Объятия верности

Его холод был аккуратным, воспитанным, деловым, и именно поэтому он ранил сильнее, чем любые резкие слова, потому что в нём не было эмоций, а только отточенная дистанция.

Лучше бы он накричал, лучше бы сказал, что я трусиха, лучше бы снова подошёл слишком близко и разрушил эту хрупкую границу, но он выбрал расстояние, и это расстояние будто разрывала меня изнутри. Я вдруг поймала себя на страшной мысли, что готова была бы на всё, абсолютно на всё, лишь бы снова почувствовать тот взгляд, в котором была искра, лишь бы услышать, как он произносит моё имя чуть иначе.

Я сидела за рабочим столом и смотрела в документы, но не видела ни строчки, потому что вслушивалась в его шаги, различала тембр его голоса в общем шуме офиса и ждала, что он позовёт меня не по делу, а просто так, однако он оставался безупречно ровным.

Вечером, стоя перед зеркалом, я долго смотрела на своё отражение, те же тонкие плечи, светлая прядь, падающая на лицо, аккуратная юбка, подчёркивающая ноги, которые я сегодня выбрала именно для него, и от осознания, что он не заметил, или сделал вид, что не заметил, в груди стало пусто и тяжело. Это уже была не просто тоска, а почти физическая боль, будто сердце растягивали в разные стороны, будто внутри всё трещало, и одна часть меня убеждала, что я поступила правильно, сохранив границу, а другая шептала, что я упустила момент, который больше не повторится.

Я ловила себя на мысли, что, если бы он сейчас подошёл, просто взял меня за руку, просто посмотрел так же, как тогда, я бы не убежала, я бы не сказала «нет», потому что во мне больше не было прежней уверенности.

На третий день его холод стал привычным, но от этого не менее болезненным, потому что он обсуждал проекты спокойно, смотрел мимо, говорил чётко и ровно, и только один раз, когда наши пальцы случайно коснулись при передаче папки, по телу прошла короткая вспышка, но он тут же отдёрнул руку, словно обжёгся, и это движение ранило сильнее любого прикосновения.

Я закрылась в туалетной кабинке и прижала ладони к лицу, чувствуя, как слёзы подступают, как внутри накапливается отчаяние, потому что я сама сказала «нет», сама убежала, но теперь казалось, что вместе с этим словом я оттолкнула не его, а что-то живое и важное внутри себя.

Я скучала по нему, хотя он был в нескольких метрах, скучала по напряжению, по опасной искре, по ощущению, что между нами есть что-то большее, и впервые поняла, что страшнее измены ощущение, что тебя больше не хотят.

И в этой тишине офиса мне хотелось подойти к нему, посмотреть прямо в глаза и прошептать: «Не будь холодным… я не выдержу».

Почти неделю я убеждала себя, что справлюсь, что его холод – лишь способ защититься, что мне достаточно просто переждать и всё постепенно утихнет, но с каждым днём напряжение внутри нарастало всё сильнее, будто невидимая нить затягивалась вокруг груди, и каждое его сухое обращение по имени, каждый взгляд, который скользил мимо меня, словно я прозрачная, оставляли всё более болезненный след.

В тот день он снова разговаривал со мной подчеркнуто ровно и деловито, не позволяя ни единой лишней интонации прорваться наружу, и именно это спокойствие, эта выверенная дистанция вдруг стали невыносимыми, потому что в них не осталось ни намёка на то напряжение, которое однажды возникло между нами и перевернуло мой внутренний мир.

Я стояла перед его столом с папкой в руках и ощущала, как под рёбрами медленно разрастается тяжесть, словно сердце увеличилось и стало тесным для собственной груди, словно кто-то изнутри сжимал его всё сильнее, не позволяя вдохнуть полной грудью.

Он взял документы, коротко поблагодарил, уже возвращаясь к экрану компьютера, и в этот момент во мне словно что-то оборвалось, потому что я вдруг ясно поняла: я больше не могу находиться рядом с ним так, будто между нами ничего не произошло, будто тот вечер был всего лишь ошибкой восприятия.

Когда я произнесла его имя, голос прозвучал тихо и надломлено, и я сама испугалась этой хрипоты, потому что в ней была не просьба, а боль, накопленная за все эти дни молчаливого игнора.

Он поднял глаза, спокойные и холодные, без тени прежней искры, и именно эта ровность стала окончательным ударом, потому что я вдруг осознала: он умеет выключать чувства, а я нет.

Его деловое «всё в порядке?» прозвучало почти издевательски на фоне моего внутреннего хаоса, и мне пришлось резко отвернуться, чтобы он не увидел, как слёзы предательски наполняют глаза, ведь я отчаянно не хотела казаться слабой, хотя на самом деле давно уже была на грани.

Я вышла в коридор, дошла до лестницы и, убедившись, что рядом никого нет, позволила себе прислониться к холодной стене, ощущая, как дыхание становится рваным, как слёзы начинают стекать по щекам сами собой, потому что сил сдерживаться больше не осталось.

Меня разрывала не только его отстранённость, но и собственная вина за то, что именно я сказала «нет», именно я поставила границу, а теперь страдаю так, будто меня предали, хотя на самом деле я предала прежде всего своё желание и свою слабость.

Мысль о побеге становилась всё настойчивее, потому что оставаться означало ежедневно переживать эту пытку и видеть его рядом и не иметь права даже на взгляд дольше секунды, слышать его голос и понимать, что он больше не несёт в себе ничего личного.

Вернувшись к своему столу, я открыла пустой документ и долго смотрела на экран, ощущая, как дрожат пальцы, но всё же начала печатать, потому что понимала: если я не уйду сейчас, то рано или поздно сломаюсь окончательно.

Слова «прошу уволить меня по собственному желанию» появлялись медленно, тяжело, будто я вырезала их из собственной кожи, будто с каждым нажатием клавиши отказывалась не только от работы, но и от возможности когда-нибудь снова стоять к нему так близко, чтобы чувствовать его дыхание.

Когда заявление было готово, я перечитала его несколько раз, и каждая строка казалась окончательной чертой, после которой уже невозможно будет вернуться назад, а слёзы снова тихо потекли по щекам, потому что вместе с этим листом бумаги я отпускала ту самую искру, которой так и не позволила вспыхнуть.

Поднявшись со стула и сжав заявление в руках, я направилась к его кабинету, чувствуя, как сердце бьётся глухо и тяжело, словно отсчитывает последние секунды до момента, который изменит всё меня, его, и ту тонкую грань между желанием и запретом, на которой мы так долго балансировали.

Я вошла в его кабинет иначе, чем всегда, потому что сегодня я пришла не как подчинённая, а как женщина, которая стоит на грани и понимает, что это её последний шанс либо исчезнуть из его жизни навсегда, либо заставить его наконец перестать притворяться равнодушным, и потому с утра я выбирала платье так, будто собиралась не на работу, а на решающую встречу, где на кону – не должность, а сердце.

На мне было тёмное облегающее платье, мягко очерчивающее талию и подчёркивающее хрупкость фигуры, ткань повторяла изгибы тела так естественно, что казалось, будто она создана специально для этого момента, а светлые волосы я оставила распущенными, позволяя им свободно спадать на плечи, зная, что он всегда невольно задерживает взгляд именно на этой детали.

Я положила заявление на его стол медленно, не отводя глаз, чувствуя, как под кожей пульсирует кровь, как сердце бьётся тяжело, словно предчувствуя, что сейчас произойдёт нечто большее, чем просто разговор о работе.

Он сначала посмотрел на лист бумаги, затем поднял взгляд на меня, и этот взгляд был не прежним холодным и отстранённым, а медленным, внимательным, почти осязаемым, словно он позволил себе впервые за эти дни рассмотреть меня по-настоящему, без защиты и деловой маски.

Его глаза скользнули по моему лицу, задержались на губах, потом медленно опустились ниже, к линии шеи, к тонким плечам, к изгибу талии, и в этой неторопливости было что-то откровенно голодное, но сдержанное, будто он боролся сам с собой.

–Что это? – спросил он спокойно, но в его голосе появилась глубина, которой раньше не было.

– Заявление, – ответила я тихо, стараясь держать спину прямой, хотя внутри всё дрожало от напряжения.

Он не спешил брать лист, словно давая себе время осознать не текст, а меня и мою близость, мою попытку быть сильной, моё молчаливое признание, которое читалось в каждом взгляде.

–Причина? – произнёс он медленно, наконец беря бумагу в руки, но не отрывая глаз от моего лица.

Я сделала шаг ближе, потому что отступать означало проиграть, и расстояние между нами снова стало опасно маленьким, настолько, что я ощущала тепло его тела, слышала его дыхание и видела, как напряжена линия его челюсти.

–Личные обстоятельства, – сказала я почти шёпотом, понимая, что это звучит слишком формально для того, что происходит между нами.

Он слегка усмехнулся, но эта усмешка была не насмешкой, а признанием того, что мы оба понимаем больше, чем произносим.

– Я хочу услышать настоящую причину, – произнёс он, обходя стол медленно, без резких движений, словно хищник, который не торопится, потому что уверен в своей силе.

Теперь он стоял совсем близко, и его взгляд уже не скрывал ничего, и он рассматривал меня так, будто пытался запомнить каждую деталь, каждый изгиб, каждую дрожь ресниц, и от этого внутри вспыхивало то самое притяжение, которое я пыталась задушить все эти дни.

– Вы убегаете, Мария? – его голос стал ниже, почти интимным, но в нём не было легкомыслия, только напряжённая серьёзность.

Я подняла глаза, заставляя себя выдержать этот взгляд, хотя под его вниманием кожа становилась чувствительной, а дыхание – прерывистым.

– Возможно, – ответила я, и в этом слове было всё: страх, гордость, желание и боль.

Он наклонился чуть ближе, так, что между нами осталось лишь несколько сантиметров, и его голос стал почти шёпотом, от которого по спине прошла горячая волна.

–От работы… или от меня? – прямо спроси Антон.

Сердце сжалось так сильно, что я едва смогла вдохнуть, потому что в этом вопросе не было игры, не было притворства, была только правда, которую мы оба слишком долго избегали.

– А если от вас? – произнесла я тихо, позволяя своему голосу звучать мягко, но уверенно, словно это и был мой последний шаг, мой последний бой.

В его глазах что-то дрогнуло, и я увидела, как его выдержка даёт трещину, как холод уступает место тому самому огню, который он так старательно скрывал.

Он медленно поднял руку, будто собираясь коснуться моего лица, но остановился в нескольких сантиметрах, и эта пауза оказалась мучительнее любого прикосновения, потому что в ней было всё желание, борьба, страх потерять контроль.

–Вы думаете, мне легко? – произнёс он низко, и в этих словах уже не было делового спокойствия, только напряжение мужчины, который тоже стоит на грани.

И в этот момент я поняла, что его игнор был не равнодушием, а защитой, что он так же горел, так же сдерживался, так же боялся сделать шаг, который разрушит всё.

Но заявление всё ещё лежало в его руке, и от того, что он сделает дальше, зависело не только моё увольнение, а вся наша дальнейшая жизнь.

Он не ответил сразу, и в этой паузе было больше напряжения, чем в любом признании, потому что он медленно сложил заявление, словно взвешивал его не как документ, а как решение, от которого зависит нечто гораздо большее, затем сделал шаг в сторону и начал обходить меня неторопливо, почти лениво, но в этой неторопливости чувствовалась сила, уверенность, хищное спокойствие человека, который наконец перестал прятаться.

Я стояла в центре его кабинета, чувствуя, как под его взглядом кожа становится горячей, как дрожь проходит по спине и спускается ниже, к коленям, которые вдруг предательски ослабли, и с каждым его шагом вокруг меня пространство сжималось, будто он не просто ходил, а постепенно отрезал пути к отступлению.

Он двигался медленно, внимательно рассматривая меня, и в его глазах уже не было ни холода, ни маски руководителя, там была концентрация, жадная, почти болезненная, будто он позволил себе впервые за всё время не притворяться равнодушным, а смотреть так, как действительно хотел.

–Вы правда думаете, что я позволю вам просто уйти? – произнёс он негромко, и в его голосе появилась хриплая глубина, от которой у меня перехватило дыхание.

Я хотела ответить, но слова застряли где-то в груди, потому что он оказался за моей спиной, слишком близко, и я почувствовала его тепло, его дыхание, которое едва касалось моих волос, и от этого прикосновения воздуха по коже пробежала дрожь.

Он обошёл меня ещё раз, как будто изучал, запоминал, и я чувствовала себя одновременно уязвимой и невероятно живой, потому что его внимание было таким плотным, что казалось оно касается меня сильнее, чем руки.

–Вы дрожите, -тихо сказал он, останавливаясь напротив, и его взгляд опустился на мои губы.

Я действительно дрожала, потому что внутри шла борьба между гордостью и желанием, между страхом потерять контроль и отчаянной потребностью быть ближе, и эта борьба отражалась в каждом моём вдохе.

Он поднял заявление, медленно разорвал его пополам, затем ещё раз, не отрывая взгляда от моих глаз, и звук рвущейся бумаги прозвучал в тишине кабинета как окончательный приговор нашей дистанции.

– Вы никуда не уйдёте, – произнёс он тихо, но твёрдо.

Я сделала шаг назад, будто пытаясь сохранить хоть иллюзию сопротивления, но упёрлась в край стола, и в этот момент он оказался совсем рядом, его рука легла на стол по обе стороны от меня, перекрывая путь, и воздух между нами стал горячим, плотным, почти осязаемым.

– Антон… – прошептала я, не зная, предупреждение это или просьба.

Он наклонился медленно, давая мне секунду, одну единственную секунду, чтобы отвернуться, чтобы остановить его, чтобы снова сказать «нет», но я не отвернулась, потому что внутри уже не осталось сил бороться с тем, чего я хотела с самого начала.

Его губы коснулись моих резко, почти жадно, и в этом поцелуе было всё, неделя сдержанности, обида, тоска, накопленное притяжение, которое наконец прорвалось наружу, и я сначала напряглась, ладонями упёрлась ему в грудь, будто пытаясь сохранить видимость протеста, но даже в этом сопротивлении не было настоящего отказа.

Он почувствовал мою дрожь, мою слабость, и поцелуй стал глубже, увереннее, не грубым, но требовательным, словно он больше не собирался отпускать меня, и через несколько секунд мои пальцы перестали отталкивать, а лишь сжали ткань его пиджака, потому что тело уже не подчинялось разуму.

Я сдалась не потому, что меня принудили, а потому что сама больше не хотела держать эту стену, и когда ответила на его поцелуй, мир вокруг словно растворился, оставив только жар, дыхание и то самое чувство, которое мы оба так долго отрицали.

И в этом поцелуе было не только желание, но и признание, мы оба проиграли своей гордости, но выиграли друг друга.

Когда его губы оторвались от моих, в кабинете воцарилась такая тишина, что я слышала собственное дыхание, неровное, горячее, почти болезненное, словно я только что вынырнула из глубины, где слишком долго задерживала воздух, и теперь каждая секунда казалась одновременно бесконечной и пугающе хрупкой.

Он не отходил, не убирал руки, и между нами по-прежнему не было расстояния, потому что его ладони оставались по обе стороны от меня, будто он всё ещё боялся, что я исчезну, что это мгновение окажется сном, который рассыплется от одного неверного движения, и в его глазах больше не было ни хищной уверенности, ни холодной сдержанности там была открытая, почти обнажённая эмоция.

Я чувствовала, как дрожь всё ещё проходит по телу, как тепло от его прикосновения медленно разливается по коже, как сердце бьётся не в груди, а где-то в горле, и мне хотелось одновременно прижаться к нему сильнее и отступить, потому что осознание происходящего накрывало волной – мы перешли границу.

Никто не говорил, но в этой паузе было столько смысла, что слова казались лишними, потому что только что разрушилась та тонкая стена, за которой мы прятались, оправдываясь работой, обязанностями, страхами, и теперь оставались только мы без масок, без оправданий, без возможности сделать вид, что ничего не случилось.

Я медленно подняла взгляд на него, и в этом взгляде, наверное, было всё и растерянность, и облегчение, и страх, и тихое счастье, потому что, несмотря на бурю внутри, я вдруг почувствовала странную ясность, будто всё наконец встало на свои места, будто моё бегство, мои слёзы, его холод – всё вело именно к этой точке.

Он осторожно коснулся моей щеки, уже не резко и не требовательно, а почти бережно, словно проверяя, настоящая ли я, не исчезну ли, и от этого мягкого прикосновения к глазам снова подступили слёзы, но теперь это были не слёзы боли, а слёзы освобождения, потому что я больше не притворялась сильной.

–Ты никуда не уйдёшь, – произнёс он тихо, уже без приказа в голосе, а скорее с просьбой, и в этом «ты» было больше близости, чем во всех предыдущих днях молчания.

Я закрыла глаза на секунду, позволяя себе почувствовать, как его ладонь остаётся на моей щеке, как его большой палец едва заметно проводит по коже, и внутри разливается тепло, смешанное с тревогой, потому что за этой страстью стояла реальность, которую нельзя было игнорировать.

– Мы всё усложнили, – прошептала я, и голос звучал тихо, но уже не сломлено, потому что во мне больше не было той разрывающей боли от его холодного игнора.

Он приблизился снова, но теперь не для того, чтобы завоевать, а чтобы удержать, и его лоб коснулся моего, дыхание смешалось, и я почувствовала, как в этом соприкосновении нет спешки, нет грубости, а есть только осознание того, что мы оба сделали выбор.

За дверью продолжалась обычная жизнь офиса, кто-то проходил по коридору, звонил телефон, мир не остановился, но для меня он изменился навсегда, потому что я больше не была девушкой, которая убегает, и он больше не был мужчиной, который прячется за холодом.

Я знала, что впереди будут сложные разговоры, вина, страхи, возможно боль, но в тот момент, стоя в его кабинете с остатками разорванного заявления на столе, я чувствовала не разрушение, а начало опасное, сложное, но настоящее.

И когда он снова осторожно коснулся моих губ, уже мягко, без борьбы, я поняла, что назад дороги действительно нет, но, странным образом, впервые за всё это время мне не хотелось убегать.

Глава 5. Счастье-разлука

После того поцелуя мир не перевернулся мгновенно, не вспыхнул яркими красками и не разрушился в один день, но между нами появилось тихое, ощутимое тепло, которое невозможно было игнорировать, и даже когда мы сидели за разными столами и обсуждали рабочие вопросы при других сотрудниках, я чувствовала, что воздух между нами стал другим и мягче, глубже, насыщеннее.

Он больше не игнорировал меня, но и не позволял себе лишнего на людях, и эта сдержанность странным образом только усиливала притяжение, потому что в каждом его взгляде, в каждой едва заметной паузе перед тем, как назвать меня по имени, читалось то, что мы теперь разделяли.

Мы не говорили громких слов о любви, не строили планов, не обещали друг другу ничего, но после работы он стал задерживаться чуть дольше, спрашивать, не устала ли я, предлагать подвезти, и в этих простых жестах было больше близости, чем в любых признаниях.

В машине он больше не был холодным руководителем, а становился мужчиной, который смотрит на меня так, будто изучает заново, будто до сих пор не верит, что я рядом, и от этого взгляда внутри появлялось не только желание, но и странное спокойствие, будто я наконец перестала бороться.

Но вместе с этим спокойствием жила тревога, потому что я всё ещё боялась, что всё может разрушиться так же быстро, как началось, что одна ошибка, одно слово и он снова закроется, снова станет недосягаемым.

Я соглашалась на встречи, на ужины в тихих местах, где нас никто не знал, на долгие разговоры в его машине, когда мы просто сидели и слушали музыку, и мне казалось, что я живу двойной жизнью, потому что дома меня ждал Игорь, спокойный, привычный, предсказуемый. И именно это спокойствие вдруг начало раздражать.

Его привычные вопросы о том, как прошёл день, его ровный голос, его рука, которая автоматически ложилась мне на плечо во время ужина, стали казаться слишком правильными, слишком выверенными, будто между нами давно уже нет огня, а есть только договорённость.

Я ловила себя на том, что сравниваю, что невольно думаю о том, как Антон смотрит на меня, как он молчит, но в этом молчании есть напряжение, как он касается моей руки так, будто это не случайность, а осознанный выбор.

И от этого сравнения становилось тяжело, потому что вина не исчезла, она лишь изменила форму, превратившись в раздражение к Игорю, в нетерпение к его спокойствию, в желание, чтобы он вдруг стал другим резким и живым, ревнивым. Но он не становился. Он оставался тем же. А я уже стала другая.

С Антоном всё было медленным, осторожным, будто мы оба понимали, что нельзя торопиться, нельзя разрушать всё в одно мгновение, и потому даже когда его ладонь задерживалась на моей талии дольше, чем нужно, или, когда он наклонялся ближе, чтобы прошептать что-то на ухо, мы оба чувствовали эту тонкую грань между счастьем и опасностью.

Я всё ещё боялась, но теперь этот страх не останавливал, а лишь делал чувства ярче, потому что каждое прикосновение, каждый взгляд, каждая встреча были осознанными, выстраданными, и от этого казались настоящими.

Иногда, оставаясь одна, я задавала себе вопрос, что именно я чувствую любовь или просто сильное притяжение, бегство от привычного к новому, но, когда он смотрел на меня так, будто я единственная в комнате, все вопросы исчезали, оставляя только тихую уверенность, что я больше не хочу жить вполсилы. И всё же в глубине души я знала, что рано или поздно придётся сделать выбор, потому что невозможно бесконечно балансировать между двумя мирами, не разрушив хотя бы один. Но пока я позволяла себе быть счастливой. Пока я позволяла ему держать мою руку чуть крепче. Пока я позволяла себе верить, что, возможно, именно это и есть начало чего-то настоящего.

Сначала всё было почти незаметно, потому что Игорь никогда не был человеком резких эмоций, он жил ровно, размеренно, будто по заранее выстроенному графику, и даже если что-то его тревожило, он предпочитал наблюдать, а не устраивать сцены.Но я начала чувствовать его взгляд.

Не тот привычный, спокойный, а внимательный, задерживающийся, изучающий, словно он пытался сопоставить новую меня с той, к которой привык за годы.

Я стала позже возвращаться домой, и хотя находила вполне логичные объяснения это отчёты, переработки, новые проекты, в моём голосе появилась интонация, которую он не мог не заметить, потому что внутри меня жила тайна, а тайна всегда меняет человека. Он всё чаще задавал простые вопросы, но в этих вопросах чувствовалась глубина.

– Ты устала? – спросил Игорь.

– На работе что-то изменилось?– далее продолжил он.

– У тебя всё хорошо? – и посмотрел ей в глаза.

И каждый раз, когда я отвечала «да, всё нормально», я ощущала, как между нами вырастает невидимая стена, тонкая, почти прозрачная, но всё же ощутимая.

Я стала раздражаться по мелочам, на его привычные жесты, на его спокойствие, на его уверенность в том, что всё остаётся прежним, и это раздражение пугало меня саму, потому что Игорь не делал ничего плохого, он просто оставался собой. Но я уже не была прежней.

Однажды вечером, когда я вернулась позже обычного и, проходя мимо зеркала в прихожей, поправила волосы почти машинально, потому что всё ещё чувствовала на себе прикосновения Антона, Игорь смотрел на меня дольше, чем обычно, и в его взгляде была не злость, а сомнение.

– Ты изменилась, – сказал он тихо, без обвинения.

Эти слова прозвучали неожиданно тяжело.

– В каком смысле? – спросила я, стараясь говорить спокойно.

Он пожал плечами, но не отвёл глаз.

– Ты стала… другой. Как будто думаешь о чём-то постоянно. Как будто тебя здесь нет, – рассуждал он, не смотря на меня.

От этих слов внутри всё сжалось, потому что он был прав, и именно эта правда сделала меня резче, чем я хотела.

–Ты всё придумываешь, – ответила я слишком быстро.

Он не стал спорить. Это было хуже всего. Он просто кивнул, но в этом кивке уже не было прежней уверенности, и я поняла, что трещина появилась не только во мне, но и между нами. В ту ночь он дольше не засыпал, лежал рядом молча, и я чувствовала его присутствие не как тепло, а как тяжесть, потому что в этой тишине было больше вопросов, чем в любых словах. И впервые за всё время я испугалась не разоблачения, а того, что Игорь начнёт бороться. Потому что тогда мне придётся делать выбор. А я всё ещё боялась этого момента.

Чем внимательнее становился Игорь, тем сильнее во мне росло странное, почти необъяснимое раздражение, потому что вместо того чтобы задавать жёсткие вопросы, требовать правды или хотя бы проявить ревность, он становился ещё мягче, ещё осторожнее, словно боялся спугнуть меня неловким словом. Он начал встречать меня с ужином, приготовленным заранее, стал спрашивать, не устала ли я, предлагать сделать чай, укрывать пледом, если я задерживалась на диване с телефоном, и в каждом его движении было столько старания, столько желания сохранить то, что между нами было, что мне становилось тяжело дышать. Я ловила себя на том, что смотрю на него и не чувствую ничего, кроме глухого раздражения, потому что в глубине души мне хотелось встряски, хотелось, чтобы он увидел во мне не привычную женщину, а ту, которая способна уйти, способна изменить, способна быть желанной не только в спокойствии, но и в страсти. Но он не видел или не хотел видеть.