Левша. Избранное

В начале 1874 года Лесков был назначен членом Особого отдела Ученого комитета Министерства народного просвещения по рассмотрению книг, издаваемых для народа. В 1879 году, как член комитета, он подготовил доклад «О преподавании Закона Божия в народных школах». Поскольку в пятой части народных училищ дети вообще не изучали Закон Божий, Лесков предлагал разрешить преподавать его светским учителям под надзором священника, но предложение не было принято.

В июле 1874 года писатель начал публиковать в «Русском вестнике» роман-хронику «Захудалый род», реквием дворянству, но в октябре из-за разногласий с редактором М.Н. Катковым, недовольным критическим изображением дворянства в романе, отказался писать третью часть «Захудалого рода». Весной 1875 года две части романа вышли отдельным изданием. Только в 1889 году, готовя «Захудалый род» к изданию в собрании сочинений, Лесков снял редактуру Каткова и дописал заключительную главу, где говорил о несовместимости высоких идеалов с жизненной практикой.

9 мая 1876 года Лесков выехал через Москву за границу и в конце мая прибыл в Париж. Он совершил паломничество к гроту Масабьель с целебным источником в окрестностях Лурда, где 14-летней местной жительнице Бернадетте Субиру, канонизированной как святая Бернадетта, в 1858 году было видение Девы Марии. Из Парижа в начале июля он выехал в Мариенбад для лечения на водах, потом посетил Прагу, 18 августа прибыл в Дрезден, а в конце августа вернулся в Петербург.

3 июня 1877 года Лесков был причислен к Министерству государственных имуществ «с оставлением на службе и по Министерству народного просвещения». Но жил он не на жалованье, а на литературные гонорары.

В начале августа 1877 года Николай Семенович окончательно разорвал отношения с Екатериной Бубновой. Их сын остался с Лесковым. Отец и сын переехали из доходного дома И.О. Рубана (Захарьевская улица, 3, кв. 19) в доходный дом И.С. Семёнова (Кузнечный переулок, 15). Екатерина Степановна очень тяжело переживала разлуку с сыном Андреем.

Разрыв произошел из-за того, что у обоих был тяжелый характер. И Екатерина Степановна, и Николай Семенович всегда стремились настоять на своем и не умели идти на компромиссы, что рано или поздно делало разрыв между ними неизбежным. Брат писателя, Василий Семенович Лесков, в дневниковой записи 26 февраля 1871 года отразил свои впечатления от посещения семьи брата: «Смотрю я, смотрю на сию… Катерину Степановну и никак не могу уяснить себе: что “оно” такое? По-своему добрая, довольно последовательная в том, что себе зарубит (упертая), и всячески бестолковая. Это тип малороссийской “жинки”, которая не боится своего “чоловика”. Особенно интересна она с своею манерой говорить “высоким слогом” и пускаться в рассуждения… Но тем не менее в ней есть стороны, которых нельзя не уважать: она прекрасная (по-своему) мать, хорошая и заботливая хозяйка, что тоже не вздор; и потом она очень правдива – пункт, в котором она сильно расходится с Николаем, который врет много и часто вовсе без нужды и цели. Я ставлю себя в ее положение и нахожу, что действительно ужасно любить человека, жить с ним и не быть уверенным в том, что вот то, что он рассказывает в данную минуту – правда или нет?» Позднее Лесков признавался, что всю жизнь любил только одну женщину – Екатерину Степановну.

Тем временем 16 марта 1878 года законная супруга Лескова Ольга Васильевна Смирнова была признана душевнобольной и помещена в петербургскую больницу Святого Николая Чудотворца, где она и провела последние 31 год своей жизни. В начале 1890-х годов дочь Вера, навестив мать, спросила, помнит ли она своего мужа Лескова.

Вере Николаевне так запомнилась ее реакция: «После явно больших усилий трудно работавшей мысли, всматриваясь куда-то полуприкрытыми глазами, она едва приподняла разверстые кисти восковых рук и, как бы доискиваясь чего-то в сумраке дальнего прошлого, чуть шевеля концами исхудавших пальцев в ритм раздельно слетавших с уст слов, без интонации прошептала: “Лесков?.. Лесков?.. Вижу… вижу… он черный… черный… черный…” Напряжение иссякло. Луч сник. Все замкнулось, погрузилось во вновь охватившее больной мозг безмыслие… Глаза закрывались… Больная утомленно умолкла…»

Осенью 1878 года Лесков опубликовалв газете «Новости» «Мелочи архиерейской жизни (Картинки с натуры)». В предисловии он писал: «Из моего житейского опыта я имел возможность не раз убеждаться, что наши владыки, и даже самые непосредственнейшие из них, по своим оригинальностям, отнюдь не так нечувствительны и недоступны воздействиям общества, как это представляют корреспонденты. Об этом я и хочу рассказать кое-что, в тех целях, чтобы отнять у некоторых обличений их очевидную односторонность, сваливающую непосредственно все дело на одних владык и не обращающих ни малейшего внимания на их положение и на отношение к ним самого общества. По моему мнению, наше общество должно понести на себе самом хоть долю укоризн, адресуемых архиереям».

23 декабря 1880 года Лесков был уволен из Министерства государственных имуществ «согласно прошению». Скорее всего, увольнение было связано с обвинительным приговором сенатского суда по поводу инцидента в Ревеле. Лесков не был награжден новым чином, что было обычным делом при увольнении, при условии достаточной выслуги и «беспорочной службы», и так и остался коллежским секретарем. Не исключено, что увольнение «по собственному желанию» было условием непомещения Николая Семеновича на гауптвахту.

31 января 1881 года Лесков провожал гроб с телом Достоевского от его квартиры в Кузнечном переулке до Александро-Невской лавры.

В октябре 1881 года в газете «Русь» был опубликован «Сказ о тульском косом Левше и о стальной блохе» – одно из самых известных лесковских произведений, стилизованный под заводскую легенду.

В 1882 году к Лескову поступила новая горничная финика Екатерина Антоновна Кукк, или просто Кетти. С ней была четырехлетняя дочка Варя. Николай Семенович очень привязался и к матери, и дочери. Осенью Кетти съехала от Лескова, а Варя осталась. Николай Семенович дал ей фамилию Долина и определил в немецкую гимназию Святой Анны, одну из лучших в Петербурге.

В феврале 1883 года коллежский секретарь (чин 10-го класса) Лесков был уволен из Ученого комитета Министерства народного просвещения по рассмотрению книг, издаваемых для народа, из-за «несовместимости» его литературных занятий со службой. Причиной увольнения стала публикация статьи Лескова «Поповская чехарда и приходская прихоть: Церковно-бытовые нравы и картины» в февральском номере «Исторического вестника», где говорилось о пьянстве и других прегрешениях православного духовенства XVIII и начала XIX века. Писать прошение об отставке Лесков отказался, и его уволили определением министра народного просвещения действительного тайного советника Ивана Давыдовича Делянова (1818–1897).

6 марта 1883 года в «Художественном журнале» был опубликован рассказ «Тупейный художник». А 10 марта было напечатано письмо Лескова в редакцию «Новостей и Биржевой газеты» об обстоятельствах своего увольнения из Министерства народного просвещения. Он писал: «Я отчислен от министерства “без прошения” по причинам, лежащим совершенно вне моей служебной деятельности, которая в течение десяти лет признавалась полезною и никогда не привлекла мне никакого упрека и ни одного замечания при трех министрах: графе Д.А. Толстом, А.А. Сабурове и бароне Николаи. Для оставления службы мне не вменено никакой вины, а указана только “несовместимость моих литературных занятий с службою”. Он также сообщил, что сам отверг предложение уволиться “по прошению”».

В начале апреля 1883 года, рецензируя в «Биржевой газете» и «Новостях» книгу К.Н. Леонтьева «Граф Л.Н. Толстой и Ф.М. Достоевский как ересиархи. Религия страха и религия любви», Лесков отмечал, что «многую простоту предполагает г. Леонтьев в своих читателях и почитателях, но наипаче – напрасно он подъемлет свои неискусные руки на таких людей, как Достоевский и особенно граф Лев Николаевич Толстой, христианские идеалы которого прелестны, чисты и, как сам он где-то признался, – освященные глубоким душевным страданием, доходившим у него “до разделения души с телом”».

31 мая 1884 года писатель опять отправился в Мариенбад через Дрезден, чтобы подлечиться от мучившей его астмы. На обратном пути он также посетил Прагу и Вену.

В апреле 1887 года Лесков познакомился в Москве с Львом Толстым. Под его влиянием, а также по совету врачей Николай Семенович стал вегетарианцем. Он вспоминал, как в детстве наблюдал, как охотник вынимал перепелов из мешка по одному и отрывал головы, а они ненадолго взлетали. По словам Лескова, «эта сцена произвела на меня удручающее впечатление. Мне казалось, что из шеи бедных птиц брызжет не кровь, а сама жизнь. С тех пор учение вегетарианцев, казавшееся мне прежде смешным, представилось мне в совершенно новом освещении».

Л.Н. Толстой в 1885 г.

Под влиянием Толстого Лесков также стал критически относиться к православию, что отразилось в его произведениях последних лет. Впрочем, и ранее он достаточно критически высказывался о священнослужителях. Чехов, называвший Лескова своим любимым писателем, говорил о нем: «Этот человек похож на изящного француза и в то же время на попа-расстригу».

В 1889 году издатель А.С. Суворин начал издавать собрание сочинений Лескова в 10 томах, но 6-й том, в котором были собраны очерки о духовенстве, в том же году был арестован цензурой, что вызвало первый приступ стенокардии у писателя. Издать 6-й том удалось только в 1893 году, уже после выхода 10-го. В 1893 и 1896 годах были изданы два дополнительных тома – 11-й и 12-й.

В 1892 году Лесков опубликовал в журнале «Русское обозрение» цикл «Легендарные характеры» – 33 подобранные из Пролога (сборника кратких житий святых, назидательных повестей и поучений Святых Отцов, расположенных по датам церковного календаря) истории о женщинах, включающие примеры святости и греха. По прочтении цикла Чехов писал А.С. Суворину: «Прочел “Легендарные характеры” Лескова. Божественно и пикантно. Соединение добродетели, благочестия и блуда. Но очень интересно».

Известный еврейский историк, публицист и общественный деятель Семен Маркович Дубнов (1860–1941) вспоминал свое посещение петербургской квартиры Лескова: «При всем своем вольнодумстве, Лесков с особенною нежностью говорил о культе икон и о ликах святых, изображения которых висели у него на стенах».

В начале 1895 года журналы «Русская мысль» и «Вестник Европы» отказались печатать лесковскую повесть «Заячий ремиз» из-за острой критики полицейской системы, опасаясь последующих репрессий. Эти журналы выходили без предварительной цензуры, и в случае, если бы публикация была признана впоследствии предосудительной, могли подвергнуться штрафу или закрытию. Повесть была опубликована только в 1917 году.

12 февраля 1895 года, в «прощеное воскресенье», по свидетельству Андрея Николаевича Лескова, «около полудня горничная доложила Лескову, что просит его принять некий Филиппов. Не представляя себе, кто такой пришел, Лесков говорит: “Просите”, – и поднимается навстречу загадочному гостю. В открытых дверях, не решаясь переступить порог, недвижимо стоит злейший его враг и ревностный гонитель (Лесков полагал, что действительный тайный советник Тертий Иванович Филиппов (1826–1899) способствовал его увольнению из Ученого комитета Министерства народного просвещения. – Б.С.), государственный контролер в министерском ранге, “Терций” Филиппов. “Я, – взволнованно рассказывал мне отец, – тоже остановился посреди комнаты. – Вы меня примете, Николай Семенович? – спросил Филиппов. – Я принимаю всех, имеющих нужду говорить со мною.

– Перечитал я вас всего начисто, передумал многое и пришел просить, если в силах, простить меня за все сделанное вам зло.

И с этим, можешь себе представить, опускается передо мною на колени и снова говорит:

– Просить так просить: простите!

Как тут было не растеряться? А он стоит, вот где ты, на ковре, на коленях. Не поднимать же мне его по-царски. Опустился и я, чтобы сравнять положение. Так и стоим друг перед другом, два старика. А потом вдруг обнялись и расплакались… Может, это и смешно вышло, да ведь смешное часто и трогательно бывает”.

– А какое сегодня воскресенье? – спросил я.

– Думаешь, византиизм, лицемерие? Может, и так, а все-таки лучше помириться, чем продолжать злобиться, – сказал отец и стал рассказывать то, что неплохо сберег, видимо, сряду сделанною записью Фаресов (Анатолий Иванович Фаресов (1852–1928), (бывший революционер-народник, биограф Лескова. – Б.С.): “Против нас на столе у меня стояли портреты Гладстона, Л. Толстого, Ларвина и снимки с картин Н.Н. Ге. Ведь ему все они противны! И вдруг я почувствовал, что хоть опять становись на колени; что вот сейчас нам не о чем будет говорить. За последние годы мы ушли в разные стороны так далеко, что не сумеем вернуться даже ко дню смерти. Я вспомнил, что он интересовался когда-то соборным делом в церковных вопросах, и мы разговорились. Наконец добрались и до литературы… Говорю я так с ним о литературе и чувствую, что скоро уже и не о чем будет говорить… Не много нам жить остается, а говорить не о чем… Грустно! Оживлялся я, когда вспоминал, что ведь другие и этого не сделают: не придут мириться ко мне. Врагов у меня всюду много, а вот только один понял меня и пришел утешить. Много ли даже в литературе-то найдется лиц, перечитывающих меня в настоящее время, чтобы судить более правильно обо мне и прийти ко мне с миром? Много ли? А ведь меня спустым. – А.Л.> мешком по голове не били, и не хуже я этих других в русской литературе… Вот так мы с Тертием Ивановичем многого касались понемногу… Он даже выразил надежду видеть меня у себя.

– Я никуда не хожу, – отвечал я. – Подыматься тяжело по лестнице.

– О, я невысоко живу. Несколько ступеней.

– Да нет… Вообще вы живете для меня высоко!

Мой гость засмеялся и не обиделся на мою откровенность. Я очень взволнован его визитом и рад. По крайней мере кланяться будем на том свете».

18 февраля 1895 года Лесков в мороз совершил прогулку на санях вокруг Таврического сада, что вызвало обострение простуды и астмы. 21 февраля в 1 час 20 минут Николай Семенович скончался во сне в здании Общины сестер милосердия (Фурштатская улица, 50, кв. 8) и был похоронен на Литераторских мостках Волкова кладбища. Николай Семенович завещал: «Места погребения для себя не выбираю, так как это в моих глазах безразлично, но прошу никого и никогда не ставить на моей могиле никакого иного памятника, кроме обыкновенного, простого деревянного креста. Если крест этот обветшает и найдется человек, который захочет заменить его новым, пусть он это сделает и примет мою признательность за память. Если же такого доброхота не будет, значит, и прошло время помнить о моей могиле».

* * *

Сам Лесков утверждал: «Сила моего таланта в положительных типах. Я дал читателю положительные типы русских людей». Его нельзя было с определенностью отнести ни к либералам, ни к консерваторам, и очень часто Лескова критиковали как слева, так и справа.

По точному замечанию Б.М. Эйхенбаума, «служение литературе в “интеллигентском” смысле слова, как это было у “людей сороковых годов”, для Лескова было понятием чуждым. Он – совсем не типичный русский интеллигент; он профессионал-артист, влюбленный в свое литературное дело, и именно поэтому так трудно было ему понять обрушившуюся на него критику 60-х годов, а критике этой, насквозь идеологической, не менее трудно было понять и примириться с этим чрезмерно бойким и задорным, чрезмерно игривым, чрезмерно речевым писателем – тем более что он, раздраженный и нетерпеливый, делал ошибку за ошибкой». К ошибкам Лескова советская критика, по идеологическим причинам, причисляла не только «пожарную статью», но и его романы – «антинигилистические» «Некуда» и «На ножах». Зато, по словам того же Эйхенбаума, «с “Божедомов” (будущие “Соборяне”) и “Плодомасовских карликов” начинается новый Лесков: Лесков хроник, сказов и “рассказов кстати”, Лесков – мозаист, стилизатор и антиквар».

Сам Лесков отрицал наличие в своих произведениях какой-либо идеологии и политической тенденциозности: «Я ни к чему не тянул. Я только или описывал виденное и слышанное, или же развивал характеры, взятые из действительности. Я даже действовал во вред той тенденции, которую мне приписывают».

Николай Семенович так объяснял своеобразие своего языка: «Ведь я собирал его много лет по словечкам, по пословицам и отдельным выражениям, схваченным на лету в толпе, на барках, в рекрутских присутствиях и в монастырях… Я внимательно и много лет прислушивался к выговору и произношению русских людей на разных ступенях их социального положения; они все говорят у меня по-своему, а не по-литературному».

Лесков признавался: «Постановка голоса у писателя заключается в умении овладеть голосом и языком своего героя и не сбиваться с альтов на басы. В себе я старался развивать это уменье и достиг, кажется, того, что мои священники говорят по-духовному, нигилисты – по-нигилистически, мужики – по-мужицки, выскочки из них и скоморохи с выкрутасами и т. д. От себя самого я говорю языком старинных сказок и церковно-народным в чисто литературной речи. Меня сейчас поэтому и узнаешь в каждой статье, хотя бы я и не подписывался под ней. Это меня радует. Говорят, что меня читать весело. Это оттого, что все мы: и мои герои и сам я, имеем свой собственный голос. Он поставлен в каждом из нас правильно или, по крайней мере, старательно. Когда я пишу, я боюсь сбиться: поэтому мои мещане говорят по-мещански, а шепеляво-картавые аристократы – по-своему. Вот это – постановка дарования в писателе. А разработка его не только дело таланта, но и огромного труда. Человек живет словами, и надо знать, в какие моменты психологической жизни у кого из нас какие найдутся слова. Изучить речи каждого представителя многочисленных социальных и личных положений довольно трудно. Вот этот народный, вульгарный и вычурный язык, которым написаны многие страницы моих работ, сочинен не мною, а подслушан у мужика, у полуинтеллигента, у краснобаев, у юродивых и святош». В таких произведениях, как «Запечатленный ангел», «Очарованный странник», «Левша», и ряде других Лесков ведет повествование от лица рассказчиков из простонародья. Писатель подчеркивал: «"Вот этот народный, вульгарный и вычурный язык, которым написаны многие страницы моих работ, сочинен не мною, а подслушан у мужика, у полуинтеллигента, у краснобаев, у юродивых и святош”. В рассказах “Маланья – голова баранья”, “Час воли Божьей” и др. присутствует живая народная лексика и местные фразеологические обороты. Недаром Лев Толстой говорил Горькому о Лескове: “Язык он знал чудесно, до фокусов”».

Логика повествования определяется не хронологией событий, а воспоминаниями и ассоциациями рассказчика. Писатель считал, что традиционный роман XIX века следует заменить подобным ассоциативным повествованием. Поэтому во многих его произведениях нет сюжета в привычном его понимании.

В повести «Блуждающие огоньки» («Детские годы») (1874) Лесков рассуждал: «Истории, подобные моей, по частям встречаются во множестве современных романов – и я, может быть, в значении интереса новизны, не расскажу ничего такого нового, что бы не знал или далее не видел читатель, но я буду все это рассказывать не так, как рассказывается в романах – и это, мне кажется, может составить некоторый интерес и даже, пожалуй, новость, и даже назидание. Я не стану усекать одних и раздувать значение других событий; меня к этому не вынуждает искусственная и неестественная форма романа, требующая закругления фабулы и сосредоточения всего около главного центра».

Горький признавался: «Лесков несомненно влиял на меня поразительным знанием и богатством языка. Это вообще отличный писатель и тонкий знаток русского быта, писатель, все еще не оцененный по заслугам перед нашей литературой».

Прав был Б.М. Эйхенбаум, когда утверждал в 1918 году: «Прирожденным сказителем, до сих пор неоцененным, был и Лесков. Романы ему не давались, а такие вещи, как “Запечатленный ангел” и “На краю света”, – образцы высокого словесного художества. И опять характерно: и то, и другое передается, как действительный устный рассказ определенных лиц». Ав 1920 году тот же критик указал на актуальность лесковского опыта для новой литературы, возникшей после революции: «Лесков – сказитель, знаток древнерусских житий, прологов и легенд, не столько бытописатель и психолог, сколько рассказчик и стилизатор ("Запечатленный ангел”), оказавшийся в свое время глубоко несовременным, является теперь одним из главных вдохновителей и учителей новой школы».

И действительно, когда сегодня говорят о Лескове, то вспоминают не его романы, а прежде всего его повести и рассказы, многие из которых написаны в сказовой манере: «Очарованный странник», «Запечатленный ангел», «Левша», «Леди Макбет Мценского уезда», «Житие одной бабы», «Тупейный художник», цикл «Праведники» и др. Романы, которые по требованиям того времени должны были быть «идеологическими», ему не очень удавались. Язык для него значил больше идеологии. Да еще, наверное, сказалось, неумение Лескова писать психологическую прозу, в чем он уступал и Достоевскому, и Льву Толстому. По словам Эйхенбаума, «наиболее типичный для него (Лескова. – Б.С.) жанр – хроника, построенная по принципу нанизывания ряда приключений и происшествий на героя, который сам и рассказывает о них любопытствующим слушателям ("Очарованный странник”, “Смех и горе”, “Заячий ремиз” и др.): нечто вроде старинных авантюрных романов, еще не имеющих сквозной фабулы. Основной элемент этого жанра, анекдот (большей частью – языковой), есть своего рода атом в природе лесковского творчества. Его присутствие и действие чувствуется повсюду».

Лесков сознавал литературу в первую очередь как род ремесла, а себя – как высококвалифицированного ремесленника. Поэтому, по словам Б.М. Эйхенбаума, «он – кустарь-одиночка, погруженный в свое писательское ремесло и знающий все секреты словесной мозаики. Отсюда – его гордость и обида на идеологов. Поза обиженного, но гордого писателя была у него позой не столько вынужденной, сколько им самим выбранной и характерной. Ею он оборонял свое право на художество». Сам Лесков признавался в 1884 году: «У меня есть наблюдательность и, может быть, есть некоторая способность анализировать чувства и побуждения, но у меня мало фантазии. Я выдумываю тяжело и трудно, и потому я всегда нуждался в живых лицах, которые могли меня заинтересовать своим духовным содержанием. Они мною овладевали, и я старался воплощать их в рассказах, в основу которых тоже весьма часто клал действительное событие. Так почти написано все, а по преимуществу роман “Некуда”, в котором, однако, критики упорно желают видеть тенденциозность».

Лескову повезло с экранизациями его произведений. Их к настоящему времени насчитывается не менее 22. Перечислим наиболее заметные из них: «На ножах» (1915) режиссера Александра Пантелеева, на основе одноименного романа, первая известная экранизация произведений Лескова; «Сибирская леди Макбет» (пол. Powiatowa lady Makbet; серб. Sibirska Ledi Magbet) (1962) польского режиссера Анджея Вайды, снятый в Югославии, на основе «Леди Макбет Мценского уезда и одноименной оперы Д.Д. Шостаковича, впервые поставленной в 1934 году; мультфильм «Левша» (1964) режиссера Ивана Иванова-Вано по одноименной повести; «Катерина Измайлова» (1966) режиссера Михаила Шапиро – экранизация оперы Д.Д. Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда», 2-я редакция которой (1962) называлась «Катерина Измайлова»; «Драма из старинной жизни» (1972) режиссера Ильи Авербаха по рассказу «Тупейный художник»; «Левша» (1986) режиссера Сергея Овчарова; «Леди Макбет Мценского уезда» (1989) режиссера Романа Балаяна; «Очарованный странник» (1990) режиссера Ирины Поплавской на основе одноименной повести; «Леди Макбет Мценского уезда» (нем. Lady Macbeth von Mzensk) (1992) чешского режиссера Петра Вейгла, экранизация оперы Д.Д. Шостаковича, снятая в Германии; «Подмосковные вечера» (1994) режиссёра Валерия Тодоровского, экранизация «Леди Макбет Мценского уезда», действие которой перенесено в 1990-е годы; мини-сериал «На ножах» (1998) режиссера Александра Орлова на основе одноименного романа; «Жила-была одна баба» (фильм 2011, сериал 2014) режиссера Андрея Смирнова на основе повести «Житие одной бабы», действие перенесено в начало XX века и завершается Тамбовским восстанием 1921 года; «Леди Макбет» (англ. Lady Macbeth) (2016) британского режиссера Уильяма Олройда на основе «Леди Макбет Мценского уезда», действие перенесено в викторианскую Англию XIX века; «Левша» (2025) режиссера Владимира Беседина, действие перенесено в начало 1890-х годов.

В биографическом очерке использованы материалы книги: Кучерская М.А. Лесков: Прозёванный гений / Майя Кучерская. 2-е изд., испр. М.: Молодая гвардия, 2021.