Бей в бубен, Хис!

Теперь я стоял здесь, в самой гуще лагеря, и смотрел, как кипит погрузка. Вещей было немерено: ткани, свитки, сундуки, окованные железом. Даже не знал, что мы на севере столь богаты. Похоже, имперцы выгребли все подчистую, не оставив ни крохи от нашего наследия. И судя по количеству вещей, «навестили» множество кланов. Я сжал кулаки, чувствуя, как холодная ярость начинает вытеснять страх. Это не просто грабеж, это было осквернение.

От тяжелого хлопка по плечу я вздрогнул так, что едва не выдал себя. Сердце ухнуло куда-то в пятки, рука сама собой дернулась под грубую коричневую ткань — туда, где покоилась рукоять Пламенеющего.

От тяжелого хлопка по плечу я вздрогнул так, что едва не выдал себя. Сердце ухнуло куда-то в пятки, рука сама собой дернулась под коричневую хламиду — туда, где покоилась рукоять Пламенеющего. В голове вихрем пронеслось: выдал себя, сейчас схватят, будут резать на кусочки!

— Земляной червь, ты чего застыл, как истукан?! — рявкнул над ухом зычный голос.

Передо мной стоял широкоплечий, обрюзгший мужчина в такой же коричневой одежде. Он смотрел свысока, явно считая себя кем-то более значимым.

— Живо тюк в зубы и на корабль, если не хочешь, чтобы я тебя спину себе плетьми изукрасил! – проорал он, забрызгивая все вокруг слюной.

На меня он не смотрел, изо всех сил демонстрируя мою никчемность. Для него я был всего лишь набором мышц, предназначенных для переноски тяжестей и исполнения поручений.

Я не стал спорить, ведь это как раз то, что мне и было нужно! Покорно склонил голову, скрывая улыбку, я с готовностью схватился за ближайший тюк. Серый от усталости парень рядом тоже взвалил на себя поклажу. Мы были лишь муравьями в бесконечной веренице, тянущейся к причальной мачте.

Имперцы сворачивали лагерь. Слышались резкие команды, треск разбираемых шатров, испуганное ржание мохнатых коняшек, которых собирали в табун. Я шел в общем потоке, чувствуя, как внутри растет глухое изумление. Ученики. Чен называл их так же, как меня называл мастер Иых. Но у Иыха я был учеником, а здесь… здесь они были даже не рабами, а тягловой скотиной.

Я поднялся по скрипучей лестнице на деревянную платформу. Стук подошв о дерево, звук моего дыхания в ушах – подъем казался бесконечным. Наконец последняя ступенька осталась позади. Здесь, на высоте, ветер хлопал в спущенных парусах с пугающим звуком, похожим на стон. У края платформы громоздились тюки и ящики. С платформы на борт корабля был перекинут узкий, лишенный перил мостик. Несколько учеников, перебегали на корабль и обратно, балансируя над бездной на шатких мостках. Они перетаскивали поклажу, которую остальные тащили с низу.

Я покрутил головой. На борту сложив руки стоял практик в синем, он как принято, не замечал перед собой младших учеников в коричневом. Но если попытаться перескочить на борт вместе с монотонно бегающими по платформе парнями, он все же не сможет не отметить какойто сбой в ритме погрузки.

Внизу, далеко под ногами, лагерь казался игрушечным. Горы в лучах заходящего солнца окрасились в тревожный алый цвет.

Кто-то из поднимающихся по лестнице учеников толкнул меня ящиком. Я качнулся, едва не сорвавшись вниз, в последний миг все же вцепившись в перила платформы. Тот, кто задел меня, даже не обернулся, продолжая монотонно шагать вперед. Я перевел дыхание и направился вниз за следующим грузом.

Солнце провалилось за горизонт стремительно. Не было привычного нам долгого северного сумеречного часа, когда небо светлеет до самой полночи, словно извиняясь за зиму. Здесь ночь наступила резко, будто кто-то грубо набросил на мир тяжелый черный плащ. Затрещали цикады, замерцали холодные иглы звезд, и вокруг остатков лагеря вспыхнули светильники — парящие в воздухе шары с бесцветным, пронзительным светом.

— Шевелитесь, сонные трутни! — надрывался Чу-Жоу. Этот толстяк, казалось, обладал даром появляться именно там, где я позволял себе небольшую передышку. — Погрузка завершена! На борт, или останетесь здесь, среди варваров!

Я покорно двинулся в общей веренице. Ступени причальной лестницы ходили ходуном, ученики все так же были немногословны, но теперь, когда впереди замаячил долгожданный отдых, настроение явно пошло вверх.

Спрыгнув на палубу, я замер: привычного скрипа досок не последовало. Древесина, из которой строили корабли империи отличалась не только по виду. Поверхность под ногами отозвалась глухим, почти каменным стуком.

Мы хлынули внутрь, в узкое чрево корабля, где свет давали те же парящие шары. Теперь они были совсем близко, я с интересом рассматривал их.

Улучив момент, я осторожно поднес руку к мерцающему свету, но жара не ощутил. Осмелев, провел рукой сквозь огонь — ощущения были скорее как от прохладного ветерка, но свет затрепетал, грозя потухнуть. Я тут же отдернул руку и спрятал глаза в пол, стараясь сделать вид, что я здесь не при чем. Но зря волновался, моим товарищам было все равно.

Чем глубже мы спускались, тем уже становились коридоры, пока мрак окончательно не поглотил нас, оставляя лишь редкие ориентиры-светляки на перекрестках. Наконец, мы оказались в обширном, полутемном пространстве трюма. Здесь атмосфера стала свободней: ученики выпрямлялись, перешептывались, я даже заметил несколько женских лиц.

Я не стал вступать в разговоры. Найдя в стороне свободный гамак, я забрался в него, едва успев заметить, как вокруг меня устраиваются другие. Усталость, накопившаяся за этот бесконечный день, навалилась неподъемным грузом, и я провалился в тяжелый, лишенный сновидений сон.

Вывалился из гамака, едва не задохнувшись от резкого удара под ребра. В памяти вспыхнуло: враги. Рука сама метнулась к рукояти Пламенеющего, но я вовремя одернул себя.

— Ты занял мой гамак, падаль! — рявкнул голос.

Я попытался подняться, но в живот снова прилетел увесистый пинок. Я перекатился и тут же вскочил, чувствуя, как внутри закипает ярость.

Обидчик — высокий, статный, с аккуратно уложенными волосами — самодовольно ухмылялся. Он явно привык упражняться на тех, кто слабее.

Парень рванулся вперед, собираясь потешить толпу демонстрацией своего «мастерства». Я ушел в сторону, пропуская удар, и коротко всадил кулак ему в печень. Он сложился пополам, хрипя и разинув рот, а я уже развернулся к его товарищу, который с ревом бросился на меня, пытаясь сцапать в захват.

— Ты посмел ударить брата Чуня! — ревел он лосем, раскинув руки.

Подсечка, короткий пинок — и «братцы» покатились по палубе под смешки окружающих. Похоже, парочку тут недолюбливали.

— Ты об этом пожалеешь! — зашипел пришедший в себя Чунь. Он все еще скривился, держась за бок, но уже был на ногах и горел жаждой мщения.

«Вот это по-нашему», — пронеслось в голове, а на лице против воли проступила улыбка. Я сжал кулаки.

— Ты… ты как выглядишь?! — прошипел пришедший в себя Чунь, глядя на меня с яростью и подозрением. — Ученик секты Парящего Журавля не может быть таким… оборванцем! А лицо? Кто ты такой?

— Мошка покусала, — отрезал я, выдавая заготовленную легенду.

Я не стал ждать, пока он найдется с ответом. Мой удар был точен — Чунь рухнул на доски. Но праздник длился недолго. Раздвигая толпу, к нам пробился Чу-Жоу. Его глазки-бусинки впились в мое лицо, затем он как будто что-то разглядел. Покусанное мошкой лицо?

— Взять его! — взвизгнул он, отступая за спины подчиненных.

Ученики, недовольно вздыхая, двинулись на меня. Я вздохнул тоже. А мы могли бы поладить. Одним движением я выдернул Пламенеющий. Багровое сияние клинка, как удар плетью, разрезало полумрак трюма, осветив испуганные, бледные лица.

— Всем стоять! — рявкнул я, рассекая воздух багровым полукругом.

Толпа шарахнулась, в стороны. Воспользовавшись их оцепенением, я бросился к выходу, у двери подхватив прислоненную метелку. Выскочил в коридор и заклинил дверь, пропустив метлу через ручку, а затем бросился прочь.

Корабль под ногами слегка подрагивал — он уже шел по астральной тропе, питаемый мощью артефакта: гудящее, живое сердце, пульсирующее где-то в недрах корпуса. Я мог чувствовать его, как шаман, и безошибочно выбирал направление.

Бег по коридорам имперского корабля напоминал путь по чудовищному, мертвому остову. В отличие от наших драккаров — шершавых, теплых, пахнущих смолой и дыханием предков, — здесь дерево было гладким, словно отполированным до бесчувствия. В нем не было жизни, только отпечаток чужой воли.

Пламенеющий в руке отзывался жадным, неровным гулом, вырывая из мрака коридоров испуганные лица младших учеников. Их глаза, широко распахнутые, отражали алое сияние лезвия, прежде чем я проносился мимо, оставляя их в густой, душной темноте. Сердце колотилось где-то в горле, в такт пульсации Камня в глубине корабля.

Я вывалился из коридора на залитую светом развилку и зажмурился, привыкая к холодному белому свету.

Тишина здесь была оглушительной. Пульсация Камня стала почти ощутима, тяжелым молотом ударяя в солнечное сплетение. Впереди, в конце залитого холодным светом прохода, высилась массивная двустворчатая дверь. Темно-красное, закатное дерево, безупречно гладкое, без единого сучка — такое же мертвое, как все здесь.

Я толкнул створки. Они подались на удивление легко и бесшумно распахнулись, словно приглашая войти в пасть зверя. Я быстро заглянул, убедился, что внутри никого, заскочил и, захлопнув двери, привалился к ним спиной, чтобы перевести дух.

Рядом, в углу, громоздилась груда ящиков. Я выдохнул и бросился к ним, с душераздирающим скрипом передвинул к дверям, хоть ненадолго задержит незваных гостей. Мне нужно время.

Зал оказался огромным. Я стоял, словно на лесной поляне, в глубине враждебного мира. По углам были сложены штабеля ящиков с песком — тем самым топливом, что позволяло имперцам бороздить астрал без должного сродства. Их методы были грубыми, но эффективными: переложить всю тяжесть пути на «песок», сведя роль навигатора к простому поддержанию курса.

В центре, на возвышении из черного дерева, пульсировали три Камня Грызха. Каждый — размером с человеческую голову, переливающийся неестественным, ртутным светом. Они гудели. Этот звук нельзя было услышать ушами, он вибрировал прямо в костях, отзываясь в самой сердцевине моего существа.

Чуть поодаль, в полутьме, поблескивало Зеркало Шыма. Маслянистая, абсолютно черная гладь, похожая на застывшую воду, вызывала тошноту. Я знал: это истонченная грань, портал, куда уходил излишек жара от работы Камней. Стоило навигатору хоть на миг утратить контроль, и эта бездна открылась бы, впуская в наш мир голодных тварей, для которых энергия живого разума — сладчайший мед.

Я сглотнул, чувствуя сухость во рту. Руки дрожали, когда я доставал бубен из-под одежд. Я собирался взволновать потоки астрала, и заставить камни сбиться со своего ритма. Сейчас они мерно пульсировали, будто сердце. Наверное, это даже хорошо, что их три. Я попробую раскачивать их ритм попеременно — дальше они войдут в разлад между собой, и… Наверное, корабль развалится, а нас пожрут твари астрала. В общем, я совершу свою месть, пусть и погибну. Наверное, это будет справедливая расплата.

Первый удар в бубен отозвался в зале громом.

Я начал танец. Рваный, ломаный ритм, которому когда-то учил Иых. Сперва слова казались бессмысленным бредом старого шамана, но сейчас, когда я вплетал свое дыхание в потоки астрала, они всплывали в памяти сами собой. Шаг влево, поворот, резкий вскрик — и я почувствовал, как воздух вокруг сгущается.

Камни запнулись. Их мерный, холодный ритм дрогнул, будто они прислушивались ко мне. Я вкладывал в каждый удар искру своей ярости, заставляя камни сбиться со своего ритма

Зеркало Шыма выгнулось черным куполом. Поверхность заходила волнами. Я чувствовал, как Камни начали отвлекаться от своей «работы», перехватывая мой ритм. Они были могущественны, но тупы, привыкшие следовать лишь одной колее. Теперь же, втянутые в мой шаманский танец, они начали запинаться и как будто сталкиваться друг с другом или наоборот выбирались из долгого сна.

Мир вокруг трещал по швам. Я танцевал на острие ножа, чувствуя, как реальность в зале начинает терять плотность. Еще немного, еще один удар — и вся конструкция корабля обрушится сама в себя.

Меня рывком выбросило из транса. Я покатился под дощатому полу и замер, почти у стены. Слабо зашевелился и, не до конца придя в себя, начал медленно подниматься, опираясь на стену и то и дело чуть не падая с ног. Перед глазами все плыло, в голове был туман, а в ногах слабость, колени тряслись. Долгий транс, учитель предупреждал.

У постамента, там, где я только что танцевал, хаос начал схлопываться. Камни Грызха бешено мерцали, но уже не вразнобой, а с судорожной попыткой вернуться к прежнему ритму. Зеркало Шыма, еще миг назад готовое выплеснуть в наш мир нечто огромное и жадное, теперь натягивалось черной маслянистой пленкой, удерживая тварь внутри. Под самой поверхностью мелькнула тень — чудовищно длинная, с множеством конечностей, — и тут же исчезла, словно втянутая обратно.

Возле Камней стоял человек. Высокий, широкоплечий, он казался воплощением порядка в этой разрушающейся зале. Короткая стрижка, простая рубаха без рукавов, широкий пояс, забитый мешочками и инструментом — ни следа имперского высокомерия, лишь холодная, отточенная профессиональная мощь.

Он поднес к губам флейту.

Зал наполнился звуком — чистым, ровным, как утренняя тишина над замерзшим озером. Это была музыка дисциплины. Она не просила, она приказывала. Мелодия укладывала потоки астрала в строгие ряды, гасила ярость Камней и латала разлом в Зеркале. Мой дикий танец, еще секунду назад готовый разнести этот корабль в щепки, был безжалостно подавлен этим размеренным, уверенным звучанием.

Я оглянулся на дверь. Стена из ящиков не стала преградой, вот они разломанные валялись по залу, белый песок Шыма, целое состояние, усеивал пол. Но мне было плевать, я смотрел на мастера, который, прикрыв глаза, продолжал выводить свою исцеляющую мелодию. Он даже не считал меня угрозой — просто мелочь, которую он отогнал щелчком, пылинка, которую нужно вымести из отлаженного механизма.

И это было страшнее любого удара, разница, между нами, просто подавала. Моя месть… Его музыка входила в меня, разглаживая мой внутренний гнев, навязывая чужую волю. Я чувствовал, как силы покидают меня, как шаманский огонь превращается в пепел под воздействием его искусства. Мастер Ци, и здесь, в его мире, я проигрывал по всем статьям.

Я рванулся вперед, удар плечом пришелся в цель — флейта выпала из его рук, со звоном покатилась по узкому мостику над черной гладью Зеркала и замерла у самого края. Мужчина покачнулся, его глаза — холодные, абсолютно спокойные — расширились от удивления, и он, зацепившись пяткой за постамент, нелепо взмахнул руками и с грохотом рухнул на доски.

Поднялся мгновенно. Всклокоченный, злой, с лицом, искаженным бешенством. Он сорвал с головы пеструю повязку, и, отшвырнув в сторону, шагнул ко мне.

Я попытался ударить сбоку. Но то, что прошло с учениками в трюме, здесь совершенно не сработало. Я даже не заметил его движения. Он лишь чуть сместился — и меня словно лошадь лягнула. Воздух выбило из легких, мир кувыркнулся, и я, клацнув зубами, грохнулся об пол.

Я вскочил, ошалело вращая глазами. В голове звенело и было пусто. Я сжал кулаки, готовясь к новому удару. Но мастер не спешил. Он стоял у постамента, рассматривая меня.

— Решил поиграть? — усмехнулся он вдруг, глаза его полыхнули темным блеском, — Чем тебя купила секта Притаившегося Тигра, что ты решил отдать корабль тварям астрала? А… — предложил он, медленно наступая, — Они, наверное, выдали тебе какую-нибудь побрякушку, сказав, что это позволит остаться в безопасности в астрале?

Я вспомнил про меч и выхватил Пламенеющего. Алое лезвие с багровым гулом рассекло воздух, но мастер даже не уклонился — от него повеяло такой удушающей мощью, что мои колени подогнулись, а на плечи будто взвалили каменную плиту.

Он загнал меня на мостик. Узкая доска дрожала над черной маслянистой гладью Зеркала. Тварь внизу была голодна — пленка периодически вспухала, под ней перекатывалось что-то гигантское, невидимое и очень голодное.

Я отступал, пока мостик не закончился. Дальше — лишь бездна. Мастер остановился в паре шагов, ухмыляясь.

— Конец пути, щенок.

Я метнулся взглядом в сторону Зеркала. Там, под черной пленкой, сверкнули красные, как угли, глаза. До края было слишком далеко, чтобы допрыгнуть. Мастер сделал шаг вперед, мостик качнулся, и я едва удержал равновесие.

Не раздумывая, я отправил Пламенеющего в полет. Меч со свистом прорезал воздух, перекувыркнулся раз, другой… и, взревев, вонзился в черную гладь прямо у ног мастера.

Реакция Астрала была мгновенной. Тишину разорвал всплеск. Ошметки черной патоки разлетелись веером, и из бездны вырвалась тварь — вытянутая, зубастая, похожая на щуку-переростка. Одним чудовищным движением она перекусила мастера пополам.

Кровь хлынула на доски. Мастер рухнул, глаза его, еще секунду назад полные уверенности, остекленели, запечатлев в себе ужас.

Тварь астрала рухнула на мостик, круша дерево. Меня отбросило в сторону, я вцепился в обломок доски. Успел увидеть огромный хвост астральной щуки, который хлопнул по зеркалу и окончательно вышвырнул меня из нашего мира в астрал.

Я будто действительно оказался под водой: здесь уже не доносилось ни звука, а движения были замедленны, будто во сне. Я отчаянно цеплялся за обломки мостика и погружался вместе с ними в пучины астрала, набрав воздуха, так что раздулись щеки, и боясь вдохнуть, будто и правда находился под водой.

Глава 5

Я плыл, не ощущая ни верха, ни низа. Астрал здесь был густым, как застоявшаяся вода в горном озере — холодный, безликий, проникающий в каждую пору. Я опускался все глубже, и с каждым мгновением границы моего «я» размывались. Руки и ноги, казалось, превращались в дым, в отголоски воспоминаний, которые уносило течением прочь.

Где-то далеко — или, может быть, бесконечно близко — махина имперского корабля мерцала холодным, стерильным светом. Символ всего, что я ненавидел, и всего, что казалось теперь недосягаемым. Я смотрел, как он отдаляется, и странное равнодушие сковывало мысли. Зачем бороться, если вокруг так тихо? Темнота внутри шептала, что все попытки — лишь суета существ, чья жизнь коротка, как вспышка искры на ветру.

Я вспомнил лицо матери, смех сестренки, запах свежего хлеба по утрам — эти образы доносились до меня, как изпод толщи льда. Они больше не жгли. Они стали призраками. Может, это и есть покой? Может, именно здесь, в этой безразличной пустоте, мне и место?

Но чтото внутри — тупая, ноющая боль — не давало раствориться окончательно. Чтото свербило, напоминая о долге. Месть. Слово, которое еще недавно казалось мне единственным смыслом, теперь звучало чужеродно и нелепо. Разве это важно для астрала, где живут лишь тени?

Тьма ласково провела по моему лицу, убаюкивая, обещая, что скоро я забуду вкус крови и тяжесть меча. Но в глубине, там, где скрывалось самое сердце моей злости, крошечный уголек вдруг полыхнул красным. Я вздрогнул. Решение, обещание, принятое гдето там, в реальности.

Месть — вот что вело меня, вот что давало мне силы.

Я собрал эту боль, сжал ее в кулак своей воли, чувствуя, как тело, еще секунду назад безвольно воздушное, наполняется холодной, сосредоточенной энергией. Астрал вокруг перестал быть хаотичной бездной. Он начал подчиняться. Воздух — или то, что здесь заменяло его — уплотнился, становясь опорой.

Миг — и хаос астрала сжался, обретая плоть. Я ощутил под ногами твердь, неприятно пружинящую, будто живую. Вокруг, до самого горизонта, простиралось поле высокой, неестественно сочной травы, которая шевелилась, даже когда стихал ветер. Позади меня простиралась вода — черная, бездонная, то истаивающая густым белесым туманом, то вновь собирающаяся в зеркальную гладь. Она тихо накатывала на желтый песок, не оставляя следов, и плеск — ритмичный, убаюкивающий — звал обратно во тьму. Я потряс головой и снова сосредоточился на том, что видел впереди.

Передо мной высился лес. Его деревья, высокие и узловатые, казались выкованными из темного железа. Ветви покачивались, издавая скрип, от которого внутри все сжималось, но я лишь крепче сжал кулаки, так что ногти впивались в ладони. Астрал не терпел колебаний, и я чувствовал, как лес присматривается ко мне — настороженно, с жадным любопытством. Но моя воля была крепка.

Я поднял голову. Далеко в вышине, почти сливаясь с призрачным небом, медленно плыла фигурка имперского корабля. Она казалась крошечной точкой в бесконечности, но для меня она была единственной реальностью. Единственной целью.

Я двинулся вперед. Стоило мне сделать первый шаг, как трава неохотно расступилась, прокладывая узкую тропу. Чем больше решимости я вкладывал в движение, тем осязаемее становился лес. Он наполнялся шорохами — короткими, сухими вдохами листвы, странными вскриками невидимых существ, эхом моих собственных шагов.

Я шел, раздвигая тяжелые ветви, которые норовили хлестнуть по лицу, перешагивал через искривленные корни, похожие на пальцы утопленников. Здесь не было времени, не было усталости — только чистое, звенящее намерение. Я был шаманом, прокладывающим путь через туман собственного сознания. Лес подстраивался, менялся, становясь все более реальным под давлением моей воли. Каждый мой шаг был приказом, каждое движение — актом созидания. Лес вокруг пульсировал, и я следовал за его биением, чувствуя, как гдето высоко надо мной эхом отзывается мощь вражеской воли, скрип снастей и пульсация чуждого пути Ци.

Я вышел на поляну, где воздух был пропитан влагой, запахом прелой листвы и яростью. Аура столкнувшихся здесь сил царапала кожу, заставляя волосы на затылке вставать дыбом. В центре поляны, в бешеном клубке, сцепились двое. Я присмотрелся и замер. Одним из противников была ласка — крошечная, чуть больше ладони, с блестящей буроватокоричневой шерсткой и белым воротничком на груди. Ей противостояло нечто болезненное, на что долго было тяжело смотреть: скрученная, словно старая коряга, тварь с горящими красными глазами, от которой веяло тленом.

Это не было просто сражение. Коряга искажала пространство вокруг себя, заставляя саму реальность трещать по швам. Гибкая ласка, мелькавшая всполохами вокруг твари, олицетворяла кусочек обычного мира, которому я принадлежал. Я тут же выбрал сторону в этой схватке, остаться равнодушным наблюдателем я не мог.

Мне нужно было оружие. Взгляд метнулся по траве, и я не столько захотел, сколько приказал: «Оружие». Реальность послушно откликнулась — из густого тумана у корней деревьев, будто соткавшись из самой сути астрала, среди травы показалась внушительно выглядящая палка. Сучковатая, влажная, пахнущая свежей землей, она ощущалась в руке уверенной тяжестью.

Зверек пискнул, отлетая в сторону после очередного удара коряги. Тварь медленно, с хрустом переставляя узловатые конечности, поползла к нему, не замечая меня.

Я сорвался с места. Вложив всю свою решимость в удар, я обрушил палку на сплетение корней коряги. В голове вспыхнуло: «Бить не по телу, а по нитям!». Я не понимал, откуда пришло это знание, но в момент удара я почувствовал потоки — тонкие, пульсирующие нити, удерживающие тварь в этой реальности.

Раздался треск, от которого заложило уши. Из коряги брызнула едкая зеленая жидкость, шипящая при соприкосновении с землей. Тварь завизжала — это был звук ломающегося железа и предсмертного вопля одновременно. Моя палка разлетелась в щепы, оставив в руках лишь заостренный обломок, но я не остановился. С яростью, граничащей с безумием, я вонзил этот острый кусок дерева в самое средоточие красного свечения.

Последний визг — и тишина обрушилась на поляну, тяжелая и густая.

В тот же миг меня окатило ледяной волной, за которой последовал неистовый прилив бодрости. Мое тело, еще недавно измотанное бегом, вдруг наполнилось гудящей силой. Волосы взметнуло невидимым ветром, а сознание стало кристально ясным. Я стоял, тяжело дыша, и смотрел, как от останков коряги в землю уходит тусклое мерцание, которое я жадно впитывал каждой клеткой. Это было мое первое осознанное поглощение, первая самостоятельно выигранная схватка в астрале.

Я медленно опустил взгляд. Ласка не подавала признаков жизни. Она лежала крошечным свернувшимся клубочком, лишь едва заметный подрагивающий бок выдавал, что она еще жива. Я бережно уложил ласку под ханьфу, у груди тотчас же почувствовался холодок.

Лес кончился и вывалился на песчаный берег. Вода, истаивающая вдалеке туманом, с плеском накатывалась перед моими ногами, рассыпаясь брызгами.

До корабля оставалось еще далеко, он удалялся по небу, становясь все меньше.

Недалеко от берега, среди нестройных волн, покачивался обломок мостика — массивный кусок темнокрасного дерева, оторванный от имперского корабля.