Объятия верности

Но внутри что-то дрогнуло. Не из тех, кто задерживается. Почему эта фраза вдруг задела меня? Я ведь не планировала, чтобы он задерживался в моей жизни.

Вечером я задержалась дольше обычного, будто специально растягивала рабочий день, будто боялась возвращаться домой слишком рано, где всё предсказуемо и ровно, где никто не смотрит так, как смотрел он. Когда я вышла из кабинета, коридоры уже опустели, свет стал мягче, тише, и здание будто дышало медленно, устало, после долгого дня.

Я направилась к лифту, прижимая папку к груди, и услышала шаги за спиной, размеренные, спокойные, и по тому, как внутри меня мгновенно сжалось всё, я даже не обернулась, потому что уже знала, кто это. Сердце вдруг стало биться слишком громко, будто его можно было услышать в пустом коридоре.

– -Поздно задерживаетесь, Мария, – прозвучал его голос совсем близко, ниже, тише, без официальной строгости.

Я обернулась, и на секунду мне показалось, что воздух между нами стал плотным, почти осязаемым. Он стоял в тёмном пальто, без галстука, ворот рубашки расстёгнут на одну пуговицу, и в этом небрежном виде было что-то опасное, живое, не начальственное, а мужское.

– Нужно было закончить отчёт, – ответила я, и голос предательски дрогнул, хотя я старалась говорить спокойно. Лифт приехал слишком быстро. Мы вошли вдвоём.

Двери закрылись мягко, почти бесшумно, отрезая нас от остального мира, и в этом замкнутом пространстве стало так тесно, что я чувствовала его тепло даже не прикасаясь, чувствовала запах его парфюма, едва уловимый, глубокий, который будто оседал где-то под кожей. Я смотрела на цифры этажей, но краем глаза видела его отражение в зеркальной стене, и это отражение действовало сильнее, чем прямой взгляд, потому что я могла наблюдать, не сталкиваясь с ним глазами.

Он сделал шаг чуть ближе, не касаясь, но расстояние сократилось до нескольких сантиметров, и я почувствовала, как по спине медленно проходит жар, как дыхание становится поверхностным, как пальцы невольно сжимаются вокруг папки.

– Вы всегда так волнуетесь в лифте? – спросил он тихо, почти мягко.

Я резко повернула голову, и наши взгляды встретились в отражении.

–Я не волнуюсь, – прошептала я, и в ту же секунду почувствовала, как щеки предательски заливает жар, как кожа становится чувствительной, как будто он видит каждую мою реакцию.

Он смотрел внимательно, не отводя глаз, и в этом взгляде не было насмешки, не было лёгкости, только серьёзность, почти напряжение, словно он тоже чувствует то, что происходит, но не спешит разрушать границу. Лифт остановился. Двери открылись. Но никто из нас не сделал шаг сразу. Секунда затянулась, как тонкая нить, которая может порваться в любой момент.

– Мария, – произнёс он уже тише, и от того, как он сказал моё имя, медленно, осознанно, у меня внутри всё сжалось. – Я не люблю игры.

Я сглотнула.

– Я тоже, – еле дыша прошептала я.

И в этой короткой фразе было больше, чем просто ответ. Он вышел первым.

Я осталась на мгновение одна в лифте, пытаясь восстановить дыхание, чувствуя, как дрожат колени, как сердце всё ещё не может успокоиться, как в груди появляется странная смесь страха и восторга, от которой хочется одновременно бежать и остаться. Когда я вышла на улицу, холодный вечерний воздух ударил в лицо, но не смог остудить того, что разгоралось внутри, и я впервые поняла, что это уже не просто симпатия, не просто любопытство, а начало чего-то, что может разрушить слишком многое. И всё равно я не могла заставить себя сожалеть.

Дом встретил меня тишиной, той самой привычной, спокойной, правильной тишиной, в которой ничего не меняется годами, и именно сегодня она показалась мне слишком плотной, слишком глухой, будто я вошла не в квартиру, а в пространство, где всё давно застыло.

Я сняла пальто медленно, аккуратно повесила его, будто тянула время, будто боялась встретиться глазами с Игорем и понять, что во мне что-то уже изменилось, пусть совсем немного, но необратимо.

Он сидел на кухне, в домашней серой футболке, с лёгкой щетиной, с ноутбуком перед собой, и экран освещал его лицо холодным светом, делая его черты более резкими, более усталыми.

– Ты поздно, – сказал он, не поднимая взгляда.

–Задержалась, – ответила я тихо, снимая сапоги, чувствуя, как внутри всё ещё живёт тот лифт, то тесное пространство, тот взгляд.

– Много работы? – ответила я, снимая туфли.

Он кивнул. Просто кивнул.

И в этом «кивнул» было всё наше настоящее, без лишних вопросов, без попытки узнать, что я чувствую, без того напряжённого внимания, которое сегодня прожигало меня насквозь в другом месте.

Я прошла в ванную и долго смотрела на своё отражение, замечая, как щёки всё ещё чуть розовые, как глаза блестят сильнее обычного, как губы слегка припухли от того, что я весь вечер сжимала их, сдерживая дыхание.

Я провела пальцами по волосам, вспоминая, как он смотрел, и от этого воспоминания внутри снова стало тепло, почти больно. Мне стало страшно. Не потому что я что-то сделала.

Я ничего не сделала, но я уже позволила себе чувствовать. И это было началом.

Когда я вышла, Игорь уже закрыл ноутбук и смотрел телевизор, переключая каналы без интереса.

–Ты сегодня какая-то тихая, – сказал он, наконец взглянув на меня.

Я замерла на секунду, неужели я так изменилась за эти минуты счастья, что испытала?

–Устала, – ответила я и села рядом, чувствуя, как между нами остаётся расстояние, совсем небольшое, но ощутимое.

Он обнял меня одной рукой, привычно, почти автоматически, и я прижалась к нему, потому что так правильно, так надо, так всегда было. Но тело отреагировало иначе. Я вдруг поняла, что не чувствую того тепла, которое должно быть, что его прикосновение спокойное, родное, но не будоражащее, не заставляющее сердце сбиваться с ритма. И от этого осознания стало больно. Я ведь когда-то любила его так же сильно, как сейчас начинаю чувствовать опасность рядом с другим мужчиной. Когда это изменилось?

Когда мы стали удобными друг для друга, но перестали быть огнём? Ночью я долго не могла уснуть.

Игорь спал рядом, его дыхание было ровным, размеренным, а я лежала, глядя в темноту, и снова слышала его голос – «Я не люблю игры», и я понимала, что он сказал это не случайно, он почувствовал и увидел это.

И если я продолжу смотреть так же, если продолжу краснеть, если продолжу задерживать дыхание в его присутствии, это уже будет не просто опасность, это будет самый страшный выбор. И впервые за долгое время мне стало страшно не потерять кого-то, а потерять себя, ту спокойную, правильную Машу, которая никогда бы не позволила себе стоять в лифте и ждать, что мужчина сделает ещё шаг ближе. Но глубоко внутри я знала, если он сделает этот шаг, я не уверена, что отступлю.

Я лежала в темноте и смотрела в потолок, слушая, как Игорь дышит рядом, ровно, спокойно, привычно, и в этой ровности было всё, что когда-то казалось мне счастьем и стабильностью, надёжность, отсутствие бурь и лишних слов. Игорь всегда был именно таким, тёплым, и тихим. Рядом, но не слишком близко,

любящим, но без огня. Он никогда не смотрел на меня так, будто я загадка. Он знал меня, как знают старую книгу, страницы которой перечитаны десятки раз, и в этом знании было что-то уютное, но одновременно лишённое трепета.

С Антоном всё было иначе. Он не знал меня. И это именно это будоражило.

Когда Игорь касался меня, его прикосновение было мягким, привычным, словно он точно знал, где моя рука, где плечо, где талия, и в этом не было ни сомнений, ни жадности, ни ожидания.

Когда Антон просто стоял рядом, даже не касаясь, я чувствовала каждую клетку своей кожи, будто тело вспоминало, что оно способно реагировать, что оно живое, что внутри есть пульс, который может ускоряться не только от страха.

Игорь говорил со мной спокойно, иногда устало, иногда рассеянно, как говорят с человеком, который уже часть твоей жизни, почти как мебель, как привычный свет в комнате.

Антон произносил моё имя так, будто пробовал его на вкус, будто в этом имени есть смысл, который он хочет разгадать. И от этого становилось страшно. Потому что я понимала, дело не в том, что один хуже, а другой лучше. Дело в том, что один, это прошлое и настоящее, выстроенное годами, аккуратное, надёжное, правильное. А другой, это возможность почувствовать себя иначе, глубже, опаснее.

Я повернулась на бок и посмотрела на профиль Игоря в темноте, на его слегка приоткрытые губы, на складку между бровями, которая появляется, когда он устаёт, и вдруг ощутила не раздражение, не холод, а жалость. Потому что, если во мне просыпается что-то к другому мужчине, значит, внутри нашей любви уже давно была трещина, просто я делала вид, что её нет. И самое болезненное было не в том, что я хочу Антона, а в том, что рядом с Антоном я чувствую себя живой. Но рядом с Игорем я была спокойной.

И я не знала, что страшнее потерять: спокойствие или жизнь внутри себя.

Слёзы подступили неожиданно, тихо, без истерики, просто как осознание того, что я стою на границе, и какой бы шаг ни сделала дальше, он изменит всё.

Я аккуратно вытерла глаза, чтобы не разбудить Игоря, и закрыла их, но внутри продолжала видеть серые глаза, слышать низкий голос, чувствовать ту секунду в лифте, когда никто из нас не вышел первым. И именно эта секунда пугала сильнее всего. Потому что она была не случайной.

Я думала, что, если закрою глаза, если заставлю себя считать вдохи, если повернусь к стене и накроюсь одеялом по самый подбородок, мысли успокоятся, рассеются, растворятся в темноте, но произошло обратное, чем тише становилась ночь, тем громче внутри звучало его имя. Антон.

Я будто пробовала его мысленно, шёпотом, не произнося вслух, и от одного этого становилось стыдно, как будто я уже сделала что-то запретное, хотя между нами не было ничего, кроме взглядов и пары фраз. Почему он так действует на меня?

Я перевернулась на спину, чувствуя, как сердце снова начинает биться быстрее, как только я вспоминаю лифт, его пальто, расстёгнутый ворот рубашки, то, как он не сделал шаг назад. Он ведь мог отойти. Мог перевести разговор в шутку, и сделать вид, что ничего не происходит. Но он сказал: «Я не люблю игры». И в этих словах было больше, чем просто предупреждение. Это было признание того, что он тоже чувствует напряжение.

От этой мысли внутри всё болезненно сжалось, и я вдруг представила, что было бы, если бы лифт не остановился, если бы двери не открылись, если бы между нами было ещё несколько секунд тишины. Сделал бы он шаг ближе? Я резко села на кровати, словно хотела стряхнуть эти фантазии, и прижала ладони к лицу, пытаясь вернуть себе разум. Это неправильно и так глупо, думала я про себя, но главное очень опасно. Но почему тогда я не могу перестать думать о том, как он смотрит?

Будто он видит не только мою блузку, не только волосы, не только то, как я поправляю серьги, а что-то внутри, что давно никто не пытался рассмотреть. Я вспомнила, как утром выбирала платье, как стояла перед зеркалом и думала, распустить волосы или нет, и от этого воспоминания стало ясно, всё началось раньше, чем я призналась себе. Я уже ждала его взгляда. И это признание ударило сильнее, чем любой поцелуй. Потому что я поняла, дело не в нём, дело во мне.

Во мне проснулась женщина, которая хочет, чтобы её видели, чтобы на неё смотрели так, будто она не просто часть чьей-то жизни, а целый мир, к которому хочется прикоснуться. Игорь когда-то смотрел так.

Когда мы только начинали между нами не было усталости, не было быта, не было привычки. Когда он задерживал дыхание, если я подходила слишком близко я краснела от одного его взгляда. Когда всё было огнём.

Я закрыла глаза, и слёзы потекли сами, тихо, без всхлипов, просто как признание того, что я скучаю не по другому мужчине, а по себе прежней, по той Маше, которая чувствовала глубже, ярче, смелее. Но теперь этот огонь пробуждает другой человек. И я не знаю, радоваться этому или бояться.

Я снова легла, повернулась к Игорю и осторожно провела рукой по его плечу, будто пытаясь вернуть то тепло, которое было раньше, будто проверяя, осталось ли оно. Он слегка пошевелился во сне, но не проснулся. И я вдруг поняла, что между нами нет зла, нет предательства, нет обмана, а есть только тишина, которая растянулась слишком надолго, буря охватила меня. И самое страшное в этой буре было то, что я не уверена, хочу ли её остановить.

Утром я проснулась с тяжёлым ощущением в груди, словно всю ночь не спала, а бежала куда-то, и остановиться не могла, и когда открыла глаза, первым, что я почувствовала, было не спокойствие, не привычная тишина комнаты, а странная, острая тоска, будто я уже скучаю по человеку, которого даже не имею права ждать. И от этого стало стыдно.

Игорь ещё спал, его рука лежала поверх одеяла, ладонь раскрыта, тёплая, родная, и я смотрела на неё, вспоминая, как когда-то держала эту руку так крепко, будто боялась потерять, как прижималась к нему всем телом, не оставляя между нами ни сантиметра, ни воздуха. Почему сейчас я лежу и думаю о другом мужчине? Почему, закрывая глаза, я вспоминаю не этот спокойный профиль рядом, а серые глаза, которые вчера смотрели на меня так, что дыхание сбивалось?

Я медленно поднялась, стараясь не шуметь, и пошла в ванную, где холодная вода немного привела мысли в порядок, но не смогла погасить то, что разгоралось внутри, потому что стоило мне вспомнить, как он приблизился в лифте, как расстояние между нами стало почти нулевым, как моё тело мгновенно отозвалось, и кожа словно запомнила его тепло, даже без прикосновения, как всё снова возвращалось, ярче, сильнее, почти болезненно.

Я поймала себя на том, что представляю, как он стоит рядом, как склоняется чуть ближе, как его голос звучит прямо у моего уха, и от этой мысли по спине медленно пробежала горячая волна, от которой перехватило дыхание, и я опёрлась руками о раковину, глядя в своё отражение, будто пытаясь пристыдить себя, остановить. Это неправильно, но тело не слушало.

Каждая клеточка словно просыпалась, требуя встречи, требуя взгляда, требуя того напряжения, которое делает кровь быстрее, а сердце говорило громче.

Я долго стояла перед зеркалом, босиком на холодном полу, чувствуя, как утренний свет медленно скользит по коже, по плечам, по тонким ключицам, по ногам, и в этом свете я видела себя иначе, чем обычно, будто впервые рассматривала не просто отражение, а женщину, которая просыпается внутри.

Мои ноги казались особенно тонкими и длинными в этом мягком освещении, колени чуть заострённые, кожа светлая, почти прозрачная, и я провела ладонью по бедру медленно, словно проверяя, реальна ли эта дрожь, которая проходит от одного только воспоминания о вчерашнем взгляде.

Я открыла шкаф и замерла, перебирая вешалки пальцами, чувствуя ткань, выбирая не просто одежду, а настроение, образ, сигнал. Сегодня я не хотела быть незаметной. Но и слишком откровенной быть не могла.

Я сняла с вешалки тёмную юбку, ту самую, которая подчёркивает линию талии и делает шаги более медленными, более плавными, потому что в ней невозможно идти небрежно, и приложила её к себе, глядя в зеркало, представляя, как он посмотрит. Слишком явно? Подумала я, всматриваясь в себя.

Я положила её обратно и взяла другую уже светлую, чуть мягче по ткани, которая обнимает бёдра не резко, а нежно, оставляя простор для воображения.

С ней я выбрала кремовую блузку с тонким вырезом, не глубоким, но открывающим шею, подчёркивающим хрупкость плеч, и когда надела её, ткань мягко легла по телу, повторяя изгибы, и я почувствовала, как внутри поднимается волна предвкушения.

Я медленно застёгивала пуговицы, одну за другой, и пальцы чуть дрожали, потому что я знала, я делаю это не только для себя.

Я повернулась боком к зеркалу, оценивая линию талии, изгиб бёдер, длину ног, и вдруг поймала себя на том, что представляю его взгляд, тот внимательный, спокойный, который будто видит глубже ткани, глубже внешности, и от этой мысли щеки вспыхнули теплом. Затем надела тонкие чулки, медленно проводя их по ногам, чувствуя, как кожа становится чувствительной от каждого касания, и этот процесс вдруг стал слишком интимным, слишком осознанным, будто я готовлюсь не к работе, а к встрече, которая может изменить всё.

Это безумие, – прошептала я своему отражению.

Но губы слегка дрогнули в ответ, словно я уже знала, что не остановлюсь.

Распустив волосы, позволив светлым прядям мягко лечь на плечи, и нанесла лёгкий аромат духов, не резкий, а тонкий, почти невесомый, чтобы его нужно было почувствовать, приблизившись. И именно в этот момент я поняла, что я жду, чтобы он приблизился. Осознание ударило в грудь одновременно с жаром и виной. Я ведь не делаю ничего плохого, а просто одеваюсь и иду на работу.

Но каждая складка ткани, каждая линия, каждое движение сегодня было не случайным. Сегодня я хотела быть увиденной. И хотела, чтобы увидел именно он.

Когда я вошла в офис, каблуки звучали чуть громче обычного, или мне так казалось, потому что каждый шаг отдавался внутри, будто я шла не по коридору, а по тонкой линии, за которой уже нет возвращения.

Я чувствовала ткань юбки на бёдрах, лёгкое скольжение чулок по коже, тонкий аромат духов, который окутывал меня почти незаметно, но я знала, что, если приблизиться, его можно почувствовать. И я хотела, чтобы он почувствовал. При видя его у окна в конце коридора, он разговаривал по телефону, одной рукой придерживая папку, и когда его взгляд скользнул в мою сторону, он на секунду замолчал. Совсем на секунду и я это заметила.

Его глаза медленно прошлись по мне, не нагло, не раздевающей, а внимательно, с той самой сосредоточенностью, которая будто фиксирует детали, и я почувствовала, как по коже пробежал горячий ток, как щеки заливает румянец, как дыхание становится чуть поверхностным.

Он завершил разговор, не отрывая взгляда полностью.

– Доброе утро, Мария, – смотря в глаза произнёс он.

– Доброе утро, – опустив взгляд, ответила я. Голос прозвучал тише, чем хотелось бы.

Он сделал шаг ближе, и пространство между нами снова сократилось до опасного минимума, и я вдруг остро ощутила собственные ноги, тонкие, вытянутые каблуками, ощущение ткани на талии, вырез блузки, который казался сегодня чуть смелее, чем вчера.

–Вам идёт светлое, – произнёс он спокойно, но в его голосе было что-то глубже, чем просто комплимент.

Я опустила взгляд, чувствуя, как внутри всё замирает, как каждая клеточка будто ждёт продолжения.

–Спасибо, – ответила, смущаясь я.

Он чуть наклонил голову.

– Вы сегодня выглядите… иначе, – продолжил Антон.

Это слово прозвучало так же, как в прошлый раз, но теперь в нём было больше тепла. И я поняла, он заметил. И от этого осознания ноги стали чуть слабее, а сердце громче.

Мы разошлись в разные стороны коридора, но я знала между нами уже есть напряжение, которое невозможно игнорировать. И я сама его подпитываю.

Глава 4.

На краю бездны

В тот же день он задержал меня после работы, объяснив это необходимостью срочно пересмотреть контракт, и в его голосе не было ничего личного, только деловая чёткость, но я чувствовала, что под этой чёткостью скрывается что-то ещё, что-то, что тянет нас в одну и ту же точку.

Офис постепенно пустел, свет становился мягче, за окнами темнело, и в этой вечерней тишине каждый звук казался громче, каждый взгляд дольше. Я сидела напротив него, чувствуя, как напряжение растёт не от слов, а от пауз между ними.

– Вы верите в брак? – спросил он вдруг, закрывая папку. Вопрос прозвучал неожиданно.

Я замерла.

– В смысле? – посмотрев на него чуть громче обычного сказала я.

Он откинулся на спинку кресла, сложил руки, и в его взгляде появилось что-то более личное.

–Многие считают брак чем-то романтическим. Я думаю иначе, – начал пояснять Антон.

Я смотрела на него, не моргая.

– Для меня это деловое партнёрство, – продолжил он спокойно. -Совпадение интересов, удобство, стабильность. Чувства проходят. Остаётся расчёт.

От его слов внутри что-то болезненно кольнуло.

Я вспомнила Игоря, наш тихий вечер, его кивок вместо вопроса, его привычное прикосновение. Партнёрство, но без огня.

–Вы так говорите, будто не верите в любовь, – тихо сказала я.

Он посмотрел на меня долго, слишком долго.

–Я верю в притяжение, – ответил он. – Возможно в химию. В то, что невозможно контролировать.

Воздух между нами стал тяжёлым. Я почувствовала, как жар поднимается к щекам, как пальцы непроизвольно сжимаются на краю стола. Он медленно наклонился вперёд.

–Но химия редко бывает удобной, – съедая взглядом сказал он.

Сердце грохотало так, что я боялась, он услышит.

– А если она разрушает всё? – прошептала я, сама, не понимая, зачем спрашиваю.

Его взгляд стал ещё глубже.

– Значит, это была не просто химия, – далее пояснял он.

В тишине кабинета эти слова прозвучали почти как признание. Я чувствовала, как каждая клеточка моего тела тянется к нему, как расстояние между нами становится пыткой, как вина и желание переплетаются так тесно, что уже невозможно отделить одно от другого. И в этот момент я поняла, мы оба стоим на границе если кто-то сделает шаг…Назад дороги уже не будет.

Он был слишком близко. Не касался. Но его дыхание уже чувствовалось, едва заметно, тепло, медленно, и от этой близости в груди стало тесно, как будто воздух вдруг закончился, как будто весь мир сузился до одного метра между его губами и моими.

Я видела, как его взгляд опустился ниже, на секунду задержался на линии моего выреза, потом вернулся к глазам, и в этом взгляде больше не было осторожности, это было решение. Антон медленно поднялся со стула. И я поняла, сейчас. Сейчас он сделает этот шаг.

Моё тело уже знало, что будет дальше, потому что оно хотело этого, жадно, болезненно, почти отчаянно, каждая клеточка будто тянулась вперёд, будто просила: дай мне это почувствовать, дай мне узнать, каково это, когда он касается. Я не отстранилась.

Я смотрела на его губы, на лёгкую тень щетины, на напряжение в челюсти, и в голове промелькнула мысль, такая честная и страшная: Я хочу. Не хочу романтики, не

разговора, а этого момента. И от этой честности меня словно ударило током.

Вспышкой возник образ Игоря, его рука поверх одеяла, его спокойный сон, его доверие. Я резко вдохнула.

– Нет, – сорвалось с языка.

Это прозвучало почти шёпотом, но в тишине кабинета стало громче любого крика. Антон замер.

Его взгляд не стал холодным, не стал обиженным, но в нём появилось напряжение, которое отразилось во мне эхом.

– Я не играю, – тихо сказал он.

–Я тоже, – прошептала я, и в этих словах было столько боли, что голос предательски дрогнул.

Я сделала шаг назад, потом ещё один, чувствуя, как внутри всё рвётся, как желание буквально тянет меня обратно, как ноги не хотят уходить, как сердце кричит останься, попробуй, почувствуй. Но разум был сильнее.

– Мне нужно идти, – сказала я, и сама услышала, как дрожит дыхание.

Я развернулась слишком быстро, схватила сумку, почти не глядя, и вышла из кабинета, чувствуя, как спина горит от его взгляда, как тело буквально сопротивляется каждому шагу.

В коридоре было темно и пусто, и каблуки стучали слишком резко, будто выдавая мой внутренний хаос.

Когда двери лифта закрылись, я прижалась к холодной стене и закрыла глаза. Почему я убежала? Почему, когда всё внутри кричало «да», я сказала «нет»? Неужели я хорошая? Значит, что я боюсь? Может что люблю Игоря?

Или потому что боюсь узнать, насколько сильно могу хотеть другого мужчину?

Слёзы выступили неожиданно, горячо, без предупреждения. Я ведь хотела. Хотела узнать, каково это когда его губы коснутся моих, когда его руки обнимут меня, когда это напряжение наконец разрядится. Я хотела почувствовать. И теперь, убегая, я мучилась не от стыда, а от того, что не позволила себе хотя бы секунду.

В груди было пусто и горячо одновременно, будто я отказалась от глотка воздуха, когда задыхалась. И самое страшное всё это я знала, что завтра снова приду на работу, и снова увижу его. И снова придётся выбирать.

На следующий день он не посмотрел на меня, не задержал взгляд дольше обычного, не кивнул чуть мягче, чем всем остальным, и не позволил ни одной лишней интонации прорваться сквозь его ровный голос, произнеся лишь сухое:

– Мария, отчёт к трём, – сухо ответил Антон.

И всё это прозвучало так, будто вчерашнего вечера не существовало, будто не было тех сантиметров между нашими губами, не было горячего воздуха между нами, не было моего дрожащего «нет», словно я всё придумала, и сама поверила в собственную иллюзию.

Сначала во мне поднялась злость, тихая и упрямая, но очень быстро её вытеснила боль, потому что он проходил мимо моего стола, а я ощущала его присутствие каждой клеткой, кожа отзывалась на его близость, сердце начинало биться быстрее, но он даже не замедлялся, не позволял взгляду задержаться на мне хотя бы на секунду.