, перекликаясь друг с другом визгливыми звуками. Их глаза горели красным — не светом, а отражением чего-то, что жило глубоко внутри.

— Гости! — крикнул Калеб. — Гости в гости!

— Приятно, когда тебя любят! — отозвался Джинкс.

Они бросились на бункер, щёлкая зубами и визжа, будто сами механизмы внутри них были настроены на одну ноту ужаса. Когти царапали бронированные стены, оставляя на металле белые следы. Они прыгали на двери, пытались протиснуться в вентиляционные решётки, искали любую щель, любую слабину в обороне.

Автоматические лазерные турели на крыше бункера ожили с резким, сухим треском. Лучи вспыхнули, разрезая воздух, и первые твари рассыпались на куски, оставляя после себя запах горелой органики. Части тел — куски хитина, капли слизи, фрагменты металла — разлетались в разные стороны, шипя и дымясь.

Но остальные не отступали — они кружили, искали слабые места, бросались вперёд и отскакивали, как волны, бьющиеся о скалы. Они были упорными и безжалостными.

Десантники заняли позиции у амбразур. Калеб прильнул к прицелу, его броня тихо гудела, подстраиваясь под движения. Он выстрелил — плазменный заряд выжег дугу в воздухе и ударил в одного из монстров, отбросив его назад. Тварь зашипела, её металлические вставки оплавились, но она попыталась подняться — и только второй выстрел снёс ей голову.

Джинкс, орудуя панелью, пытался синхронизировать огонь турелей. Его пальцы летали по сенсорному экрану, переключая режимы, подстраивая углы обстрела.

— Давай, давай! — бормотал он. — Работай, железная сволочь!

Турели перестроились, и их лучи начали бить в такт, создавая стену огня, через которую твари не могли прорваться.

Борис, не теряя своего циничного спокойствия, методично отстреливал тех, кто подбирался слишком близко из своей снайперской винтовки. Он стрелял медленно, почти лениво, но каждый выстрел находил цель. Крупный калибр сносил тварям конечности, пробивал их хитиновые панцири, оставлял в телах дымящиеся раны.

— Эй, ребята, если кто-то мечтает о героической смерти, — проворчал он, перезаряжаясь, — лучше подождите до следующей волны. Эта слишком мелкая, чтобы ради неё умирать. Я не хочу, чтобы в моём некрологе было написано: «Убит собакой с металлическими вставками». Это звучит как шутка.

— Твой некролог будет написан на фляге, — отозвался Джинкс, не отрываясь от панели.

— И это будет лучший некролог, — кивнул Борис.

— К тому же, мы только прибыли, и ещё ничего не посмотрели, — продолжил он, прицеливаясь в очередную тварь. — А я с детства люблю новые места. Правда, обычно они предлагают более гостеприимную программу. Где приветственный коктейль? Где экскурсия?

— Экскурсия отменяется, — сказал Калеб. — Из-за погодных условий.

— Погодные условия — это Ксерксы? — уточнил Борис.

— Именно.

— Я так и знал. Никогда не верь туристическим буклетам.

Линара следила за радаром, её лицо оставалось неподвижным, но в глазах читалась усталость. Она видела, как красные точки приближались, как их становилось всё больше, как они пытались окружить бункер со всех сторон.

— Они отступают, — наконец произнесла она, когда красные метки начали смещаться назад, удаляясь от бункера. — Перегруппировываются. Возможно, позже повторят атаку.

— Как воспитанные гости, — заметил Борис. — Сначала изучают обстановку, потом наносят визит вежливости. Мне нравится их подход.

— Мне — нет, — пробормотал Джинкс. — Я предпочитаю, когда гости уходят.

— Они ушли, — успокоил его Калеб. — Пока.

Снаружи стояла жара и влажность, воздух был густым, как сироп, и казался почти осязаемым. Внутри же царил спертый, тяжёлый воздух, пропитанный запахом пота. Он просачивался даже сквозь фильтры скафандров, оседая на языке горьким привкусом.

Калеб снова щёлкнул затвором, потом замер, будто осознав, что делает это уже в десятый раз. Он посмотрел на своих товарищей — на Бориса, который всё ещё держал флягу, на Джинкса, уставшего возиться с панелью, на Линару, чьи пальцы замерли над экраном.

Тишина, наступившая после стрельбы, была хуже любого грохота. Она давила, сжимала грудь, заставляла чувствовать каждый удар сердца. В бункере было тесно, наклонно и душно. Стены, казалось, сдвигались, и с каждым выдохом становилось всё сложнее дышать. Джинкс сидел, прижавшись к стене, и его дыхание было поверхностным и частым — клаустрофобия начинала брать своё. Он пытался не смотреть по сторонам, но взгляд всё равно скользил по стенам, по потолку, по полу, и везде находил только тесноту.

Борис, напротив, выглядел спокойным, даже расслабленным. Он сидел на ящике, откинувшись назад, и крутил флягу в руках, насвистывая какой-то старый мотив. Но его глаза выдавали его — они были настороженными, внимательными, они следили за каждым движением товарищей.

Линара не поднимала головы. Её руки лежали на панели, но пальцы не двигались — она замерла, будто компьютер, перегруженный информацией. Её лицо было бледным, под глазами залегла тень усталости.

Говорить было не о чем, и в то же время хотелось говорить обо всём сразу, чтобы заглушить эту тишину. Но слова не находились, они застревали где-то в горле, смешиваясь с усталостью.

Наконец, Калеб решился нарушить молчание. Он откинул забрало шлема и провёл рукой по лицу, стирая пот.

— Есть предложение, — сказал он тихо, но твёрдо.

Все посмотрели на него.

— Нас, как вы все понимаете, всё равно отправили сюда умирать, — продолжил он, оглядывая каждого. — И я бы хотел знать, в компании каких людей мне предстоит это сделать.

Он замолчал, давая им время осмыслить его слова.

— Давайте сыграем в «исповедь», — предложил он, не глядя ни на кого конкретно, будто обращаясь к стенам бункера. — Расскажем, как каждый из нас оказался в этом аду. Хоть узнаем, с кем умираем.

Тишина сгустилась. Борис усмехнулся, но не возразил. Он покрутил флягу в пальцах, потом убрал её обратно.

— Ладно, — буркнул он. — Только не ждите от меня слезливых историй. Я не умею плакать. У меня сухость глаз от армейского пайка.

— Я тоже не умею, — добавил Джинкс, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Я… я согласен.

Он отложил отвёртку и откинулся назад, прислонившись к стене. Его плечи опустились, и на мгновение он показался гораздо моложе, чем был — почти мальчишкой, которого засунули в броню и отправили на войну.

— Я… честно говоря, я даже не знаю, с чего начать, — признался он тихо, почти шёпотом.

Линара долго молчала, глядя на экран, будто надеясь, что там появится что-то, что избавит её от необходимости говорить. Потом она медленно кивнула.

— Я знала, что всё так закончится, — сказала она, и голос её звучал ровно. — Мне нечего скрывать.

Калеб кивнул, будто принимая их слова, складывая их в какую-то внутреннюю карту, которая помогала ему держаться. Он осмотрел каждого из них, пытаясь найти в их глазах хоть что-то, что могло бы дать ему надежду.

— Мы все здесь по разным причинам, — подытожил он. — Но теперь мы здесь. Вместе. И, наверное, это единственное, что у нас есть.

— Отличная мотивация, — буркнул Борис. — Мы здесь, и это всё, что у нас есть. Я чувствую себя героем.

— Ты, я так понял, всегда чувствуешь себя героем, — парировал Джинкс.

— Это потому, что я и есть герой, — усмехнулся Борис. — По крайней мере, в своих глазах.

— Ты и в своих глазах выглядишь как пьяный ветеран, — заметил Джинкс.

— Это лучший вид героя, — кивнул Борис. — У трезвых героев нет стиля.

Калеб посмотрел на каждого по очереди, задерживаясь взглядом на мгновение дольше, чем нужно, словно пытаясь запомнить лица, чтобы потом, если придётся, вспоминать их в темноте. Броня скрипела при каждом движении, системы жизнеобеспечения гудели, и где-то в глубине бункера что-то капало — мерно, равномерно, как секундомер, отсчитывающий время до их конца.

— Кто начнёт? — спросил он, и тишина снова наполнила отсек, но теперь она была другой — не такой гнетущей, потому что в ней уже жили их голоса, их истории, их маленькие признания перед лицом неизбежного.

— Ну раз желающий нет, то я первый и начну, - сказал Калеб.

Глава 2

Калеб откашлялся — звук в тесном отсеке прозвучал неожиданно громко, будто кто-то ударил по пустой жестяной банке. Бункер накренился, и это чувствовалось даже в тишине: стены давили, потолок нависал, а пол уходил под уклон, заставляя их сидеть, прижимаясь друг к другу, как пассажиры в переполненном лифте.

Его голос, когда он наконец заговорил, был глухим, безэмоциональным, словно он читал сводку с экрана, а не рассказывал о собственной жизни. Только пальцы, сжимающие край сиденья, выдавали напряжение — они побелели в местах, где металл перчатки соприкасался с металлом скамьи.

— Планета Нова 3, — произнёс он, глядя не на товарищей, а куда-то сквозь переборку, будто видел за ней не металл, а бескрайние поля, уходящие за горизонт. — Серая, но не мёртвая. Небо там было бледно-жёлтым, почти болезненным, а земля — тёмной и жирной, пахла прелостью и чем-то сладким. Там росли пшеница, кукуруза, какие-то местные злаки, названия которых я так и не запомнил. Фермы стояли на холмах, каждая — как маленький остров среди океана полей: домики с крышами из рифлёного металла, амбары, загоны для скота, ветряки, которые скрипели на ветру, будто жаловались на свою судьбу.

Он замолчал, и в тишине было слышно, как где-то в глубине бункера капает вода — мерно, как секундомер, отсчитывающий последние минуты. Кап-кап. Кап-кап. Джинкс вздрогнул при каждом звуке.

— Люди там жили просто: вставали с рассветом, работали до темноты, а по вечерам собирались у кого-нибудь на веранде, пили травяной чай и говорили о погоде, о семенах, о том, как починить насос. Они не хотели войны. Они вообще не хотели ничего, кроме того, чтобы их оставили в покое. Даже космические корабли, пролетающие над их головами, были для них чем-то далёким, почти мифическим. Как рассказы о драконах или о том, что Земля когда-то была зелёной.

Линара молча достала из нагрудного кармана потрёпанный блокнот и открыла его на чистой странице. Её пальцы, привыкшие к сенсорным панелям, неловко сжимали карандаш — она почти забыла, как писать от руки, но сейчас это казалось правильным, почти священным действием. Она начала записывать — не всё подряд, а отдельные фразы, те, что звучали особенно тяжело, будто в них пряталась правда, которую нельзя было потерять. «Фермы на холмах», «ветряки скрипят», «чай на веранде» — слова ложились на бумагу неровным, но твёрдым почерком.

Джинкс, не выпуская из рук гаечный ключ, крутил в пальцах маленькую гайку. Она щёлкала о металл, и этот тихий, ритмичный звук странным образом подчёркивал паузы в рассказе Калеба. Гайка перекатывалась с ладони на ладонь, как чётки, и Джинкс даже не смотрел на неё — его глаза были устремлены в стену напротив, где трещина в бетоне напоминала карту неизведанной страны.

Борис хмыкнул, откинулся назад и скрестил руки на груди. Его фляга лежала на коленях, и он машинально поглаживал её пальцами, как домашнее животное, которое могло в любой момент укусить.

— Фермеры, — протянул он с лёгкой насмешливой интонацией. — Вечно эти фермеры. То им посевную надо, то дожди не те, то трактор сломался. А тут — межзвёздная война, Ксерксы, биомасса…, и ты решил, что успеешь их всех вывезти на автобусе? Наверное, ты ещё и билеты им купил? Или у тебя был с собой складной автобус в кармане?

— У меня не было автобуса, — сухо ответил Калеб, не поднимая глаз.

— Жаль, — вздохнул Борис. — Автобус бы пригодился. Мы бы сейчас на нём уехали отсюда. Правда, не знаю, где бы мы нашли дорогу в этих джунглях. И водителя, который согласился бы везти нас через Ксерксов.

— Водитель был бы первым, кого съели, — заметил Джинкс, не отрываясь от гайки. — У него самая вкусная должность.

— У всех должностей вкусные, — хмыкнул Борис. — Вопрос, сколько времени тебя жуют.

Калеб даже не посмотрел на него. Он смотрел в ту точку на стене, где его взгляд нашёл невидимую цель — ту самую, которая маячила перед ним все эти месяцы, не давая покоя.

— Приказ был простой, — продолжил он тем же ровным голосом. — «Сравнять сектор с землёй. Враг не должен получить биомассу». Ксерксам всё равно, кого поглощать: коров, овец, коз или людей. Они перестраивают ДНК, встраивают свои структуры, делают из живых существ свои фабрики. Для них фермер — это просто набор белков и генов, который можно переплавить в очередного штурмовика или биореактор. Для них нет разницы между человеком и свиньёй. Мы все — просто удобрения. Разница только в том, сколько времени мы сопротивляемся.

Он на секунду замолчал, будто снова видел перед собой те поля, залитые предзакатным светом, и людей, которые ещё не знали, что их время почти истекло. Он видел их лица — загорелые, обветренные, с морщинками в уголках глаз от постоянного щура на солнце. Он видел их руки — грубые, покрытые мозолями, которые держали вилы и топоры, а не оружие. Руки, которые никогда не держали плазменной винтовки.

— Я видел эти поля, — тихо сказал он. — Видел, как ветер гонит волны по пшенице. Видел фермеров, которые стояли у ворот и смотрели на наши бронемашины, будто ждали, что мы скажем: «Всё в порядке, мы вас защитим». А я не мог их там бросить. Не мог нажать на кнопку и стереть их с карты, как будто их никогда не существовало. Я смотрел в их глаза, и я видел там надежду. Глупую, безнадёжную надежду на то, что кто-то придёт и спасёт их. И я был этим кем-то.

Джинкс перестал крутить гайку и поднял взгляд. Гайка замерла в его пальцах, и тишина стала глубже, почти осязаемой.

— Ты запросил подтверждение об эвакуации, — предположил он, скорее утверждая, чем спрашивая.

Калеб кивнул, и его броня скрипнула при этом движении — звук, похожий на стон умирающего механизма.

— В третий раз. Потом в четвёртый. Потом ещё раз. Я отправлял запросы по всем каналам: по шифрованной связи, по резервным частотам, даже пытался выйти на штаб через спутниковую сеть. Каждый раз система отвечала одно и то же: «Ожидайте подтверждения». А время шло. Я смотрел на таймер, и каждая секунда казалась вечностью. Я просил дать мне ещё час, хотя бы тридцать минут, чтобы собрать людей и вывести их к транспортникам. Но подтверждения не было.

Его пальцы сжались в кулак, и на мгновение в голосе мелькнуло что-то острое, как лезвие, — первый признак эмоций за весь его рассказ.

— Я медлил. Всего семь минут. Семь минут, за которые Ксеркс прорвал оборону. Их волна ударила по нашим позициям, как цунами. Сорок моих сослуживцев погибли за эти семь минут. И фермеры… Они тоже погибли. Все до единого. Пока мы сдерживали прорыв, пока подтягивали резервы, пока наконец не остановили эту волну, было уже слишком поздно.

Он замолчал, и в этой тишине было слышно, как дыхание Линары стало чуть глубже. Она записала: «Семь минут». Подчеркнула. Потом ещё раз. Чернила почти проткнули бумагу.

Борис снова хмыкнул, но на этот раз в его смешке не было прежней насмешки — только горечь. Он открутил крышку фляги, сделал глоток, и его лицо на мгновение исказилось — то ли от вкуса, то ли от мыслей. Жидкость обожгла горло, но это было приятное жжение.

— Семь минут, — пробормотал он, пряча флягу обратно. — В нашем деле семь минут — это вечность. Или мгновение. Смотря с какой стороны смотреть. Сверху — это просто цифры на экране. Снизу — это жизни, которые ты не успел спасти. А посередине, — он провёл рукой по горлу, — это то, что решает, кто ты: герой или предатель.

— Герой или предатель, — повторил Джинкс, взвешивая слова. — А можно я буду просто механиком? Мне меньше ответственности.

— Нет, — отрезал Борис. — Ты будешь механиком-предателем. Или механиком-героем. Выбирай.

— Я выбираю выжить, — ответил Джинкс.

— Не вариант, — вздохнул Борис. — У нас тут не принимают заявки на выживание. Только на героическую смерть.

— Тогда я выбираю героическую смерть с флягой в руке, — усмехнулся Джинкс.

— Это мой выбор, — возразил Борис. — Выбери что-нибудь своё.

Линара подняла глаза от блокнота. Её взгляд был внимательным, изучающим, как у врача, который ставит диагноз.