Северный ветер

Новый знакомый усмехнулся, демонстративно повернулся другим боком с очередным шевроном «Министерство не твоих собачьих дел». Ни дать ни взять ходячий холодильник в наклейках. Но «магнитик» красовался больше для прикола, потому что ещё ниже шла надпись «Специалист по решению неразрешимых проблем».

– Имена наши Бог знает, они написаны на небе. По ту сторону прицела. – Обладатель ефрейторской зелёной лычки на погоне указал автоматом вверх, наверняка повторяя чьи-то красивые слова. Приподнял плечо с котом, представил сначала его: – Боцман. Наш барометр. Видишь, прячет нос в живот и распускает хвост? К морозу и метели.

Уселся в протёртое кресло рядом с укрытой масксетью столовой с самодельной табличкой «Вкусно – и точка», появившейся назло санкциям и сбежавшему из страны «Макдоналдсу». На фронте, как говорил Журавко, ни одно иностранное слово не прижилось, всё только на русском языке. Значит, и победа будет звучать на русском. Дожить бы только…

Ефрейтор перетянул вальяжного кота с плеч на колени, заглянул в стоявший рядом казан. Потрогал ладонью остатки плова. Остался недоволен подогревом, вытащил из рюкзака банку тушёнки. Растопырив пальцы, вспорол ножом блестящее клеймёное темечко. Лезвием зачерпнул розовый, в крапинках белого жира и с прилипшим лавровым листом кусок мяса: боец с ложкой на войне непобедим, а уж с сухпайком – практически бессмертен. Первый кусок протянул Боцману, тот нехотя лизнул подношение – надоела ваша тушёнка. Ефрейтор уговаривать не стал, поел за двоих.

Утолив голод, снизошёл и до ответа на первый вопрос:

– Тут, на земле, мы живём по позывным. Ветер. А это Боцман, – прошёлся, как по струнам, по усам прижившемуся на коленях коту.

– Угу, да-а, – засмущался своего имени Синяк.

Он уже пожалел о глупости, что записался в ротный список позывных по магазинной кличке. Думал, хаханьки, а тут война уже распределила всех и на небе, и на земле. Станешь ненароком героем, позора не оберёшься с таким погонялом. Хотя молдаванин Вася по старому цыганскому фильму Будулаем назвался, но его, кроме как Абалдуй, никто не кличет. Маадыр закрепил за собой позывной Лишайник, а прижилось Шаман. Жизнь сама расставляет акценты.

– Стрелкотни особой нет, но и особо не высовывайтесь, на той стороне начал работать Бессмертный.

– Тоже позывной?

– Снайпер. Уже двух наших бегунков задвухсотил. Думает, что неуязвимый. Вернёмся – отправим на встречу к Бандере прямым галсом. Так что если хочешь жить – не мельтеши или сиди со спущенными штанами.

– А это зачем?

– Кодекс чести у них, у снайперов, – не стрелять по медсёстрам и справляющим нужду.

Полк обустраивался напротив засевшего в лесополке хохла. К фронтовой терминологии десантники привыкали по мере приближения к окопам, где лесополоса звучит как лесополка, снаряжение переходит в снарягу, которая размещена в располаге, окоп – всего-навсего точка «ноль». А противник – да просто хохол! Или немец. Или всуки. Никто не виноват, что такую аббревиатуру своей армии дали.

Из недостатков из видимого вылезло только то, что на ногу Маадыра не нашлось сапог маленького размера, да остались пустыми подсумки для гранат – не подвезли вовремя. Хлебопёки оказались шустрее вооруженцев, проскочили между дронами. Но солдату за счастье не только поесть до отвала, но и запастись, как леденцами, гранатами. Живой пищу раздобудет…

– Ладно, черепашки. Гальюн – зюйд-вест, хохол – прямо по курсу, стоять на якоре здесь. – Морпех, не отрываясь от еды, указал растопыренными пальцами себе под ноги. Не заметил, что Синяк уже уступил место подошедшему Журавко и ефрейторские указания отдавались майору.

Обнаружив начальство, объясняться по поводу «черепашек» не стал. Отложил тушёнку, смахнул на землю кота, фокусником вытащил словно из-за уха, а на деле из кармашка на каске, сигарету. Не спеша прикурил, демонстрируя правоту, и только после этого от греха подальше заторопился к БТР, собиравшему остатки морпехов для вывоза в тыл. К бронетранспортёру, словно телка на верёвочке, цепляли и уазик с выбитым глазом-фарой. Вывернутые внутрь колени передних колёс подтверждали истину, что на войне железу достаётся не меньше, чем человеку.

Маадыру уазик напомнил бабушкиного козлика. Сделав крюк, прошёл рядом с ним, ласково похлопал его по металлическому лбу. По пути смахнул прилипшие комья грязи и с крыши некогда зелёного жигулёнка, непонятно с какой стати затесавшегося в боевые порядки. Спустился в траншею, за ночь тронутую седой щетиной инея. Оглядел выделенный отделению сектор стрельбы, в центре которого торчали на нейтральной полосе металлические кости выгоревшего польского бронеавтомобиля. Он наверняка мечтал доехать если не до Москвы, то хотя бы до Луганска, но украинская распутица всосала его в грязь по самое брюхо. Может, и выбрался бы, и продолжил рывок, да, на его погибель, оказался на его пути в лесополке гранатомётчик. Кто, чей, откуда, почему – то осталось тайной «серой зоны». Скорее всего, увидели враги друг друга одновременно, одновременно и открыли огонь. И одновременно замолчали. По крайней мере, ни из лесополосы, ни из пикапа никто после стрельбы не вышел…

В траншее на краешке пулемётного гнезда подброшенным кукушонком лежал Журавко. Майор отрешённо смотрел поверх окуляров бинокля, и стоящий рядом у пулемёта Ничей мимикой предупредил: лучше не трогать. Юмором, как под Рязанью, от обладателя зайца с прибытием на фронт не пахнет, но это ещё хуже для подчинённых.

Майор, как и положено в армии, тронул подчинённых сам:

– Дома не обстреливать!

Ближайшее село отделяли две лесополосы, нашпигованные хохлом и изрытые укреплениями, пехоте до него ползти и ползти, но психолог посчитал нужным дополнительно пригрозить:

– Я сказал!

Побарабанил пальцами по затылку автомата, поправил на карабинчике потерявшего в переездах стеклянный глаз зайца. Прошептал «Эх, Украйнушка» и пошёл дальше по траншее. Отфутболил попавшуюся под ноги банку из-под окопной свечи, обернулся на сержанта: мне, что ли, наводить в твоём хозяйстве порядок? На войне цивилизация в большинстве своём складывается из нор, окопов и блиндажей, но обустраивать для жизни надо и их. Закон хлебопашца: завтра помирать, а рожь сей.

Маадыр не погнушался убрать за морпехами отслужившую посудину, улёгся на освободившееся после майора место, огляделся. Поле перед окопами припорошено снегом, гуще по бороздкам прошлогодней пахоты. Три водяные проплешины в низинах блестят льдом. Это у них в Туве снега ещё по колено, а тут первый же солнечный день ухватит весну за хвост. Распутица для солдата вообще-то благодать, в атаку не ходить, война переходит к артиллерийским дуэлям. В этом своя выгода: освободившиеся снарядные ящики идут и на лежаки, и на тумбочки, и на укрытия, и на растопку. Главное, выцыганить у пушкарей тару в числе первых. В ненастье и не всякая «птичка» поднимется в небо…

– Что начальство? – поинтересовался более конкретными вещами Ничей.

Новостей от командиров до сержантского уровня доходит с гулькин нос, они отсекаются от лишних ушей на батальонных, ротных и взводных подступах, и Маадыр лишь кивнул в сторону врага:

– Быть готовыми. Слушай, а ты чей всё же будешь? Не для протокола. Интересно и… на всякий случай.

Последняя фраза на войне слишком конкретна, но Ничей, потерев в раздумье шрам, тем не менее согласился поделиться биографией.

– Поволжье, – обозначил место проживания, но ткнув в белый свет как в копеечку: того Поволжья – пять Германий, а в дельте Волги ещё три Прибалтики утонут, даже не успев подать сигнал SOS. – Я просто дал слово директору завода не светиться.

– С чего такие тайны?

Ничей скосил глаз на сержанта, перевёл взгляд за ствол пулемёта. Игры в секретность, если и были, кончились. Пора и впрямь кому-то доверять тайны. На тот самый «всякий случай», которых на войне как блох на собаке.

– Завод наш оборонный, но по каким-то причинам не попал под санкции. А половина машин в цехах зарубежные. Если узнают, что рабочие пошли на СВО, спохватятся, перекроют кислород. А это запчасти. Оно нам надо – останавливать производство во время войны?

Ответа не требовал, продолжил сам:

– Наших заводских уже двое погибло. Хоронили без памятников и салютов. Вроде обидно, в городе многие недовольны замалчиванием, наиболее рьяные патриоты внесли руководство завода в число ждунов. Но, как говорится, есть у Родины тайны, которые умирают вместе с солдатом. Так что всё для блага Отечества, даже в ущерб репутации. Я так понимаю.

– Но у тебя наверняка бронь от мобилизации, раз на оборонку работал.

– А я сам пошёл. Деньжат поднакопить.

Хотел что-то добавить лукавое, уже и глаз прищурил, но раздумал. О слишком серьёзном только что говорили, не низвести бы государственные дела до солдатских баек.

Однако удерживать новость в секрете оказалось сложно, вокруг и впрямь слишком много пустых гильз, словно облачивших бруствер в бронежилет.

– Вообще-то я сирота. Это как бы моя национальность.

– Не замечал раньше жадности у сирот.

– Ещё какая! В интернате, где рос, крыша прохудилась. Вот заработаю – и залатаю…

Улыбнулся: обманули дурака на четыре пятака!

В траншею сзади просыпалась земля, вслед за ней на «ноль» спрыгнули взводный, бородатый комбат морских пехотинцев с шевроном Спаса Нерукотворного на бронежилете и облачённый в новенький, ни разу не стиранный камуфляж офицер с мелькнувшими орденскими колодочками под распахнутым бушлатом. Наградами в окопах никого не удивить и не испугать, значит, из числа гастролёров, желающих отметиться на войне, взять справочку и улизнуть обратно в Москву получать медаль участника спецоперации.

Гастролёр привычно вскинул бинокль полюбоваться пятикратно увеличенными пейзажами. Переместил его на две риски в зеленоватых иллюминаторах вправо от пикапа. И тут же заорал:

– К бою!

Морпех схватился за свои окуляры, но обзор перекрыл разрыв «польки» – бесшумного польского миномёта. Бутоны, словно подземные гейзеры, один за другим стали вырываться из ближней водяной проплешины. Бойцы втянули головы в плечи, став похожими на тех самых черепашек, упомянутых ефрейтором.

– Подловили, гады. Срисовали. – Морпех бросил ствол автомата на рогатину, воткнутую в гребень бруствера. Аккуратисты эти морячки, обязательно надо им уложить оружие на блюдечко с голубой каёмочкой, лень протереть после боя. – Ждали, ждали пересменку.

В промежутках между миномётными разрывами на подмогу командиру подкатился Ветер. Передёрнул затвор перепаханной шрамами ладонью:

– Эх, пальцы как карандаши. Ни за горло гадов не схватить, ни за грудки.

– В укрытия! – прокричал вправо-влево морпех, предполагавший, что «мобики» должны были это сделать при артобстреле сами, без понуканий. Ведь чему-то же должны были научиться в Рязани!

Больше всего команде обрадовался Брусникин, с которого снималась ответственность за начавшийся бой. Счастье, что моряки не успели уехать! Они знают, откуда что ждать. Что делать. А он взамен отремонтирует их колченогий уазик, не из такого фарша после аварий конфетки в мастерской делали…

Мины, не найдя для себя ничего вкусного в чистом поле, переместились к траншее, принялись топтаться по ней грязными сапожищами с высокими мушкетёрскими ботфортами разрывов. Но ходы сообщения для того и роются зигзагами, чтобы даже шибко умные польские дурочки не могли заслать сватов к суженым-ряженым, на войну снаряженным. Особо настырные осколки летели к бойцам даже в «лисьи норы», стучась в дощатые дверцы. Да только зачем непрошеные гости закоренелым холостякам, на венчание со смертью несогласным?

На зазывный стук вылез лишь гастролёр, оказавшийся в одном закутке с Синяком. Гранатомётчик не то что выпихнул своими ножищами лишнюю душу, но получивший очередной удар коленом под рёбра залётный гость в паузе между разрывами сам псом из конуры вышмыгнул на волю.

Похоже, вовремя: оставленный в наблюдателях сталевар забыл про оружие, заторможенно глядя на лесополку. Из неё веером раскладывались козырными тузами по полю, как по игровому столу, пикапы. Подмёрзшая землица походила на панцирь крокодила и держала вес машин, не давая увязнуть в грязи. Аллюр, два креста! Тактика, отработанная ещё Петлюрой и батькой Махно в Гражданскую, – вклиниться между соседними батальонами, промчаться по тылам, сея панику. А следом – удар основными силами.

– Дай! – отринул застывшего в ступоре пулемётчика гастролёр. Распахнутые полы бушлата хлопали ему по груди, словно крылья рождественского гуся, и он рывком сбросил его с плеч.

Выпущенная длиннющая очередь показала наступающим: мы на месте и ждём ваши пресловутые тачанки. Встряхнула она и десантников: ничего страшного при наступлении врага нет, статистика потерь при обороне неизменна со времён Очакова и покоренья Крыма – один к четырём наступающих. Кто-то захотел удостовериться в этом на собственной шкуре?

На пулемётчика неодобрительно глянул из соседнего окопа лишь морпех, выработавший выдержку подпускать современные тачанки на гарантированный убойный выстрел. Увидев на куртке гостя, кроме орденских планок, ещё погоны с полковничьими звёздами и две жёлтые нашивки за ранения, прикусил язык. Всё же пренебрегать воинскими званиями, тем более в боевой обстановке, не дозволено даже ефрейтору из Министерства собачьих дел.

На выстрелы вынырнул из укрытия Маадыр. Словно на новогоднем утреннике, когда детей ставят на стульчик прочитать стишок, вспрыгнул на снарядный ящик. Поддержал пулемёт автоматной очередью. Выстрелил, скорее всего, в пустоту, но новобранец превращается в фронтовика именно после первого выстрела.

Передний край распоясался огнём в охотку и с неким облегчением, потому что подпускать врага слишком близко – это надо иметь закалённые в предыдущих боях нервы. Тренировки под Рязанью, конечно, хороши, но на свадьбе главное блюдо не оливье и даже не шампанское, а торт. Сегодня его пытается выкатить на своей тележке противник.

– Мне нужна ваша злость, десантура, – прокричал морпех среди выстрелов. – Не жалеть никого, беречь себя и патроны!

– Сейчас, сейчас, – шептал Ермак, пытаясь передёрнуть затвор. Требовалось всего лишь опустить вниз флажок предохранителя и дать ход затворной раме – в автомате всё просто, как в деревенской калитке. Не доходило, забыл, всё переклинило. И не в оружии, а в мозгах. – Да что же это такое! Мурад! – позвал на помощь дагестанца. Совсем как учителя в школе.

Позывные – для посторонних и радиообмена, для своих никуда не исчезли имена, и они всплывают в самый критический момент.

Историку хватило одного взгляда, чтобы исправить ошибку двоечнику:

– Предохранитель!

Царапая кожу, Ермак опустил пластинку вниз, передёрнул затвор, нажал курок. Ура-а-а-а-а. Ура-а, Ура-а, – перешёл с длинной на короткие экономные очереди Сибиряк! Держись, хохол! Сибирь трогать нельзя.

Дагестан трогать нельзя – ура-а, ура, ура-а-а-а, в такт выстрелам подрагивали на запястье бусинки чёток…

Кто на Москву руку поднял? Ура-а-а-а-а-а!

Тува никогда не шиковала: ур-у-ур-ур-у. Ур-ур-у! Первым делом надо думать, что кушать завтра…

– Братцы, задача простая – всадить этим засранцам в хвост и в гриву, – вместо штатного психолога поднимал десантникам дух Спас Нерукотворный. Сам Журавко, бильярдным шаром ударяясь о бортики траншеи, только бежал в эпицентр боя с позиций соседнего взвода. А вот от голоса командира и впрямь солдату уверенность, что всё под контролем.

Однако есть на войне ещё более страшная минута – это остаться в бою без оружия. Лишённый пулемёта Ничей вместо того, чтобы вжаться в дно траншеи, принялся мотаться по ней за спинами стрелявших. Лишь бы не стоять на месте! Лишь бы ты в чём-то участвовал! В итоге не мог не налететь на высунувшиеся из окопа ноги Синяка в грязных сапогах.

– Ё-ё-ё-ё!

Каска сорвалась с головы заводчанина и улетела искать укрытие уже для себя, споткнувшийся же хозяин в полёте протаранил оголившимся лбом перекрученный проволокой стояк на изгибе траншеи. Из рассечённого лба хлынула кровь, но метнувшийся к пулемётчику морской ефрейтор принялся зачем-то рассупонивать сталевару лямки бронежилета.

– Бессмертный, сволочь! Чахлик Невмерущий…

Сорвал с броника бледно-розовый жгут, перехватил им предплечье раненому. Отработанная, ставшая классической очерёдность медицинской помощи на французский манер «жопэ» – жгут-обезболивание-перевязка-эвакуация. Всадил раненому через брюки в бедро промедол.

– Что? – разомкнул ставшие сухими губы пулемётчик. Неизвестность на войне страшна вдвойне, если касается тебя лично.

Ефрейтор рвал зубами серый медицинский пакет, а когда он разложился ватным бутоном, полез с ним к ране.

– Ещё! – приказал оглянувшемуся Маадыру.

Сам, стряхнув с «карандашей» капли чужой крови, посчитал свою миссию выполненной и вернулся в окоп: стрелять с изувеченной рукой оказалось сподручнее, чем крутить бинты. Снарядный же ящик словно ждал своего звёздного часа, чтобы оказаться постаментом для солдат-коротышек.

Но теперь занервничал Маадыр. Даже не от вида крови подчинённого, а от неведения, что творится за бруствером: во время боя солдату и двух глаз мало, а на дне окопа вообще нулевой обзор.

– Не спи, Сеня. Нельзя!

Наступающий враг не так страшен, когда его видишь. Но как доверять свою жизнь другим?

– Сейчас доставим к медикам.

Что сделает изувеченный морпех, не умеющий перезаряжать быстро магазин?

– Потом чтобы во взвод вернулся.

А кровь сталевара уже пропитала и его перевязку…

– Не спать! – посчитал нужным вклиниться в советы и Журавко, наконец прикативший себя вместе с зайцем под огонь. Талисманчик забился под броник хозяину, даже единственным глазом не желая видеть происходящее. Ещё утром место службы казалось раздольным и безопасным, как «поле дураков» под родной Рязанью…

– Всё обойдётся, держись, – теперь уже на пару с майором успокаивал пулемётчика Маадыр. Из медицинской подготовки, кроме «жопэ», помнил и второе главное – не давать раненому закрывать глаза. Потянулся рукой к его дрожащим векам, чтобы поднять их, но в итоге просто потрогал лоб. Не холодный и не горячий. Уже хорошо. – Тебе нельзя двухсотиться, директору обещал.

– Нельзя, – согласился раненый. – Но хорошо… что ранило, – вдруг попытался улыбнуться. Вышло больно, и изображение счастья померкло. Но договорил главное: – Это мне теперь… три миллиона.

– Дурак! – оценил мечту майор, затягивая узлы от новых бинтов поверх одежды.

– Не… в моём интернате… крыша прохудилась. Пошлю… Перекроют… Хорошо, – в перерывах между пулемётными очередями и пульсацией боли пояснил Ничей причину своего желания разбогатеть. Выходит, он и впрямь ничей не только по работе и позывному, но и по жизни?

– В «жигули» и к медикам, – нашёл минуту отдать распоряжение морской комбат.

Из подчинённых у него остался только ефрейтор, тот и спрыгнул с новогодней подставки обратно к раненому. Не теряя времени, набросил его живую правую руку себе на плечо, оглянулся – кто со мной?

Пулемётчика обхватил с другой стороны майор. Теснясь в узкой для троих траншее, потащили раненого к ступеням, выходящим с тыльной стороны к заляпанному грязью жигулёнку. Значит, держат легковушку для обманки – на задрипанную гражданскую машинку, петляющую по сельским дорогам, кто станет тратить снаряды за миллион долларов?

Встряска помогла очнуться пулемётчику, но глаза закрылись теперь от боли.

– Ничего, ничего, – твердил семенивший рядом Журавко. – Вытащим.

– «Груз 200 – мы вместе», – невпопад вспомнил надпись на одном из шевронов у медиков и Ветер: надо не забыть и заказать себе в память о погибших друзьях. Не война, а конкуренция дизайнеров.

– Думай, что говоришь, – оборвал майор говорливого морпеха. Поймал и себя на том, что от юморного настроя, которым сам щеголял под Рязанью, у него самого мало что осталось. Может, со временем вернётся. А пока лишь бы Ничей дотянул до медиков. А его фамилия по паспорту – Добрый. Сиротам в интернатах их дают по характеру. Семён Добрый. Значит, про крышу неслучайно думал…

Над головами грохнул танковый выстрел: одна из «невест», высунув из капонира перебинтованный нос, послала эсэмэской снаряд к тачанкам поинтересоваться, чего хотят и куда направляются. Напряглись и соседки в ожидании корректировки огня. Свахи-осколки от «полек» и гонцы из-под танковой фаты – что может быть прекраснее для войны в свадебном кураже на глазах у честного народа?

Ефрейтор и майор, пригибаясь под снарядной пикировкой, потащили пулемётчика дальше. Главное, успеть остановиться на трёх миллионах, потому что за погибшего платят уже семь. На такие деньги все крыши всех интернатов Поволжья можно перекрыть. Пусть лучше текут…

5.

Война лишь по молодой настырности бегает вместе с солдатиками в атаки и носится с десантом на броне. Ей ещё за детское счастье понажимать кнопочки всяческих реактивных систем, полосуя небо огненными колесницами. Правда, при этом ни разу не запомнила, в какой очередности вылетают из сорока стволов трёхметровые красавцы. Пятый – тринадцатый – первый – сороковой? Конструктор в тетрис играл при разработке или как карта ляжет и на кого Бог пошлёт?

Незадача у молоденьких войн-красавиц другая – долго красоваться перед воздыхателями не получается. Стареют быстро. Если не успела закончить флирт по зелёной травке да под красным солнышком, то первая же осенняя слякоть и заморозки превращают их в истрёпанных, циничных старух. И как итог никого рядом из бывших ухажёров. Первыми предают, как надоевших любовниц, ушлые политики, чаще всего и вовлекающие их в свои игры. И вот цветы-конфеты дарят уже не ей, а носят под телекамерами на кладбища погибшим героям. Ничего личного, только политический бизнес: необходимо зарабатывать очки для будущих выборов.

Вкупе с депутатами стонет артистический мир, у которого истончается список бесконечных вечеринок с их возможностями пристроить очередной свечной заводик к уже имеющимся дворцам и яхтам.

Из мужиков рядом остаются только люди в погонах. Но здесь другая беда: более лютой ненависти, чем от военных, войны по отношению к себе не встречали. Вроде в одном окопе под бомбёжками сидят, одной кровавой юшкой умываются, а родства душ нет. Нынче именно военные кличку ей дали – Хохлица. Ни единой ласковой буковки…

– Ленушок, Ленушок, на всё Божья воля… Ветер, отдай! – Москвич повис на руке ефрейтора, выхватившего у него телефон. – Что ты делаешь? Стой! Нельзя! Нееет!

Морпех оказался добрым: чтобы не вколачивать штырь меж глаз светящейся на экране брюнетке, перевернул бирюзовый смартфон и двумя ударами лимонкой пригвоздил его между другими аппаратами, висящими на красном щите по хранению телефонов. Красноречивее взбунтовавшихся в своё время стрельцов…

– Тебя предупреждали? – Глаза у Ветра сузились до ярых монгольских разрезов. Несмотря на неказистый рост, он словно возвышался над долговязым нарушителем: справедливость никогда не выглядит жалкой. Припомнил ссылку абонента и про Божью волю: – Мы тут не под Богом, а под дронами ходим.

– Это подарок!

– Мой подарок ценнее – останешься жив. На радость своему Ленушку. Свободен. Отдыхай.

О, кто бы послал вот так отдохнуть от суеты саму войну. Залезла бы в земляную норку, к затеплённой окопной свече. Их можно не экономить, привозят коробками от сердобольных граждан. Свечи выглядят как консервы, лишь вместо мяса или рыбы заполнены высушенными сосновыми шишками и залиты воском от свечных огарков. Хуже, если партия с парафином и гофрокартоном вместо фитиля. Такие свечи пусть и не сильно, но всё равно коптят, привнося в землянку запах краски и бумажного клея. Но пламя, тут следует отдать ему должное, держится долго: в банке из-под сгущёнки шесть часов, в жестянке от маслин уже десять, от тушёнки подарок – все двенадцать часов.

Двери в землянки были закрыты, и война довольствовалась малым, просочившись между усевшимися вокруг казана с разогретым пловом бойцами – взвод насытится и ещё останется. Её к столу не пригласили, сделали вид, что не видят, своими впечатлениями от первого боя заняты.

– А я как шмалянул! А потом все за мной – и о-го-го. У, да-а! Дали копоти!

– Но они идиоты! Так тупо идти на пули, как на мясной убой…

Ветер постучал финкой по краю казана, требуя тишины и заодно сбивая с лезвия рис. Пояснил «мясной штурм» противника:

– У хохла что ещё сегодня осталось нормального, так это наше храброе русское сердце. А вот мозги уже прошиты пиндосами. Они и гонят украинскую оболочку на убой, как стадо баранов. Так что лёгкая прогулка, мужики, вас здесь не ждёт.

Притихли. С учётом первого ранения от первой же прилетевшей в траншею пули перспективы и впрямь вырисовывались не совсем радужные.

– Как там наш Ничей? Точно три ляма огребёт.

– Дурак ты, хоть и олигарх, – оборвал Купца Ермак. – Свою ложку мимо рта не пронеси.

– Так это одного выбило. – Синяк оглядел-посчитал оставшихся. И добавил потише, чтобы и не накликать беды, и героем остаться: – Всех не перебьёшь!