Бей в бубен, Хис!

Но когда вязкий молочный туман изнанки зашевелился, наполнившись свистящим шепотом и щелкающими челюстями голодных тварей мрака, спесь слетела с меня в один миг. Я оцепенел, чувствуя, как невидимые когти рвут саму ткань моей души. И тогда Иых шагнул вперед. Он не обнажал меча. Он лишь со всей силы грохнул оземь тяжелым посохом из мореного ясеня.

И мир прогнулся. Вокруг нас вспух нерушимый остров плотной, сияющей тверди. Древние духи северной земли встали несокрушимой стеной, а порождения астральной бездны с визгом отпрянули во мрак. Именно тогда я понял, какую непостижимую силу таит в себе путь шамана. И почему искусство создания камней Грызха, позволяющих тяжелым деревянным кораблям парить в небесах, ведомо лишь нашим заклинателям духов, оставаясь недосягаемым для надменных культиваторов Империи Ци.

Теперь этот остров тверди был здесь. Передо мной. Наставник выжил, он поможет мне. Мы поднимем духов на кровную месть!

Я взлетел на вершину холма, перемахивая через спирали целебных грядок.

— Учитель! – мой крик разнесся над ручьем.

Эхо ударилось о бревенчатые стены дома и покатилось вниз по обрываясь темном мрачном лесу, который чернел живым существом до самых Расколотых Гор.

Иых не шелохнулся. Он сидел неподвижно, сложив сухие ладони на коленях, глядя невидящим взглядом в сторону угасшего заката, туда, где над пиками гор начали зажигаться звезды. На его одеждах не было видно следов огня, лосиные рога на шапке гордо вздымались к первым холодным звездам.

— Учитель, Нигрох… они всех сожгли… — задыхаясь, пробормотал я, подбегая к валуну.

Сердце колотилось в горле. Я протянул руку и коснулся его плеча.

Фигура старика слабо качнулась.

И прямо под моими пальцами плоть, одежда, меховая шапка и тяжелые костяные рога с тихим, сухим шелестом обратились в ничто.

Тело наставника просто осыпалось. Серое, невесомое облако сухого пепла взметнулось в воздух и тут же осело на замшелый гранит валуна, растаяв в вечерней прохладе.

Я застыл с протянутой рукой, онемев от ужаса.

И в следующий миг, не дав мне осознать утрату последней надежды, пространство вокруг меня сжалось в ледяную иглу. Невероятный, ослепительный удар пронзил виски, словно раскаленная небесная молния вонзилась мне прямо в сердце.

Земля ушла из-под ног, звуки ручья оборвались, и мое сознание кубарем полетело в бездну чужой памяти.

***

Я парил в пустоте.

Земная твердь исчезла, растворившись в призрачном мареве. Я не чувствовал веса своего тела, не ощущал ни ног, ни рук, став лишь бестелесным оком, зависшим над вершиной холма. В ушах стояла глухая, плотная тишина — так звенит в голове, когда ныряешь на самое дно горного омута и смотришь сквозь толщу ледяной воды на далекие солнечные блики.

Я смотрел своими глазами и в то же время понимал, что смотрю не я, а кто-то другой, кто показывает мне свои воспоминания.

Яркое полуденное солнце заливало склон, воздух дрожал от чудовищного напряжения. Снизу, рассекая траву широким летающим клинком, мчался культиватор в синем одеянии. Его лицо пылало свирепым торжеством, смоляные волосы хлестали по плечам, полы широких одежд вздувались парусом. Меч нес его вперед со скоростью пущенной стрелы.

Иых стоял на склоне, опираясь обеими руками на узловатый посох. Меховая шапка с лосиными рогами казалась продолжением его седой головы.

Внезапно старик с силой вонзил комль посоха в землю. Беззвучный удар сотряс ткань мира. Прямо из каменистой почвы навстречу нападающему взметнулась темная, вспененная волна астрала. В ней, оскалив зубастые пасти, кружились духи северных дебрей — хищные тени волков, костяные птицы, оскаленные морды медведей. Культиватор врезался в эту невидимую преграду на полном скаку, словно птица в гранитный утес.

Его лицо мгновенно почернело, тело обмякло, и практик камнем рухнул в траву, а его клинок, потеряв волю хозяина, с визгом вонзился в землю.

С другой стороны к дому несся второй имперец. Он не летел — его шаг в мягких шелковых туфлях едва касался верхушек клевера. Культиватор скользил над землей, словно призрак, и на шее его бешено плясали золотые амулеты.

Земля под его ногами взбурлила.

Толстые, узловатые корни диких трав выстрелили из дерна, будто брошенные гарпуны. Они захлестнули лодыжки беглеца, сбили с ног и повалили ничком. Практик даже не успел вскинуть руки: хищные стебли стелющейся живучки за долю секунды спеленали его плоть в плотный зеленый кокон, вбивая лицо в мох. Через мгновение все стихло. Лишь лениво покачивались синие гроздья цветов живицы.

Небо над холмом затянуло багровыми тучами. Сверкнули ослепительные молнии, выжигая траву вокруг учителя.

Иых медленно, тяжело, словно преодолевая сопротивление нахлынувшей ледяной реки, поднимался к вершине холма. На каждом его шагу позади вспыхивали огненные столпы. Достигнув малого круга камней, старик развернулся лицом к нападавшим. Его рот широко раскрылся в безмолвном призыве.

Он поднял посох над головой и обеими руками вогнал его в землю.

Пространство лопнуло. Пелена материального мира истончилась, превратившись в драное решето. Из разверзшейся изнанки астрала хлынули десятки чудовищных масок и призрачных тварей. Словно туча потревоженных шершней, они веером пронеслись по склону. Оставшиеся культиваторы падали со своих мечей, сходили с ума от леденящего ужаса, метались по камням и обращались в прах. Мощь высшего шаманского камлания сокрушала мастеров Ци, не оставляя им надежды.

И тут небеса раскололись окончательно.

Сверху, из самой гущи грозовых туч, сорвалась стремительная, слепящая капля чистого, белого света. Она скатилась, пронзила пространство.

Боль от этой вспышки была невыносимой. Даже в своем бестелесном видении я зажмурился, чувствуя, как невидимый огонь выжигает зрение.

А когда я смог снова взглянуть на холм, бой уже стих.

Буря духов рассеялась без следа. На поляне, изрытой молниями, вновь светило безразличное горное солнце. Ветерок мирно колыхал стебли травы над могилами врагов.

А в центре круга, на плоском замшелом валуне, сидел Иых.

На его теле не было ран. Одежда осталась целой. Но в неподвижных глазах старика застыла вечная пустота. Та ослепительная капля с небес не разорвала его плоть — она начисто выжгла саму искру жизни, испепелив душу и обратив тело в сухой прах, державшийся лишь внешней оболочкой заклятия.

Со стороны Нигроха, от тропы, по который я пришел, послышался шелест рассекаемого воздуха.

На широком плоском клинке к вершине холма плавно скользнул тот самый предводитель в синих одеждах, что мимоходом прихлопнул Эрика и остальных парней на ристалище.

Я впился ненавидящим взором в его спину, желая разорвать эту тварь голыми руками. Ярость, черная и жгучая, вскипела во мне с такой силой, что астральный морок вокруг дрогнул.

Практик замер.

Его шаг замедлился. Он медленно, плавно обернулся через плечо и устремил взор прямо в пустоту.

Туда, где висело мое бестелесное сознание.

Сквозь разделявшее нас время, сквозь морок чужого воспоминания и пласты минувших часов его темные, миндалевидные глаза впились прямо в меня.

Ледяной, чудовищный холод сдавил мне грудь. Воздух вокруг сгустился до плотности скалы. Это было ощущение муравья, на которого обратил свой взгляд великан. Непостижимая бездна духовной мощи навалилась на меня сокрушительным бременем, заставив душу съежиться от первобытного ужаса. Практик Ци видел меня. Чувствовал мою ненависть.

Тонкие губы чужака дрогнули в презрительной, едва заметной усмешке. Он отвел взгляд, словно стряхнул с одежды соринку, повернулся и неспешно зашагал к бревенчатому дому Иыха.

Дом был по строен по обычаям Греев с низким притолком. Поэтому чужак слегка склонился — словно из чувства уважения, которого на деле не испытывал.

Через минуту он вышел наружу. В его холеных руках покоился небольшой ларец из мореного дуба, окованный темным железом. Крышка была слегка приоткрыта. Сквозь щель било мягкое, переливающееся радужное сияние.

Камень Душ.

Величайшая святыня нашего клана. Весь опыт, все знания ушедших предков, добровольно связавших себя с артефактом на благо клана.

Практик захлопнул крышку. Две узкие шелковые ленты, расшитые золотыми иероглифами, сами собой взметнулись в воздух и туго оплели ларец, запечатывая его незнакомой печатью. Чужак спрятал добычу в широкие складки синего халата, шагнул на зависший клинок и свечой взмыл в поднебесье, растворившись в синеве за доли секунды.

Видение пошло трещинами.

Пространство вновь дрогнуло, развернулось — и передо мной возникла новая картина.

Узкая каменистая тропа в ущелье Расколотых гор. Цепочка чужаков растянулась длинной, неторопливой змеей. Низкорослые мохнатые горные лошади тяжело переступали по щебню, таща груженые повозки под холщовыми навесами. Воины в кожаных панцирях и культиваторы в серых робах не спеша вели обоз к перевалу Двух Братьев — единственному проходу сквозь хребет на юг, до которого от Нигроха был добрый день пешего пути. Они увозили награбленное добро и скованные души моих предков в Камне душ.

Видение осыпалось, словно сухой песок сквозь пальцы.

Я шумно, со свистом втянул носом холодный воздух и рухнул коленями на острый щебень.

Реальность вернулась тяжелым, болезненным ударом.

Была глухая ночь. Черное бездонное небо усыпали колючие северные звезды, отражавшиеся в темной воде горного ручья. На каменистом холме царила звенящая, холодная тишина, нарушаемая лишь редким стрекотом сверчков в траве. Рядом темнел валун, припорошенный тонким слоем серого праха моего учителя.

Я опустил дрожащую руку на пояс.

Там, в сыромятных ножнах, покоился отцовский меч — «Пламенеющий». Его рукоять грела ладонь ровным, багровым теплом верной стали. За плечами висела торба с шаманским бубном, чьи железные подвески тихо звякнули в ночи.

Враг был неизмеримо сильнее. Он мог раздавить меня одним взмахом руки, даже не обнажая клинка. Между нами лежала пропасть, которую не одолеть безусому мальчишке.

Но клан погиб. И души моих родных требовали отмщения.

Я тряхнул головой, сбрасывая оцепенение, и поднялся на ноги. В груди больше не осталось страха — только темное, застывшее пламя, такое же багровое, как отблеск на стали на отцовском мече.

Поправив ремень торбы, я развернулся и решительно шагнул в ночную тьму по тропе, ведущей к перевалу.

Глава 2

Земля стелилась под ногами, и все слилось в сплошную пелену. Уже второй день я мчался сквозь чащу без сна и отдыха. Греи издавна жили в этих местах, и земля будто сама помогала мне: корни услужливо уходили вглубь черной, пряно пахнущей листвой почвы, а ветви мягко отводились в стороны, не задевая глаз. Лес словно разделял мое желание свершить месть, подталкивая вперед.

В кустарнике всполошенно захлопала крыльями птица. Ручей, на миг блеснувший рыбьей чешуей, остался позади, когда я вскарабкался на крутой берег и на секунду замер, хватая ртом холодный воздух.

Здесь начиналась открытая местность. С опушки леса я увидел чуть в стороне дорогу, что выходила изпод сени деревьев и связывала Нигрох с остальными кланами. Дальше она изгибалась, уходя в подъем к горам. Имперцев нигде не было видно. В видении мне показали лишь узкий участок тропы, ведущий к перевалу, — он лежал значительно дальше.

Я наконец отдышался и снова бросился в погоню, терзаемый мыслями, что рвали грудь изнутри.

Как так вышло, что Греев просто размазали, словно надоедливую мошку? Неужели Ци и впрямь настолько сильнее наших шаманов? Ведь наши корабли столетиями ходили в набеги на Империю… Как получилось, что нас вырезали с такой легкостью? Неужели мы и правда так слабы?

Учитель… Я снова вспомнил его сражение в видении. Нет, дело не в слабости. Если бы он и вои были вместе, если бы мы встретили врага готовыми к бою… Все складывалось слишком внезапно, слишком точно — будто нападавшие знали, когда и куда ударить. Слишком подготовленно.

Деревья сменились редкими зарослями кустов — я огибал их, не сбавляя хода. Зеленый ковер трав постепенно уступал место каменистым осыпям. С шорохом мелких камушков, скачущих изпод ног, я сбежал с пригорка на дорогу.

Тропа уходила вверх, петляя между валунами и расщелинами. В сумерках те казались глазами Нирзов из нижних миров — будто следили, оценивали, шептали: «Не выдержишь».

Над горами заалела полоска неба, ветер посвежел, пробирая до костей. В животе глухо заныло: хотелось есть. Я с сожалением подумал об отсутствии припасов, но возвращаться — значит упустить нападавших, предать память мертвых, что взывали об отмщении. Если имперцы поднимутся на свои небесные корабли и отчалят, месть станет лишь несбыточной мечтой. Я стиснул зубы и снова перешел на бег.

Среди камней белели цветки камнеломки, упрямо пробивавшиеся сквозь трещины. Ниже, на откосах, колыхались травы, но я старался не смотреть туда — там начинался головокружительный обрыв. Держать темп становилось все тяжелее. Пот стекал по виску; я смахнул его и выдохнул. Усталость накатывала волнами, порой застилая глаза серой пеленой. Ручьев вокруг не было — воды взять неоткуда.

— Вдохвыдох, — прошептал я, повторяя урок Учителя.

Я начал входить в транс. Это была крайняя мера — растрата последних жизненных сил. Учитель не раз предупреждал: на моем уровне развития это опасно, применять лишь в критических обстоятельствах. Но куда уж критичнее? Родные мертвы, Учителя больше нет…

Я «отсек» отчаяние, запер его гдето глубоко внутри, чтобы оно не мешало думать. Мысли стали холодными, отстраненными, будто принадлежали комуто другому. Ноги послушно замелькали, неся меня вперед.

Учитель Иых седьмицу назад рассказывал, что трудится над артефактами для кораблей — тремя… нет, пятью: заказ от кланов Жеры и Скроды. Пять артефактов… Целое состояние.

Имперцы забрали только их и Камень Душ. Мы не были большим кланом, но слыли богатыми. Если разобраться, нападавшим и впрямь несказанно повезло: добраться из самой Империи, совладать с воями и шаманом — и сорвать такой куш. Обычно именно это и останавливает практиков: слишком много усилий ради почти пустой добычи. Жизнь на севере сурова и бедна на ресурсы. Главная наша ценность — корабли с камнями Грызха. Но камни, уже привязанные к кораблям через ритуал, других владельцев не признают. Потому наши корабли сожгли в первую очередь. А тут — сразу пять чистых, готовых камней. Будто знали, куда идти, когда и где ударить.

Я запнулся о выступ на дороге и вылетел из транса. Пропахал ладонями каменное крошево тропы и уткнулся носом в крошечный цветок, пробившийся сквозь камень. Он мягко прилип к кончику носа — только это и подсказало мне, куда я ткнулся. Вокруг стояла такая тьма, что хоть выколи глаз. Пока я был в трансе, время будто перестало существовать: я просто бежал, пожирая ногами сажень за саженью.

Теперь была глубокая ночь.

Холод продирал до костей. Ветер налетал так резко, что казалось — еще немного, и я покроюсь инеем, хоть и стоял разгар лета. Таково лето в Расколотых горах: поднимешься чуть выше — и снежные шапки уже не тают с серых камней. Похоже, я уже близко к перевалу.

Очередной порыв ветра хлестнул так, что я поспешил подняться, боясь буквально примерзнуть к камням. Пошатнулся, едва не упав, и, дрожа, обхватил себя руками, тщетно пытаясь удержать хоть кроху тепла.

Ветер на мгновение стих, но холод никуда не делся. Глаза понемногу привыкали к темноте; звездный свет выхватывал смутные очертания. От моего дыхания шел пар. Снег. Здесь лежал снег.

Каждый шаг давался тяжелее прежнего. Горы, еще днем радовавшие взгляд суровой красотой, теперь скалили зубы острыми пиками и ледяными провалами. Ветер выл в расщелинах, словно голодный зверь, выдувая остатки тепла из промокшей одежды. Я брел почти вслепую. Звезды — яркие, холодные иголки, скрылись за плотной пеленой туч.

Мне показалось, что тропа пошла под уклон. Но разве я не должен подниматься к перевалу? Мысль не успела оформиться в голове, как земля внезапно ушла изпод ног. Я рванулся, пытаясь схватиться за край, зацепиться хоть за выступ, но пальцы лишь беспомощно скользнули по обледеневшему камню.

Вскрик сорвался с губ и тут же утонул в завывании бури. Мир завертелся в бешеном водовороте.

«Вот и все, — холодная, запоздалая мысль обожгла изнутри. — Глупая смерть для того, кто клялся отомстить».

Горечь накрыла меня раньше, чем тьма, ударившая в затылок.

Очнулся я оттого, что холод вернулся — проникал под кожу, добирался до самой сути костей. Тело сковывала немота, зубы стучали, выбивая дробную, изматывающую дробь. Ветер завывал будто издалека, а здесь, в укрытии, стояла странная тишина — в ней я даже слышал шум собственного дыхания.

С трудом пошевелившись, я почувствовал, как твердый, неровный камень впивается в бок. Пещера. Воздух тут казался почти неподвижным, хоть и оставался ледяным, будто сам камень хранил вековую стужу.

Я собрал остатки воли в кулак. Если я жив — значит, путь не окончен. Уже скоро, не завтра, а именно скоро, я доберусь до перевала, а там, ниже, — жизнь, другие кланы. А с утра, когда буря стихнет, соберу снежную крупу, которую наметет сейчас на камни, и растоплю ее своим дыханием, чтобы утолить жажду. Не сдаваться. Пока сердце бьется — не сдаваться.

Озноб усиливался, превращаясь в мучительную пытку. Мысли начали путаться, расплываться, как дым над костром. И тут в тишине пещеры раздался едва слышный шорох. Пальцы, повинуясь древнему инстинкту, сами дернулись к рукояти меча. Я напрягся, еще толком не осознавая угрозы, готовый драться за свою жизнь до последнего вздоха.

В следующий миг чтото теплое и тяжелое прижалось к моему боку. Огромное, мохнатое — словно живое одеяло накрыло меня целиком. Я замер, по-прежнему сжимая рукоять, но резкий контраст между ледяной тьмой и этим внезапным источником жара выбил из груди весь страх и ярость. Это тепло было настоящим, густым, плотным — будто я привалился к раскаленной печи после долгого блуждания по метели.

Медленно, с усилием, я разжал пальцы. И впервые за долгое время кровь будто потекла по жилам чуть быстрее, разгоняя оцепенение. Погружаясь в спасительный, тяжелый сон, я чувствовал лишь этот странный, уютный жар, исходящий от существа, что так и осталось для меня невидимым в густой, как смола, ночной тьме.

***

Белесый свет давил на глаза со всех сторон — просачивался отовсюду и ниоткуда, будто сам воздух здесь был соткан из света. Пространство казалось размытым, лишенным привычной глубины, и я с липким страхом осознал: это сон, но я в нем не сплю. Осознанное сновидение — та самая ступень мастерства, что пока оставалась для меня недосягаемой. Наверное, я провалился сюда из за перенапряжения, когда гнал себя в трансе. Одна из опасностей, о которых предупреждал Иых.

Тут же, цепляясь одно за другое, всплыло его наставление: «В мире духов важно одно — спокойствие. Твой страх здесь — маяк, на который слетаются голодные тени».

Я зажмурился, чувствуя, как внутри разгорается паника. На тренировках, когда мы выходили в астрал, я всегда держался за спиной Учителя: он отгонял тьму, он был моей защитой. Сейчас я был один, и тени уже скалились во мраке, сгустившемся на окраинах этого слепящего света.

— Спокойно, — прошептал я, сжимая кулаки до боли в суставах. — Дыши, Хис. Просто дыши.

Я замер, а потом заставил себя медленно выдохнуть. И вдруг осознал всю нелепость своих попыток задавить ужас силой воли — это было все равно что пытаться затушить огонь маслом. Нелепость эта невольно заставила меня усмехнуться. И следом, к моему удивлению, пришло спокойствие: судорога напряжения в груди отпустила, будто кто то разом разжал невидимые пальцы, сжимавшие сердце.

Мир вокруг дрогнул. Белесая пустота отступила, впитываясь в колышущуюся тьму, и передо мной развернулась лесная поляна. В центре горел костер, а у огня сидел Иых — мой Учитель.

Его рогатая ритуальная шапка, накидка из звериных шкур — все было в точности таким, каким я запомнил в наш последний разговор. Он задумчиво смотрел на танцующие языки пламени, а посох, увенчанный переливающимся камнем, мягко пульсировал, наполняя поляну спокойствием, густым, как горный туман.

— Учитель! — вскрикнул я, делая шаг вперед.

Иых медленно поднял голову — и я тут же замер. Выдубленная ветрами кожа, глубокие морщины и эти глаза: темные, лучистые, глядящие так, будто он уже видел финал всего, что ждет меня впереди. Он, и все же не он.

— Хис, — он чуть улыбнулся, и в уголках его глаз залегли привычные хитринки. — Ты все же дошел до меня.

— Учитель, как… как это возможно?

— Ты сам знаешь, — он отвел взгляд к костру. Голос его в тот миг изменился: в нем слышался шорох перекатывающихся камней и скрип мерзлой земли. — Я больше не принадлежу миру живых. Сейчас мы разговариваем в колыбели духов.

Я сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает вязкий комок. Учитель мертв, как и все остальные. Перед глазами на мгновение вспыхнуло зарево пожара в Нигрохе: крики родных, пепел, оседающий на холодные камни…

— Что ты думаешь делать? — вопрос Иыха выдернул меня из этих страшных картин.

— Я отомщу, — голос мой дрогнул, но я выпрямился, сжимая кулаки. — Месть — вот все, что мне осталось.

Учитель покачал головой. В этом жесте читалась тяжелая горечь… и, кажется, усталость.

— Хис, ты — последний из клана. Нить Греев прервется на тебе, если ты ступишь на этот путь.

— Учитель… — я потерянно выдохнул, ощущая, будто вся тяжесть Расколотых Гор давит на плечи. — Но я не могу поступить иначе!

— Ты можешь уйти вглубь Северных земель, — он пошевелил посохом угли, и в небо взметнулся сноп искр. — Там тебя примут. Со временем соберешь новых людей, возродишь клан. Будут шансы, будут возможности.

На мгновение перед глазами всплыла картина: я в кругу семьи. Лиц не разобрать, но я точно знаю, что это мои. Тепло очага, слова поддержки. Я в новом поселении, где нет гари и крови, где клан Греев снова живет под бесконечным небом. Это было так заманчиво… Плечи мои опустились — я отчаянно хотел этого, все во мне рвалось уцепиться за эти картины, хоть они и резали сердце. Но я выдохнул, сжал зубы до боли, выжигая видение из памяти.

— Нет! — я помотал головой, чувствуя, как против воли на глаза наворачиваются слезы. — Я не смогу жить, зная, что убийцы ходят по земле, пока мой дом остывает. Нет!

Иых долго смотрел на меня, потом вздохнул и потер подбородок.

— Греи… Как будто были сомнения… Что же, да будет так.

Мир вокруг начал выцветать: краски стекали, словно вода по прозрачной льдинке. Жалящий холод, просочившийся сквозь обманку астрала, сковал пальцы.

— Учитель! — отчаянно крикнул я, видя, как поляна растворяется в белесой пелене.

— Помни, ты — шаман, — голос Иыха доносился уже будто изпод толщи воды. — Я передал тебе достаточно, просто вспоминай. Прислушивайся к духам, Хис, практикуйся в камлании. И…

Мне почудилось, что он усмехнулся.

— В любой непонятной ситуации — бей в бубен, Хис!

Видение взорвалось, рассыпавшись на мириады холодных искр, и я рывком открыл глаза, тяжело дыша в пустоту.

Утренний свет падал на неровный пол пещеры, искрился на крупинках снега, принесенных ночным ветром, и превращал их в чистые капельки воды.

Я сел, тряхнул головой, отгоняя остатки тяжелого сна, и снова посмотрел на быстро высыхающие под солнцем капли. Потом бросился к тающему снегу, собрал пригоршню, слепил снежок и, запрокинув голову, стал выжимать влагу в рот. Капли падали на язык, и жажда наконец отступила — но тут же желудок отозвался болезненным спазмом. Еды… Тело теперь требовало еды с такой силой, что я бы, кажется, и быка сожрал целиком.

Я замер, вспомнив ночного гостя, и на негнущихся от страха ногах медленно обернулся, прислушиваясь к каждому шороху в пещере. Был готов отпрыгнуть в сторону при малейшем звуке. Ночью мне чудилось, будто рядом дышит нечто огромное, пышущее жаром, но сейчас пещера была пуста. Только отпечаток моего тела, очерченный каемкой наметанного снега, — и больше ничего. Никаких других следов.

Лишь у входа, на чуть подтаявшем снегу, я обнаружил почти истаявший след: несколько округлых пятен, по которым воображение само дорисовывало мощную лапу огромной кошки. Снежный барс. Зверь был здесь, пережидал бурю — и почемуто не тронул меня.

У дальней стены пещеры я нашел остатки его пиршества — обглоданные кости горного барана. А рядом… лежал подарок: почти нетронутая тушка толаи.

Голод нахлынул с такой силой, что я едва удержался, чтобы не наброситься на добычу и не впиться зубами в сырое мясо. Сжал кулаки, заставил себя вдохнуть ледяной воздух и закрыть глаза.

«Ты шаман, Хис», — прошептал я сам себе.

Снял со спины свой бубен. Старая, выдубленная кожа, натянутая на закопченный обод, была надежнее любой брони — я помнил, как она останавливала даже острые стрелы: Учитель Иых показывал это для наглядности.