Истории Н. Шторма в его рассказах

После того как Василиса потеряла всё, она целыми днями бродила по набережной.

Ленинградская набережная в ту зиму была как лицо мертвеца – всё на месте, всё узнаваемо, но неправильно. Гранит был тот же, парапет тот же, лестницы спускались к воде – те же, что и прежде, – но гранит был покрыт инеем, иней был не белый, а серый, как цвет города, его новый, настоящий цвет, не тот, что на открытках, не тот, что в книгах, – а тот, мертвецки бледный, когда красок больше нет. Дворцовая набережная, Английская, Адмиралтейская – все они стояли, за ними стояли дворцы, в окнах дворцов не было света, дворцы были как черепа – красивые, величественные, мёртвые. Зимний дворец, Эрмитаж – они стояли, как стояли при Екатерине, при Александре, при Николае, но внутри было пусто, и пустота была не физическая – экспонаты оставались, в подвалах, под замком, – а другая, та, что приходит, когда из дома уходят люди, а вещи остаются и не понимают, зачем.

Нева была чёрной. Не тёмной, не глубокой – именно чёрной, как дёготь, как провал, как окно без стекла, в которое смотрит то, у чего нет названия. Вода не отражала неба, потому что небо над Ленинградом тоже стало чёрным, и одно чёрное в другое чёрное гляделось, и нельзя было понять, где вода, а где воздух, где верх, а где низ. Нева шептала. Василиса слышала это не ушами – ушами она слышала вой сирен и далёкий гул орудий, а это шло откуда-то изнутри, из того места, где у людей живёт память о том, что они были когда-то не на этом свете. Нева шептала: «Иди ко мне». Просто так. Без обещаний. Без лжи. «Иди ко мне» – как мать зовёт, как колыбельная, как последнее, что услышишь, когда всё остальное уже стихло.

И Нева звала правду – Василиса знала это. Нева была старше города, старше дворцов, старше камней. Нева помнила языческие жертвоприношения, помнила шведские ладьи, помнила Петра, который поставил город на болоте, на костях, на воде, и Нева помнила всех, кого забрала, – и при наводнениях, и в обычные годы, – и она хотела забрать ещё, потому что река всегда хочет забрать, река – это река, и нет в ней ни добра, ни зла, а есть только течение и глубина, и глубина зовёт.

Василиса не ела несколько дней. Только пила воду – из крана, из лужи, из горловины Невы, когда добредала до кромки и опускала обмороженные пальцы в чёрное. Воду тошнило обратно. Тело не хотело жить, но тело не спрашивали. Оно боролось.

Несколько раз она теряла сознание – прямо на граните, прямо на мостовой, прямо посреди улицы, где не было уже ни прохожих, ни трамваев, ни звона, ни жизни.

Каждый раз темнота забирала её, и каждый раз что-то вталкивало обратно – не воля, не разум, а что-то первобытное, то, что не знает слов «я больше не могу». Оно не знает слов вообще.

А ещё были звуки. Ленинград молчал – но молчал громко. Тишина блокадного города была не тишиной, а отсутствием: не было трамваев, не было автомобильных гудков, не было шарканья ног по тротуарам, не было детского крика, не было смеха, не было музыки. Но были другие звуки: скрип саней, на которых везли мёртвых, – деревянный, мерный, как метроном; глухой стук тел, которые складывали у подъездов, потому что до кладбища было не дойти, не доехать, не донести; далёкий, бесконечно далёкий лязг артиллерии, который не прекращался, который стал пульсом города, его сердцебиением, его дыханием. И поверх всего – метроном. Радио работало – не везде, не всегда, но метроном стучал, быстрый – тревога, медленный – отбой, и этот стук был последним, что связывало живых с жизнью.

Однажды она встала на мост.

Мост был деревянный, временный, почерневший. Под ним – чёрная вода, а в чёрной воде – глубина, а в глубине – покой. Нева звала. Василиса перегнулась через перила. Ветер дул с залива, и ветер тоже говорил, или это Нева говорила через ветер, или это Василиса сама с собой говорила голосом реки. «Иди ко мне. Иди ко мне. Иди».

И в этот момент Василиса увидела в воде – или показалось, или померещилось – лица. Лица в чёрной воде. Мамины. Брата. Сестрёнкины. Они смотрели на неё снизу, из глубины, и они не звали – они смотрели, и взгляд их был не мёртвый, а живой, и в нём была тоска, и тоска была не о себе – о ней, о Василисе, о той, что стоит на мосту и смотрит вниз. И Василиса не знала, видение ли это, безумие ли, или Нева показывает ей то, что уже не люди, а вода, или вода – это и есть все, кто умер, и они все здесь, в чёрной глубине, и ждут, и не зовут, а просто ждут, потому что ждут – не значит «приходи», ждут – значит «мы здесь, мы помним, мы любим».

Часть вторая. Сухарь

Алексей был из Калинина. Не из того Калинина, что на туристических открытках, – из настоящего, из того, где мосты через Волгу, где зимы белые, где мужики молчаливые и бабы крепкие. Калинин – город древний, старше Москвы на сорок лет, стоящий на том месте, где Тверца впадает в Волгу, и Волга здесь ещё молодая, не разлившаяся, не заматеревшая, а бойкая, быстрая, с белыми перекатами, с жёлтыми песками на отмелях, с чайками, что кричат над водой, как дети над игрушками. Город, который горел – не раз, не два, а много: татары жгли, поляки жгли, пожары были так часто, что калининцы привыкли строить заново, и каждый раз строили лучше, и каждый раз – из дерева, и каждый раз – горело.