Северный ветер

– Незабудка, доставай флейточку, а то жир в горле застывает, – попробовал снять нервное напряжение подчинённых Маадыр.

Каким образом музыка могла способствовать пищеварению – дело десятое. Скорее всего, Рязань приучила, что рядом постоянно должна шелестеть мелодия.

Худоба позволяла музыканту иметь под бронежилетом место под любую захоронку. Вытащил аккуратно сложенный пакет, в его залежах отыскал чёрный футлярчик. Раздвинул в нём кнопки-застёжки, явил миру бордовую бархатистую внутренность. Не хуже омича-чистюли протёр лежавшей там же салфеткой инструмент.

Пока Цветок настраивался на игру, сидевший рядом с коробкой блиндажных свечей Маадыр дотянулся до присыпанных хвоей банок. В этой партии умельцы выложили гофрокартон в виде буквы Z, пламя в таком виде, словно не снявший с плеч амуницию солдат, и начало облизывать дно казана. Кому-то ублажать слух мелодией, а командиру – заботиться о горячей пище солдатам.

– Надуй «Подмосковные вечера», – не переставая оглядываться на пожарный щит, словно морпех заколотил смартфон понарошку и после обеда можно будет вернуть блестящую говорушку, попросил Москвич.

– Обиженному можно, – поддержал географию запрошенной мелодии Подмосквич из племени сигаретных купцов.

– Не обиженному, а провинившемуся, – расставил акценты Ветер.

На правах хозяина он сидел в кресле, меж его растопыренных пальцев виднелись разводы запёкшейся крови, которые он не смог до конца вычистить снегом. Омич несколько раз порывался подать влажную салфетку, но то ли становилось жалко дефицитных платков, то ли ефрейтор не обращал внимания на подобные мелочи. Небо хмурилось, угроза появления вражьей «птички» исключалась, что давало возможность собраться тесным кружком. А солдата после первого боя и первой крови как раз лучше и не оставлять наедине со своими мыслями. Это и без психологических знаний Журавко любая бабка могла нагадать.

Заказавший мелодию Москвич и впрямь имел право на моральную компенсацию, и Незабудка уложил губы на блестящий мундштук. Вдохнул и поклонился первому нотному зёрнышку.

Вольно разлиться Подмосковью в донецкой обожжённой лесополке не случилось: ефрейтор подхватился, усмотрев приближающегося комбата с алеющим на груди, словно орден, шевроном Спаса Нерукотворного. За морпехом белкой преодолевал выпирающие корневища Брусникин. Замыкал группу, как и подобает вволю навоевавшемуся ещё в афганскою войну, спокойный и уверенный в себе московский гость.

Спас Нерукотворный, даже уезжая, тем не менее продолжал оставаться старшим и над линией фронта с отставшим от батальона ефрейтором, и над настроением десантников, и над казаном с нескончаемым пловом. Его запах достиг начальства, морпех издалека протянул руку за едой, Ветер вытер о колено ложку и протянул командиру. Тот на ходу зачерпнул ею, как ковшом, еды с горкой, отправил в рот. Намерился пройти сразу к штабной землянке, но увидел двух леших, с головы до пят укрытых тряпьём из бабушкиного сундука. Барахло оказалось тёмно-серыми лентами, пришитыми к маскхалату. С не меньшей любовью было облачено в ленточный, под стать весенней погоде, камуфляж и оружие.

«Мы с Тамарой ходим парой», – песенка про нынешних снайперов. Это раньше они работали в одиночку. Ныне же без второго номера, выполняющего обязанности и наблюдателя, и охранника, никуда. По новой тактике он, как ни странно, определяет для стрелка, какую цель уничтожать первой.

Пришли за украинским Чахликом, который Бессмертный? Только какими-то неповоротливыми они показались, второй номер вообще ковыляет, как после ранения. А может, так и есть? Может, снайперу лишняя резвость как раз и мешает?

Комбат разрешил подойти к ним, спрятавшим лица под масками, лишь Брусникину. Всё оправдано: если солдат в бою просто стреляет по врагу, то снайпер уничтожает уже конкретного человека. Психологическая разница, которая и отодвигает от них посторонних и тем более любопытных. Даже Журавко, пусть и более старшего по званию по сравнению с комвзвода. Судя по всему, морская пехота жила по корабельному уставу, когда на палубе находится только один капитан. На этом участке – взводный Брусникин.

О чем командиры переговорили с «лешими», осталось на их губах, лёгкий шёпот был зарихтован и лёгким ветерком среди деревцев, и «Подмосковными вечерами»:

Не слышны в саду даже шорохи,Всё здесь замерло до утра…

Судя по всему, до утра ничто замирать не планировало, Донбасс не окрестности столицы. А доля солдата после первой атаки известная – ждать следующую. Разговоры у казана вроде ни о чём, но собравшиеся ловят и примеряют на себя каждую деталь. В сторону лесополки пробует вылететь на разведку на своей механизированной метле не «Баба-Яга», которая у хохлов до СВО развозила по полям удобрения, а ныне мины, но тоже весомая «птичка». Видимость падает, но кошмарить врага требуется без оглядок на погоду, хотя подобного наверняка желают и по ту сторону фронта. Значит, и посиделки у котла не такие уж безмятежные.

КамАЗ привёз доски – получается, продолжится обустройство быта и в ближайшее время наступление не предполагается. Словно индеец в боевом раскрасе, пробежал ещё один чумазый морпех с неизменным Спасом Нерукотворным на груди. Скорее всего, доделал заглохший БТР, из-за которого моряки и задержались. Но ведь как кстати подвела техника!

Более всего выдают напряжение среди десантников чётки, мелькающие по замкнутому кругу в руках дагестанца. В дополнение к тому, что Купец пустил сигаретную пачку по кругу – угощайтесь, я не жадный.

Тренькнула допотопная по сравнению с космической аппаратурой японская моторола у полковника-гастролёра. Не связь, а фуфлыжка. Но когда Россия сидит под санкциями, которых столько же, сколько у Ирана, Северной Кореи, Венесуэлы, Кубы и Сирии, вместе взятых, будешь рад и этому.

Не случаен здесь афганец, от которого зависит сегодняшний день. Пока хмурится, слушая по рации собеседника. Подозвал комбата, поделился шумами в эфире. Тот уловил суть, но посмотрел на часы и развёл руками: рад бы, да не могу.

Плохо. Плохо, если он уедет догонять батальон. И хотя Незабудка вроде убаюкивает, ублажая слух, все напряглись, потому что командиры уже знают то, что вскоре коснётся каждого из подчинённых…

Журавко, подошедший к кухне последним и к обсуждению будущих задач пока не приглашённый, попытался обозначить свою значимость похвалой десантникам:

– Молодцы, отработали достойно.

Хотел добавить, что тот, кто в бою опускает руки, пропускает в голову, но вовремя прикусил язык: рязанские шуточки закончились, здесь любое слово обретает реальность. А смерть любит каждого не меньше жизни.

Только и на глазах у всех выглядеть отрезанным ломтём не хотелось.

– Ещё ни одна страна мира с Россией не могла совладать. И не совладает, пока у нас есть десантура. Пусть противник умрёт героем, а мы поживём. Во благо Отечества.

Угадал тон. Какой солдат не встрепенётся, если его сравнивают с героями прошлого.

– Семён перед отправкой всем привет передавал, обещал скоро вернуться, – продолжал Журавко напоминать о своём участии в бою. Да ещё в его благороднейшей ипостаси – спасении раненого.

Развить тему не успел, командиры наконец позвали и его в штабную землянку. Совет в Филях, не иначе. Точно судьба каждого сидящего у казана уже предрешена.

Подтверждая шитую белыми нитками догадку, через мгновение Брусникин выкрикнул и имя сержанта.

Маадыр, добрая душа, пропустил впереди себя в подземное тепло ожидавших под дверью кота и войну. Последняя, не привлекая внимания, сразу юркнула на лежак. Порадовалась, что ни одной мыши не вышмыгнуло из-под брошенного на доски бушлата. Знать, Боцман не зря ест свой хлеб, без мышей в лесу не обойтись.

Понять полёвок можно, они-то жили, никого не трогали, а тут целая военная армада пришла к ним под землю, перерезала ходы-выходы, настроила блиндажей. Только центр на войне не там, где мыши с котом или командир с картой, а где она сама пропишется. Но сейчас ей хочется просто прикрыть глаза и если не подремать, то послушать умные разговоры. Авось и она чем-либо подсобит родственничкам. Месяц назад как красиво получилось: надоумила своих мыкол повнимательнее просмотреть телерепортаж одной московской фифочки о работе артиллеристов. Те догадались увеличить картинку и рассмотреть на рации комбата радиочастоту, на которой работали боги войны. Ни на что не надеясь, вошли в неё, послушали и… нету больше богов войны, удар пришёлся ровнёхонько в момент сбора всей батареи. Успели ещё послушать вопли и проклятия, пока русаки не догадались перейти на запасные частоты. Война дураков любит, но и накрашенной телефифочке спасибо, настреляла глазками на несколько могил героям своего репортажа.

– Боцман, иди ко мне, – похлопал по колену морпех. Сердобольный растягивает совместные минутки перед расставанием. Жалко, её вот так дружески никто не привечает. Но потом и не обижайтесь, что не повезло в жизни…

За столом выяснилось, что полковник-гастролёр обладает достаточными полномочиями, чтобы его слушал даже морпех. И карта у него имелась с уже нанесёнными знаками, и в первом ряду орденских колодочек шли сплошь боевые награды – две Красной Звезды, медали «За отвагу» и «За БЗ» – «За боевые заслуги». Не хухры-мухры, в штабах такого не заслужишь. Ещё хорошо, что никого не построил, не наказал и сам пахал в роли рядового.

– Там тоже не всё от них зависит, – продолжил он начатый до прихода гостей разговор с морским пехотинцем.

Морской пехотинец на правах хозяина искал на узкой полочке кособокого шкафчика кружки почище, намереваясь попотчевать собеседников чаем. Обладатель Спаса Нерукотворного мысленно был, скорее всего, уже далеко отсюда, на отдыхе со своим батальоном, и гастролёр устроил свои кулаки перед десантниками – работаем с вами.

– Есть договорённость через ребят-афганцев с той стороны произвести обмен телами. Мы забираем гранатомётчика, они – своих из автомобиля.

– Таким доверять… – начал Брусникин, словно не услышал перед этим сожаления полковника о том, что на украинской стороне не всё зависит от переговорщиков.

Московский гость не погнушался повторить:

– У хохлов сейчас мужики, с которыми я воевал в Афгане. Мои подчинённые. Они слово сдержат. Замотивирован и командир бригады у хохлов: в автомобиле тело родственника киевского олигарха, за его вывоз заплачены огромные деньги. Кто сорвал договорённости, по чьему распоряжению пошли в атаку тачанки, они сейчас выясняют. Или куш не поделили, или решают личные проблемы.

Замолк, ожидая встречные вопросы. Морпех молча заваривал в кастрюльке пакетики с чаем, Маадыр и Брусникин скосили глаза на Журавко. Однако майор инициативы не проявлял, отколупывал подсохшую корочку грязи на лбу у зайца, и старший лейтенант обречённо взял командование на себя:

– Что с нас требуется?

– Подготовить группу, которая пойдёт к «поляку».

– Гарантии?

– Пятьдесят на пятьдесят. Выдвигаемся одновременно с группой с той стороны. Я слышал, кто-то у вас играл на дудочке?

– Незабудка. На флейточке. Пикколо, самый маленький инструмент из…

– Договорюсь, что, пока будет играть флейточка, стрельбу не открывать, – не стал слушать пояснений по музыкальным инструментам полковник. А вот во взводе знают даже то, что они не делятся на мужские или женские… – Сколько по времени ваша Незабудка может дуть?

– Это фамилия, – в первом случае пояснил Маадыр, а для второго пожал плечами.

Но офицерам требовался ответ, и сержант отправился на поиски музыканта. Ответ добыл достаточно быстро, словно флейтист стоял за дверью:

– Часа два-три. Но губы будут как у коровы.

– Это вторично. Готовьте группу. Пять – семь человек. Кто возглавит?

Откапывать и выносить погибших – не офицерское дело, звёзды на погонах предназначены для руководства боем. Всё остальное отдано на откуп сержантским лычкам. Да и не чай же пить пригласили Маадыра, хотя его кружка тоже стояла полной на столе.

Обжигаясь кипятком, он мысленно начал перебирать подчинённых. В первую очередь надо брать Цыгана, имеющего опыт поисковых работ. Незабудка – это без вариантов. Можно Синяка, ему без разницы, ломать или строить. Хотя бестолковости, как у козла перед новыми воротами, хватает. На деликатные дела лучше брать Ермака. Аккуратист, любую мелочь заметит. Историка нельзя, ему ещё детей после войны учить. Пусть перебирает чётки за всех. На Москвича интересно посмотреть, как спесь спадёт и наложит в штаны. Кто остался? Купец…

Журавко с Брусникиным молчали. Не труса праздновали, естественно, просто прекрасно понимали: с них спросится за удержание участка фронта, а не за мутную локальную задачу, поставленную непонятным полковником по чьим-то договорённостям. Люди на войне главное. Живые. Вкупе с выполнением боевой задачи.

– Не будем вытаскивать своих, грош цена в базарный день будет и армии, и каждому из нас, – словно прочёл их сомнения полковник. Скорее всего, уже убеждал в подобном на других фронтах. – Победим, потом подсчитаем дебет с кредитом.

– Когда быть готовыми? – пойманный за сомнениями, попросил конкретики Брусникин.

Афганец посмотрел на часы в надежде, что успеют допить маковую росинку чая. Лично ему ложку для плова никто не протягивал…

– Через полчаса выхожу на связь с той стороной, и можем приступать. Ты вроде сапёр? – посмотрел на майора. Журавко напрягся, мгновенно поняв неизбежность своего участия в предстоящем броске к «поляку». Не ошибся. – Тело может быть заминировано. Уже сталкивались с подобным.

С гусарских времён утвердилось: война – это белый танец, и если она приглашает на вальс офицера, тот не имеет права отказаться.

Майор столь низко склонился над столом, что даже поджатый хвост зайца оказался в кипятке.

6.

Война первая из курортов начала работать по системе «ол инклюзив».

Всё включено. Круглосуточно.

Что на фронте, что в тылу.

Бабушка Анай с отъезда Маадыра приросла ухом к радиоприёмнику, подаренному ей старостой на следующий день после прощания с внуком.

– Держи, а то стыдоба мне перед людьми иметь такую неподкованную родню. – Коммунист Коммунистович вытащила из сумки, с которой ходила за хлебом в магазин, чёрный ребристый прямоугольничек с треснувшим стеклом.

Скорее всего, староверы оставили его за ненадобностью при переезде, а у Чечек гвоздь не заржавеет, всё в дело пускается. А тут ещё вышло так, что по чёрной решётке передатчика шла красная пластина с именем – «Украина-201». Ни дать ни взять нынешние времена: сама Украина – чёрная, а название яркое, как из советского прошлого. Теперь главное, какие известия будут приходить Анай о войне и её мальчике?

– Конь падёт, ветер устанет гонять тучи над перевалом, а отсюда новости на каждый час новорождённые. – Чечек понимала толк в пропаганде. Покрутила колёсико настройки, погоняла красную палочку в треснутом окошке в поиске московских новостей. Нашла их на самом краешке, словно у сороки на хвосте. – Только батарейки не забывай менять, – постучала костылём: и пригрозила, наставляя на пусть истинный, и сбила налипший на резиновое копытце снег…

Сегодняшние посиделки после последовательного доклада о событиях в мире, Кызыле и Куране завершила допросом:

– Что придыхаешь?

– Грудь болит. Солнце жду. Тепло жду. Маадыра жду. Приезжал – как во сне побывала. А теперь кончается.

– Завтра врача вызову. Не спорь! Надоела! – традиционно стукнула резиновым копытцем. А может, чтобы с помощью костыля просто встать. Спину не распрямляла, тело с детства из-за болезни согнулось под опору, как привычнее. Главное, шея вертится, позволяя хозяйке заглядывать за собственный нос хоть в Америку, хоть в Китай.

Пока же углядела одинокую пиалу молока с сиротливым кусочком лепёшки на кухонном столике.

– Жируешь, подруга!

Вытащила из сумки батон, разломила пополам. После небольшого раздумья добавила к угощению банку бычков в томате. Черноморских. В два раза крупнее и дешевле кильки. Расхватывали, как сахар летом на варенье. Значит, вкусные.

– Не спорь! – вновь привычно отдала распоряжение на попытку воспротивиться. – Превратилась в доходягу!

– Сил нет ни готовить, ни есть, – оправдалась Анай. Такая жизнь началась: руки-ноги на месте, а уже бессильнее подруги-инвалида.

– Всё расскажу Маадыру, – припугнула староста, как в своё время это же самое проделывала Анай с козлёнком.

День угасал, а ей самой до дома было ковылять да ковылять. Староверы дома свои ставили не забор к забору, как обычно, а по вольному для скота и от возможных пожаров друг от друга подальше. Оттого посёлок по месту вроде огромный, а жителей в одну горсточку собрать можно.

Направилась к выходу. Обитой войлоком двери меньше всего хотелось распахивать душу в стылые сени, а тут ещё пока инвалидные ноги на пару с костылями перевалят через порог, всё домовое нутро выстудится. Стопка поленьев, до снегопада и морозов нанесённая Анай в угол кухни, уменьшается на глазах с каждой вечерней топкой. Сама хозяйка лишний раз дверью не распоряжается, но всё равно до весны не досидеть взаперти без дров, придётся откапывать от снега сарай ради новой порции. Просить соседей неудобно, у каждого своих хвороб и забот до Саян.

Подержала палец на оконном стекле, через оттаявший кругляш проводив взглядом гостью. Загребая костылями, как вёслами, Коммунист Коммунистович утлой лодочкой пробивалась к большой протоке – расчищенной трактором центральной улице.

Прислушалась к себе. Боль в груди, словно испугавшись вызова врача, присела на лапки, перестав дышать и уступив место голоду. Да и гостинец манил рыбкой, давно разносолов на стол не выставлялось. Почитай, с проводов Маадыра. Всё по нему теперь меряет…

Отыскала среди ножей и вилок старенькую открывашку с треснутой деревянной ручкой. С усилием продавила остриём тугую консервную крышку. Ровным кругом пройтись по ней не удалось, но ей хватит и маленького рваного отверстия, чтобы выудить рыбёшку. Вон как выпирает вкусно красной толстой спинкой. А кусочком хлеба потом промокнёт на дне томатные остатки…

Грешным делом порадовалась, что нет козлёнка. Она сама обойдётся малым, а вот ему не наносилась бы воды да сена. А что грудь болит… Никакой врач не поможет, если старость пришла. А она в одиночку не ходит, ей попутчицу из болезней обязательно надо отыскать. А консерва вкусная, спасибо Чечек…

Увлёкшись едой, бросила тревожный взгляд на будильник, сверкающий колпаком на серванте, – время новостей? Поначалу вообще не выключала приёмник, боясь пропустить что-то важное московское, да только батарейки и впрямь не вечные. Новые пришлось заказывать в Кызыле, да только когда их привезут из-за ста километров! Коммунист Коммунистович, дай ей небо здоровья, продлила крохотку жизни старым: зажала меж дверей, примяв бока кругляшей, а после выложила на тёплые кирпичи добирать силу. Смех смехом, а приёмничек поработал несколько дополнительных минут. Так что теперь новости, как и привоз хлеба в посёлок, тоже по расписанию.

Заправила «Украину» прогретыми измятыми батарейками. Хлебнув глоток энергии, та попыталась среди вселенского шума отыскать нужные новости. Да только будильник, несмотря на старость, скорее всего, спешил: на нужной отметке «сорочьего» хвоста корреспондент вёл местную программу, пока ещё не подпуская Москву с её проблемами в Куран.

– Это был единственный случай во время Великой Отечественной войны, когда бойцов добровольно, в полном их здравии и рассудке, требовали отправить по домам с фронта, – просвещал в эфире диктор.

Опять о войне. Большой, но давней…

– …Сам Жуков докладывал Сталину, что если они и дальше продолжат так безрассудно воевать, то к концу войны от них не останется ни одного человека. Это были тувинцы, всего лишь в 44-м официально вошедшие своей республикой в состав Советского Союза! – завершал программу журналист.

Анай оставалось погордиться своими предками, тем более что многих фронтовиков застала девчонкой ещё живыми. Но вместо этого её накрыла тревога. Слишком хорошо она знает своего мальчика, Маадыр ведь тоже полезет под пули. Кто вернёт с фронта его? Где на него найти Сталина?

Диктор стал торопиться, скороговоркой втискивать рассказ в оставшееся время. И хотя говорил о Великой Отечественной, для Анай она сложилась в сознании воедино с той, где сегодня воевал внук. Вновь ожила, запульсировала боль в груди.

– Ну чего ты болеешь? Я же не враг тебе.

Прикрыв глаза, на ощупь дошла до кровати. Ничком завалилась на покрывало. Сознание уже не улавливало звуки, а может, это батарейки исчерпали свой лимит и «Украина» сама замолкла, не дождавшись новостей из Москвы.

А вот козлёнок бы не оставил одну, притопал бы к ней…

7.

Плохо войне, когда на фронте обходятся без неё.

Все эти бани-постирушки, письма-посылочки, начавшие приходить бойцам, сборнички стихов, выпускаемые Союзом писателей и убеждающие, что Россия – герой и все орки из плеяды Прометеев, – игра в песочнице, которая заканчивается при первом же разрыве снаряда. Если война махнула подолом – то всем стрелять, бежать, умирать! Убивать, отступать, калечиться! Быть засыпанными рухнувшей стеной, чтобы на годы, если не навсегда, раствориться в списках пропавших без вести. Это нестрашно, души некоторых солдатиков ещё с Первой мировой бродят неприкаянно.

Так что ничего не меняется под солнцем: прозвучал выстрел – и минус человечек-солдатик на земле. Не найти ни в окопе, ни в блиндаже, ни в госпитале. Самый верный показатель убыли, когда боец вычёркивается из полковых списков на вещевое, котловое и финансовое довольствие. И никакая флейточка не вернёт двухсотого к жизни, как бы ни надували музыканты щёки. Не интеллигентам решать, что полезно на войне. А элита вообще должна сидеть в ресторане, в крайнем случае на кухне и ругать власть. Ненавидеть её. Это модно и всегда прибыльно для тех, у кого в жилах течёт голубая кровь. И из музыки на войне дозволено звучать лишь похоронному маршу, да желательно под вой снарядов. Они ставят в судьбе солдата галочку. Или светочку. Да хоть ниночку. А по сути – крестик…

– Незабудка, поиграй! – приказал поднявшийся из блиндажного подземелья афганский новичок.

Цветок на ощупь шлифовал у сосны с подвешенным дамским зеркальцем щёки механической бритвой. Только кто же бреется перед боем? Чтобы красивым и юным в гроб лечь? Конечно, редкие рыжие штырьки волосков на подбородке и верхней губе не особо впечатляли, как ни старался Цветок оформить из них хотя бы эспаньолку. Что решил сбрить жиденький подлесок – это правильно. Плохо, что не вовремя…

Флейтисту собраться – что Брусникину закадрить очередную пассию. Достаётся футлярчик, приподнимается крышечка. И вот она, спящая царевна. Кто поцелует, тот и разбудит.

Незабудка прошёлся пальчиками по точёной фигурке красавицы, погладил все извивы стана, но – нет, холодна и равнодушна. Ждала поцелуя. Цветок протянул к капризуле губы-ниточки – и да, тут же зазвучали «Подмосковные вечера», словно завершая мотив с прошлого прерванного выступления. Это автомобильную пробку можно объехать по обочине, а в музыке ми и фа через ре не перескочат.

– Пойдёт, – то ли гаишником, то ли дирижёром вновь остановил на полпути к последнему куплету подмосковные страдания афганец. – Через полчаса выходим, нам успеть до темноты.

До ночи требовалось выехать из лагеря и остаткам морской пехоты. Командир их пропал из поля зрения, зато ефрейтор, усадив на плечо Боцмана, хлопал на прощание растопыренными карандашами по спинам десантников:

– Я запрещаю вам «двухсотиться». Уходить в «трёхсотку» тоже нежелательно. Вернусь – проверю каждого. Поштучно. Пятисотых расстреляю лично.

Обозначение цифрами убитых и раненых вошло в обиход ещё с афганской войны, Донбасс дал лишь новое понятие пятисотых – не убит, не ранен, а попросту струсивший, спрятавшийся от боя. Только не ефрейтору, даже из морской пехоты, учить десантные войска любви к Отечеству. Спасало наглеца только то, что Ветер прошёл войну и заполучил не только растопыренные пальцы, но и право учить новобранцев. Пусть даже они прокричали однажды на парашютной вышке «Слава ВДВ».

– И Боцман на вашей совести. Он не просто мышей гоняет, он талисман, – поцеловал в лоб кота и попробовал оторвать от себя.

Боцман вцепился когтями в красную липкую ленту, которой были перехвачены лямки бронежилета – отличительный знак штурмовика. Белые полоски на рукаве или ногах – да, свои, бойцы переднего края. Но красные – элита, идущая на штурм врага. Почёт и уважение, как в Японии камикадзе.

– По матрёшкам! – прокричали вдали команду, собирая по машинам остатки морпехов.

Отодрав кота и забросив вместо него, словно косу-литовку, на плечо автомат, Ветер с чувством выполненного долга зашагал к месту сбора. Он был честен перед собой и чист перед историей, потому что с таким же упоением жнеца кто-то косил полтора месяца с той стороны и его. Сама война живёт барыней, всю черновую работу за неё выполняют золушки – люди в погонах.