Операция "Академик"

- Наверное, целый спектакль отыграла! У меня там подгорит! - скорым шагом уходит на кухню и оттуда кричит, - Это наверно была любовная драма!

Алька, скидывая туфли в прихожей, с горькой усмешкой.

- Папа, это был вестерн! - но, Горский ее не слышит.

Кряжев, неожиданно, до звона в ушах, понимает, что попал в новый для себя мир: на стенах в квартире: книги, дипломы, фото Горского с его коллегами-учеными на конференциях и в лабораториях.

Кряжев, с удивлением, к Альке.

- Ваш отец ученый?

- Да, - громко, - мой папа все пытается расщепить какие-то молекулы!

Горский появляется из кухни с полотенцем, с наигранной строгостью.

- Не молекулы, а атомы, сколько раз тебе говорить!

Горский, с удивлением глядя на обоих.

- И потом – в Москве наверно снег пошел?!

Алька, вешая на плечики пиджак Кряжева.

- С чего бы это?

- Чтобы ты… в коем веке, появилась в доме… с молодым человеком! Да еще… в таком настроении?!

Алька, с нарочитой строгостью.

- Папа!

Горский, вытирая руки полотенцем, выдавая ее.

- У тебя все написано на лице.

- А у тебя все написано в расчетах, а эти молекулы почему-то не расщепляются!

- А-то-мы! - машет рукой, - все бесполезно! - откладывает полотенце.

Алька, как маленькая, бросается и крепко прижимается к отцу.

- Просто… одному человеку нужно переночевать… до утра - целует отца в щеку, - Папочка, он спас меня… - смотрит на Кряжева, - от… уличных хулиганов.

Кряжев, неловко переминаясь, с ноги ногу.

- Это еще вопрос – кто кого спас.

Горский, крепко обнимая дочь.

- Моя Алька себя в обиду никому не даст – это я знаю точно!

Никогда, до этого дня, практически, не терявший чувство самоконтроля, Кряжев, как во сне или на сеансе интересного кино, даже не заметил, как оказался с Алькой и Горским за одним столом в гостиной

И вот, перед ним уже разрезанный пирог и чай в стаканах с подстаканниками.

Услышав голос Альки, к Кряжеву наконец-то приходит чувство реальности происходящего.

- Готовить – это любимое увлечение моего папы, - Алька нарезает кусок пирога и подает его Кряжеву, - ну, когда он не на работе в своем институте.

Горский, передавая ему чай.

- Я по большей части теоретик… в области изучения ядра. В последнее время, у нас, физическом, по ряду причин, все практические работы в области ядерной физики почти прекращены. Но, на своей кухне, я как Курчатов, в своей лаборатории, в Ленинграде! Бывает, что и на кухне происходят не менее интересные процессы!

Алька морщит свой носик.

- И раз в три дня там, - кивает на кухню, - что-нибудь сгорает!

- В науке неудачный опыт – это, как вдох или выдох, - Горский, потрясая пальцем, – нельзя ведь только вдыхать или выдыхать?! Даже у самых великих людей обязательно было свое хобби! Кстати – Леонардо да Винчи был превосходным кулинаром. Вот!

Алька, иронично.

- Папа – кулинар…! да, папа вообще – готов не выходить из своего института, просто, дома, без своей работы он как рыба на берегу – вот и нашел себе занятие.

- Как сказал Гете (Горский говорит по-немецки: «Geben Sie dem Menschen das Ziel, für das man zu leben braucht,( «Дайте человеку цель, ради которой стоит жить…»

Но, не успевает закончить цитату – неожиданно, Кряжев, на немецком ее, заканчивает.

- und er kann in einer beliebigen Situation überleben.» «…и он сможет выжить в любой ситуации!»

Горский удивленно.

- Вы, владеете немецким?

- Не совсем, просто немецкий язык – это моя специализация.

Неожиданно, Горский резко меняет тему разговора, и смотрит: то на Кряжева, то на Альку.

- Вот, так оказия – Алька, ты ведь нас так и не познакомила.

Этот вопрос застает Альку врасплох.

- А... мы…

Повисает не ловкая ситуация. Неожиданно, Кряжев встает и протягивает руку Горскому.

- Андрей.

Горский встает и неловко протягивает Кряжеву руку.

- Горский... Дмитрий Сергеевич… - смотрит на Альку и растерянно разводит руками, на Альку, - моя дочь, Алька…

Алька встает, едва сдерживая улыбку, протягивает Кряжеву, через стол руку.

- Алька.

Кряжев протягивает ей свою руку.

- Кряжев. Андрей.

Кряжев и Алька, пожимая руки, глядя друг на друга, застывают дольше, чем нужно.

Горский, глядя на Альку и Кряжева, медленно опускается на свой стул.

Через полчаса, Кряжев, в рубашке и брюках, заложив одну руку под голову, уже лежал с открытыми глазами на диване, в темной гостиной Горских, с трудом "переваривая" события прошедшего дня, но особенно вечера, который еще не закончился...

Появляется не яркая полоска света, и следом легкие шаги – это Алька в сорочке. Она, бесшумно, как кошка, присаживается на диван рядом с Кряжевым и склонив голову смотрит ему в глаза. Потом она обеими руками берет его ладонь, прижимает к своему лицу, закрыв глаза, улыбаясь, несколько раз ее целует. Затем встает, и повернув лицо к нему, мягко, за руку, улыбаясь, ведет за собой в свою спальню.

В спальне у окна, рядом со своей кроватью она целует Кряжева долгим поцелуем в губы, прижимается к его груди, и почти шепотом.

- Я так долго тебя ждала… А ты знаешь, почему я согласилась идти в ресторан?

- Не знаю.

Алька отрывается от груди Кряжева и заглядывает ему в лицо, и вновь, прижимается к его груди.

- Просто захотелось быть… рядом с тобой. И пела я… для тебя... - Алька освобождает свои плечи от лямок, и сорочка, мягко струясь, стекает с ее тела.

Она берет Кряжева за руки, садится на кровать, и тянет его на себя.

Глава четвертая. Суровая необходимость

Утром, Кряжев закручивает кран с водой в санузле Горских, вытирает полотенцем лицо и руки, выходит из ванной, и осторожно направляется к прихожей, но из приоткрытой двери кухни, его негромко, окликает профессор Горский.

- Уже спешите на работу?

Кряжев, так же негромко.

- В общем-то… у меня сегодня отгул.

- Тогда вас ждет не только волшебная овсянка, но и красавица глазунья со шкварками! - обезоруживающе, - прошу!

Кряжеву, в этих стенах, все было так ново и так потрясающе интересно, что он даже и подумать не мог отказать в просьбе такому необычному, обволакивающему радушием, ученому человеку.

Кряжев проходит в просторную кухню, залитую, из высокого окна, чистым и бодрым утренним светом.

Горский, в кухонном фартуке, усаживает Кряжева за стол. Аккуратно, бережно и расчетливо, как во время химических опытов, он нарезает хлеб, засыпает в кастрюлю и помешивает время от времени овсянку, сосредоточенно, режет ломтиками сало, лук и затем в шипящие золотистые шкварки, разбивает яйца.

Кряжев обращает внимание на фотографии, что висят над столом, в большой рамке, за стеклом, и на небольшую иконку, Георгия Победоносца, что стоит на полочке в углу, у окна.

Горский, показывая на фотографии.

- Это мы в лаборатории Курчатова, в Ленинграде, проводили опыты на первом в Европе циклотроне. А это у нас, в «физическом» – здесь мы изучаем данные, полученные из радиевого института. Это я, а рядом – Аркаша Митрохин, наш молодой сотрудник, он дольше всех ухаживал за моей Алькой. А это, - Горский показывает на дореволюционную фотографию, во время прогулки в парке, - я со своей покойной женой, Наташей.

Да, Андрей был потрясен и очарован отцом Альки, но... как показывает опыт - личную симпатию к делу не пришьешь. Профессор, понятно - на стороне науки, но ведь и наука, тоже, на чьей-то стороне...

Он уже знал, что Алька поселилась в его сердце навсегда. Теперь, необходимо подстраховаться: остановиться, и трезво, на несколько ходов, просчитать вперёд - круг общения чекиста, а тем более, такого близкого круга, с семьей профессора-ядерщика, будет досконально известен компетентным органам, и нужно быть готовым ко всему.

Поэтому, глядя на дореволюционное фото, Андрей не стал ходить вокруг да около - и спросил прямо.

- Тоскуете, по старому времени?

- Если честно… советская власть… по моему мнению – это суровая необходимость.

- И в чем… заключается – эта, по-вашему, суровая необходимость?

- Мы живем на кануне атомного века. Очень скоро – я думаю уже в ближайшие несколько лет люди овладеют технологией промышленного производства атомной бомбы из урана…

Кряжев перебивает.

- Не в первый раз слышу об этом – и в чем ее отличие от обычных?

- В том, что одна такая бомба способна уничтожить целый город. В Германии сейчас самый квалифицированный корпус физиков-ядерщиков, и это при том, что многие, с еврейскими корнями, из нее уже эмигрировали. Пока, Гитлер, считает атомную бомбу не более чем еврейской выдумкой, но вот – если свои доморощенные ученые-ядерщики докажут ему, что эта бомба без особых усилий сможет поставить на колени весь мир…

Кряжев налегая на яичницу со шкварками.

- У нас с Гитлером мир.

Горский, тяжело вздохнув.

- Мир… в Германии возобладало ужаснейшее явление нашего времени – нацизм: идея расового превосходства над всеми нациями, культурами и религиями. В своем заблуждении, они, как адепты гигантской секты – одновременно и безумны, и в тоже время верят, что никто их никто не остановит, а потому очень и очень опасны. И… Европы теперь им будет мало – они захотят мирового господства. А что для этого необходимо? Им нужны ресурсы – плодородные земли, и конечно же: железные руды, нефть, уголь и другие полезные ископаемые – все это есть на необъятных просторах России. Так, что мир с Гитлером это – ненадолго.

Кряжев, замерев, с чаем, в подстаканнике, в руке.

- И даже с такими германскими нацистами, какими вы их описали – не представляю, войны с применением таких… разрушительных бомб.

- А мы уже на пороге такой войны. И проблема в том – кто первый их получит: если Гитлер, то это будет закат всей цивилизации. И в мире будет… как на острове – одна доминирующая популяция, которая, попросту, уничтожит других, тех – кто послабее. А потом, за ненадобностью – и своих бывших союзников.

Кряжев ставит чай на стол.

- Такая жуткая… картина. Думаю, Вы все же, через-чур, сгущаете краски.

- Очень бы этого не хотелось. К счастью, наша новая, рожденная… наперекор всему миру, советская общность людей… с ее неутомимой, созидательной энергией – это не сытая Америка, и не изнеженная Европа, и под железным… управлением Сталина она не ляжет под Гитлера, даже после сокрушительных поражений.

Если у Андрея и были какие-то сомнения по поводу политических взглядов, отца Альки, из-за его социального происхождения – они, вмиг, улетучились, и Кряжев, что с ним редко случалось - дал волю своим чувствам.

- Даже если у врага будет каждый за двоих, то у нас один за троих! Девять из десяти, наших бойцов будут… еще посильнее духом, чем те защитники Парижской коммуны!

- Вот и я об этом! – Горский то подходит к окну, то возвращается в центр кухни, - После победы революции с ее идеями социальной справедливости, в нашей стране, сейчас, как никогда, очень высокий моральный дух! И… в настоящий момент, в мире, мы – тот единственный стальной кулак, который способен остановить Гитлера с его безумными идеями. Я скажу даже больше – в ученой среде укрепилось мнение, будто бы четыреста лет крепостного права пагубным образом отразились на развитии России! А я считаю, что все эти четыреста лет готовилась вакцина от нацизма! Это, как в писании: когда горожане спросили Христа указывая на слепого от рождения человека: "За что ему были даны такие испытания? Может быть он страдал за грехи своих предков?". "Нет – отвечал им Господь, – эти испытания были ему ниспосланы, чтобы вы увидели, как я его излечу». Вот так и Россия излечит мир от нацизма!

В проеме двери кухни появляется сонная голова Альки.

- Пап, приготовь пожалуйста… - увидев Кряжева, осекается, так и застывает со счастливой улыбкой в дверях, - Я вам не помешала?

Горский, убирая посуду.

- Нет-нет, мы уже закончили.

День обещал быть жарким. Кряжев, в той же гражданской одежде и Алька, в легком ситцевом платье, держась за руки, идут, в пока еще тенистой прохладе Тверского бульвара, хотя, справа, дома, а на самом деле причудливые архитектурные памятники старой Москвы, уже почти наполовину, высвечены сочными, яркими красками наступившего летнего утра.

Прохожих совсем немного. Неожиданно, среди них, Кряжев замечает идущего им навстречу своего сослуживца.

Это Александр Кузьмин, офицер НКВД, в звании старшего лейтенанта, около тридцати лет, брюнет, с тонкими чертами лица, больше похожий на революционера-разночинца, отчаянный и порывистый.

Кузьмин их замечает, по взгляду и настроению Кряжева, понимает, что его коллега не при исполнении, подходит, и растягиваясь в улыбке.

- Здравия желаю, товарищ капитан! Неожиданно… увидеть вас в штатском, в таком… - глядя во все глаза на Альку, - обществе…

Кряжев, видя смущение Кузьмина, тут же представляет его Альке.

- Мой товарищ по службе, Александр Кузьмин.

Алька, улыбаясь, протягивает Кузьмину руку, Кузьмин ее пожимает.

- Алька… Алевтина, но можно просто Алька.

Кузьмин, так же в приподнятом настроении.

- Александр, можно просто Саша. Очень приятно познакомиться. Прошу извинить, спешу - отдает честь, и не громко, по-дружески, - Андрей, там… какая-то «запАрка» - скорым шагом уходит.

Глава пятая. За сценой (в полумраке)

Через пятнадцать минут Кряжев и Алька уже стояли в центре безлюдного фойе театра, и без особого интереса разглядывали на стенах фотографии артистов и сцены из спектаклей.

Алька, положив ладони на руки Кряжева полушепотом, оправдываясь и улыбаясь.

- На это прослушивание я записалась еще неделю назад. Не жди меня, все будет хорошо.

Кряжев смотрит на часы, сжимает своими руками ее ладони, целует их.

- Да… и мне нужно… вернуться на службу.

Приоткрывается дверь зрительского зала и появляется, уткнувшаяся в журнал, не молодая, длинная, сухая, с крикливым, плоским высоким голосом, помощница режиссера.

- Горская! - и тут же скрывается за приоткрытой дверью.

Неожиданно, дверь вновь распахивается настежь, и из нее выходит невысокая, полноватая, светловолосая девушка лет двадцати, с толстой косой на груди и с мокрыми белесыми ресницами. Проходя скорым шагом мимо Альки, и комкая в руках носовой платок, она с обидой бросает.

– Такой бешеный – подумаешь… текст забыла!

Алька, улыбнувшись Кряжеву, заходит в зрительный зал и закрывает за собой дверь.

Андрей, постояв в нерешительности минуту, подходит к двери. Из-за нее, со стороны зрительного зала, до него, неожиданно, доносится раскатистый и властный голос режиссера.

- Вот, с такой фигурой мне и нужна!

Кряжев, делает пару шагов к выходу, но, вдруг, останавливается, несколько секунд размышляет и идет не на выход, а в подсобные помещения, к сцене.

Как оказалось - найти ее было не трудно; и вот он уже позади сцены, в полумраке, среди причудливого реквизита относящегося к разным эпохам бушующих страстей человечества: от картонных колонн и мечей Древнего Рима, до его не высоких современников, из гипсокартона, в раскрашенных шлемах и очках пилота, в декоративной корзине воздушного шара, для полета в стратосферу, строящих новый и справедливый мир.

Вдруг, Андрей, слышит недовольный голос режиссера, но слов не разобрать, и тогда он начинает протискиваться между кулисой и высокой, в человеческий рост, нарисованной на фанере ажурной изгородью. Неожиданно, до него ясно доносится возмущенный окрик режиссера.

- Да, снимите же вы это платье!

И тут, Кряжев, делает неосторожное, резкое движение вперед, толкает ногой плохо закрепленную фанерную изгородь и оступается. Фанерная изгородь, с грохотом падает перед ним, а сам Андрей, едва успевает ухватиться за задник и с трудом устоять на ногах.

Кряжев оказался почти на середине сцены: прямо перед ним, внизу, в первых рядах зрительского зала, сидит опешивший режиссер: средних лет, с галстуком в вырезе пуловера, не высокого роста, в круглых очках, худощавый, невзрачный, рыжий, с коротким ежиком редких рыжих волос на голове, и такой же короткой постриженной бородкой и усами.

Слева, одетая, удивленная Алька, а справа, от Кряжева, остолбеневшая, с открытым ртом, помощница режиссера, с прижатым к левому боку журналом, и вытянутой вверх правой рукой – этой рукой, привстав на цыпочки, она держится за край красного платья, зацепившегося за бутафорский балкон.

Режиссер, возмущенно, к своей помощнице.

- Кто это?

Помощница режиссера, также возмущенно кричит в ответ.

- Я не знаю!

Кряжев, растерянно, озирается, а режиссер переводит взгляд на Альку.

Алька, растерянно.

- Это…

Режиссер к Альке, в негодовании.

– Ваш суфлер?! – Алька, виновато пожимает плечами, – Прийти на прослушивание… не зная текста, и устроить,– пафосно и высокопарно, – в те-А-тре самодеятельность?!

Алька, еще пытаясь смягчить неудобную ситуацию.

– Нет-нет – он не суфлер, простите нас…

Помощница режиссера, наконец, со злостью дергает платье. Слышен треск разрываемой материи, но от злополучного красного платья отрывается лишь нижняя кромка, и, с рваной, свисающей бахромой, больше похожей на тряпку, оно так и остается, болтаться на балконе, как маятник.

Режиссер, со сложенными на груди руками, как Наполеон, проигравший Ватерлоо, выдержав паузу, молча встает, несколько секунд размышляет, затем идет к сцене, неторопливо, на нее поднимается, со стороны декоративного балкона, и, смерив, уничтожающим взглядом свою помощницу, просто задергивает кулисой, слева на право, злополучный балкон.

Режиссер, ровным голосом.

– Все свободны – на сегодня прослушивание закончено.

Глава шестая. Подвенечное платье

Через полчаса Кряжев и Алька, смеясь, входят в подъезд Горских, делают пару шагов по ступенькам, неожиданно, Андрей, берет Альку на руки, многозначительно, глянув вверх, на два лестничных пролета.

- А, теперь до самой гостиной!

Алька обнимая его за шею.

- И в честь чего этот подвиг моего Отелло?

- Я вел себя как… полный идиот и должен понести наказание!

Кряжев поднимает Альку на свою лестничную площадку, где она на его руках, давит на кнопку звонка.

Алька, смеясь.

- Я и забыла – папка-то на работе!

Неожиданно, дверь открывает сам Горский.

Алька с удивлением.

- Пап, ты сегодня так рано?

Горский придерживает дверь рукой, пока Кряжев проносит Альку на руках.

- Из жил конторы мне позвонили в институт и сказали, что у нас в подъезде стоит запах газа, а из какой квартиры не знают – вот пришлось вернуться.

Кряжев вносит Альку на руках в гостиную.

Горский, закрывает входную дверь, и, направляясь в свой кабинет, бросает Кряжеву, полушутя.

- Вы так и будете ее всю жизнь носить на руках?!

Кряжев кружит Альку вокруг себя.

- Её – да! - останавливается, крепко прижимая Альку к себе, - Алька, я опаздываю – и уже должен бежать!

Алька, умоляюще.

- Еще одну минутку!

- Прости, не могу – меня ждут.

- Ты такой – что… один раз могут и подождать!

- Я правда, спешу, - ставит ее на пол и целует, - к ужину буду.

Алька, не снимая рук с его шеи.

- Андрей, я понимаю... такая служба... Знаешь, чего я боюсь?

- Ничего не бойся, - Кряжев накрывает своими ладонями ее руки.

- Что в любой момент тебя могут отправить на опасное задание и мы... и ты… больше не возьмешь меня на руки, не прижмешь к себе, не пробежишь по лестнице. Я... не смогу без тебя…

– Не только вернусь, – целуя ее в искрящиеся от слезинок уголки глаз, – но и обязательно возьму на руки и крепко прижму к себе. Что бы не случилось… в этом мире, – улыбаясь и целуя ее ладони изнутри, – обязательно жди меня, я вернусь.

Кряжев, скорым шагом входит из квартиры и закрывает за собой входную дверь; слышно, как он сбегает по ступеням в подъезде.

Алька, задумчиво, стоит одна посреди гостиной с печальными глазами.

- А я представляла себя… в белом платье…

Появляется Горский, распахивая настежь дверь.

- Вот - и сходи – посмотри фасоны подвенечных платьев.

- Подслушивал? - Алька, улыбаясь, подходит к отцу и кладет ему голову на грудь, - Пап, я такая счастливая!

Горский, с легкой иронией.

- И умоляю – не забудь на обратном пути купить маргарин, - Алька со счастливой улыбкой снимает с вешалки в прихожей свою сумочку и идет к входной двери.

Глава седьмая. «Черный воронок»

Кряжев в своей форме капитана НКВД скорым шагом входит в вестибюль Лубянки, показывает охраннику удостоверение и поднимается по лестнице. Молодой охранник, благодушно кивает головой и, глядя вслед Кряжеву, тут же звонит по телефону.

- Он вошел, поднимается по лестнице.

На широкой лестничной площадке, на третьем этаже, за столом, с напряженным лицом, сидит, слегка обрюзгший, в годах, дежурный, в звании сержанта, и сверлит взглядом, стоящий перед ним телефон. Рядом, два офицера НКВД: сосредоточенный, посматривающий на ручные часы, капитан Дугин, высокий, прямолинейный и решительный, и старший лейтенант Кузьмин.

Едва раздается звонок, дежурный тут же срывает трубку, слушает, и сразу докладывает Дугину.

- Он вошел, поднимается!

Дугин, торопливо, расстегивает свою кобуру, достает наган, прячет его за спину, и бросает Кузьмину.

- Наручники доставай!

Дугин и Кузьмин пробегают вниз два пролета, Дугин, поравнявшись с Кряжевым, приставляет к нему пистолет, грубо.

- Ты арестован! - Кузьмин одевает Кряжеву наручники, - Вперед!

Кряжев, ничего не понимая, подчиняется. Они поднимаются вверх, на ту же лестничную площадку: Кузьмин идет первым, за ним Кряжев, позади Кряжева Дугин с пистолетом. На лестничной площадке дежурный сержант, суетливо, выходит из-за стола и открывает им двери в коридор.

Они втроем идут пополутемному, пустомукоридору, с зарытыми дверьми по обеим сторонам. Дугин останавливаются перед одной из дверей и, неожиданно, хлопает себя рукой по правому карману.

- Эх, ключи забыл! - к Кузьмину, - я за ключами к дежурному.

Кряжев, глянув на удаляющегося Дугина, не громко.

- Александр, что происходит?

Кузьмин, глянув вслед Дугину, не громко, ровным и бесцветным голосом.

- Ученый-ядерщик… Горский застрелился в своей квартире.

Кряжев, потрясенный известием, едва не вскрикивает.

– Как?! Я же был унегов квартире два часа назад!

Кузьмин, резко, разворачивается к Кряжеву и проверяя его реакцию, несколько секунд смотрит ему прямо в глаза. После некоторого раздумья, также не громко.

- Из сейфа в институте украдены результаты ядерных исследований, в квартире нашли валюту и предсмертную записку со словами: "Алька прости меня".

Три часа назад.

Пожилой академик, глубоко за семьдесят, в белом халате, поверх костюма-тройки опираясь одной рукой на трость, со связкой ключей в другой руке, с озабоченным лицом к Дугину.

- Утром документы еще были в сейфе.

Дугин, заглянув в верхнее отделение, массивного, пустого сейфа, окидывает еще раз взглядом, просторный лабораторный кабинет в Физическом институте, со стеллажами по стенам, с рабочими журналами и книгами на них, с длинным и широким столом в центре помещения, со множество всевозможных колб и реактивов. В проеме открытой двери, в белых халатах, с напряженными лицами, оживленно, но не громко переговариваясь, столпились сотрудники института.

Дугин, глядя прямо в глаза, вплотную подходит к академику.

- У кого еще есть доступ к сейфу?

- Только у меня и профессора Горского.

- А, где сейчас Горский?

- Дмитрий Сергеевич отпросился домой по уважительной причине.

Дугин переводит взгляд на Кузьмина, проводившего, осмотр окна, с металлической решеткой, слева от сейфа, и отрицательно качнувшего ему головой.

- Поехали на квартиру Горского! - к академику, - кто из сотрудников знает его место жительства, быстро?

- Так... Аркадий... Митрохин, - громко обращается к своим коллегам в проеме двери, - Митрохин! Позовите, пожалуйста, Аркашу Митрохина! - еще не сомневаясь, что произошло досадное недоразумение, и вскоре оно само-собой разрешится, к сотрудникам органов, - он очень ответственный молодой ученый, часто бывал у Дмитрия Сергеевича и хорошо знает дорогу.

Дугин, едва увидев, в проеме двери, сделавшего пару шагов, навстречу, высокого, чуть оробевшего, молодого человека в белом халате, лет тридцати, с короткими курчавыми волосами и оспинками на вдумчивом, добром лице, сразу идет к нему навстречу.

- Проедите с нами!

Два часа назад.

Дугин, Кузьмин и сержант НКВД Подоленчук, полноватый, но крепкий, бегут по ступеням подъезда Горских. Дугин звонит в дверь профессора – никто не отвечает, он отходит от двери на пару шагов назад и несколько раз стреляет в замок из пистолета.