Паштет. Плата за вход

– Это вопрос терминологии. Бандит – член организованной группы, силой отбирающий добро у производителей, так? А если бандит заинтересован в долгосрочном существовании своей жертвы – это бандит или нет? Вот если бандит начинает прикрывать свою «корову» от наездов конкурентов, он перестает быть бандитом? – вдруг выдал молчаливый очкарик.

– Вообще по отношению к гражданам российское государство было бандитским чуть менее чем всегда. И особенно если вспомнить, кто и как садился на трон, – добавил парень в остеррайховке, тонко усмехнувшись.

– А каждое государство начинается как бандитизм. Как начали все вокруг жить по понятиям – законам то есть, – так уже, глядишь, и государство получается.

– Да прям.

– Ну-э-э, рейх – тот же бандитизм, только с масштабной мокрухой.

– Как и бриташка с америкашкой.

– Это уже другая статья, – заметил человек из органов.

– Ну да, как про мериканцев речь – так другая статья…

– Другая статья УК. С мокрухой и рецидивом, – пояснил серьезно мент.

– Тогда все государства – бандиты, а мир – бандитская малина, – заметил в свою очередь Паштет, отметив заодно, что после ужина и возлияний копари с удовольствием предались любимому мужскому занятию на сытый желудок – чесанию языков. И от выпитого разговоры стали велеречивее. Хотя и так не просты были копари, не просты.

– Точно так. И вся беда нашей страны, что она с окружающими бандитами пытается договариваться не как с уголовщиной, а как с фраерами. А они – не фраера. Они – блатные, да еще и беспредельщики. Отсюда и проблемы.

Слушать лекцию по международному положению Паше не хотелось совсем, и потому он сменил тему, спросив:

– А почему «эрзац батальоны»? Паршивые, что ли были? Не настоящие?

– Вы думаете, я ем колбасу? Нет, это эрзац. По-вашему – дерьмо. Настоящую колбасу делают из мяса! – ехидным тоном процитировал явно что-то неизвестное его сосед по палатке.

– Ну-э-э, нет, конечно. Это запасные батальоны и учебные, а эрзац – потому как не боевые. У немцев это делилось – манншафт и всякие обеспеченцы. Они даже и потери считали поврозь. Хотя потом, когда прижало, из учебных лепили тут же боевые и – форвертс!

– Но они все дешевые, эти жетоны с эрзацев?

– Ну-э-э, это сильно зависит от того, к каким частям относился данный учебный батальон, – они привязывались к конкретным частям. По громким дивизиям типа Первой, что была под Питером, – может доходить тыщ до трёх сейчас. В СС тоже были свои Ers. Но с рунами, это писалось – СС. А ещё были, например, такие шифровки на жетонах как «Inf.Ers.Btl 600» – это кодовое обозначение тайной полевой полиции, Geheime FeldPolizei. Стоимость такого жетона сейчас около 600 – 800 долларов, и не найти. Так что не всё однозначно.

– А у тебя такие есть?

Капелла покосился на хихикнувшего Петровича и грустно сказал:

– Тайной полевой полиции у меня нет.

– Фельджандармы которые?

– Не надо путать с фельджандармерией! Это разные артели. «Фельды» у меня есть, а тайной полиции нет, но такой жетон есть у Петровича.

Тот опять хмыкнул «в усы».

– Я его пропустил, когда покупал кучу жетонов в Кёниге, купил оптом, потом Петрович у меня купил несколько из этой кучи и определил. Сказать, что я член – ничего не сказать, – сокрушенно признал Капелла.

Остальные посмеялись, но не зло.

– Я вот видал, что находили пустые жетоны прям связками. Значит, все же в частях выдавали жетоны?

– Выдавали. Тем, кто переведен с флота или авиации. Тем – меняли. Еще всяким добровольцам давали, хиви разным. У хиви отдельно пробивалось HW или HiWi дополнительно к части, часто не набивалась группа крови. Но такие жетоны дешевые и неинтересные, хотя попадаются не так чтоб часто.

Глава 4. Каратели

Это упоминание о добровольцах как-то внезапно выбило Паштета из колеи. Полезли в голову мысли, не очень подходящие к застольному трепу на разные темы, совсем тут неуместные мысли. Паша так и не сказал Лёхе, что попытался найти следы тех, с кем его приятель встречался и общался в давнем 1941-м году. Сам-то попаданец сгоряча постарался было отыскать своих компаньонов в интернете, но не преуспел, убедившись очень быстро, что и интернет не всеобъемлющ. Да и у дружков-товарищей его оказались, как на грех, очень распространенные имена и фамилии, и потому нашлось таковых огромное количество, а разобраться, кто из них с Лёхой одну кашу хлебал – не получалось никак.

В отличие от своего легкомысленного приятеля, не удосужившегося уточнить всякие важные данные, Паша попробовал зайти с другой стороны и узнать про партизанский отряд – все-таки крупная единица. И огорчился, поняв, что легко может прочитать про боевой путь любых немецких частей и героев, а вот по нашим вся информация в инете оказалась куда более отрывочной и скудной.

Одно было понятно четко: Лёха вовремя успел соскочить с поезда – ну, то есть его очень вовремя выпихнули обратно. Хоть картинка, представшая перед озадаченным Паштетом, и была из рваных обрывков, но сложенное лоскутное одеяло дало жуткую картину средневековой лютости, помноженной на немецкую педантичность и европейскую лицемерную беспощадность к чужакам. Великому немецкому народу и прочим народцам, примкнувшим к Евросоюзу того времени, было тесно и скудно в маленькой Европе. Без колоний, то есть массы ресурсов, полученных даром от глупых аборигенов, прожить богато было невозможно. И бравые англосаксонские дипломаты вывешенными на Африке и Азии красными флажками «Это – мое!!!» оставили для немцев только одну зону с никчемными аборигенами и колоссальными ресурсами – недобитую Российскую империю, которая ухитрилась не рассыпаться после всех пертурбаций, а опять слиплась под новым названием – СССР.

Там вроде пытались выпускать даже и самолеты, и танки, но все отлично знали – эта громадина не более, чем колосс на глиняных ногах. Все отлично помнили, что даже винтовок и снарядов русские в Большую войну не могли сделать столько, сколько им было надо, и царские эмиссары носились, как угорелые, по всему земному шару, платя авансом чистым золотом за самое разношерстное оружие, покупая любые винтовки и в Японии, и в США, и в Мексике, и черт знает где ещё. Большая часть золота так и осталась по чужим карманам – пока ушлые ребята, не спеша, выполняли русские заказы, производя зачастую совсем негожую фигню, война успела закончиться, и империя развалилась. Много русского золота получено было «просто так», не признавать же отвратительных большевиков за преемников царя!

Потому желающих свалить этого надоевшего всем колосса было много. А проблемы аборигенов… Кого они волнуют? Всем были нужны территории без фауны, и жизнь аборигена никогда колонизатора не волновала. Биомусор должен был быть уничтожен – кому же охота жить на помойке? И потому за уничтожение лишнего населения взялись сразу, как в Тасмании. Благо, для европейцев это было делом привычным. Особенно подогревало желающих помясничить то, что законы Рейха никак не воспрещали любое отношение к местным. Вот застрелить зайца или там кабана – это влекло уголовное преследование. А подстрелить местного мальчишку или бабенку – означало только «уничтожение бандита» и даже поощрялось.

Закупоренные в душной, законопослушной из страха перед свирепыми наказаниями Европе, садистические наклонности вылетели из цивилизованных господ, как джинн из бутылки. И на оккупированных территориях развернулся такой же массакр, какой был в обеих Америках, Африке, Австралии, Индии и так далее. Благо, отработано было издавна, как чистить землю от биомусора, выполняя Великую миссию Белого Человека. В первую же зиму голодом, холодом, расстрелами и виселицами, прочими способами, вплоть до простой отмены медицинской помощи, было уничтожено несколько миллионов аборигенов.

Паша представил в масштабе обезлюженные города – типа десяток Челябинсков или три Казани – и его передернуло.

Увы, европейцев ждал неприятный сюрприз, даже несколько. Легкой прогулки опять не получилось. В отличие от Наполеона, даже не удалось взять Москву – темпы наступления на танках оказались ниже, чем у гренадеров и кирасиров Бонапарта. Как всегда, неожиданно выяснилось, что в омерзительной России – жуткая распутица и невыносимые морозы. Этим явлениям европейцы тут же присвоили генеральские звания – так было меньше позора за плохо выученные в школе уроки географии.

Еще хуже оказалось то, что аборигены воюют всерьез, да и какая-то промышленность у них есть. Это было кардинальным отличием от тех же североамериканских индейцев, которых тоже было много, но вот своего железа у них не было совсем, и потому они покупали у колонизирующих их европейцев и завозные томагавки, и завозные ружья, и даже завозные скальпели для снятия скальпов. Все это для глупых индейцев заботливо делали в Англии и Германии с Францией.

Паштет усмехнулся, представив себе, что красноармейцы торгуются с немцами, покупая у них за бобровые шкурки противотанковое ружье, чтобы отразить следующую танковую атаку. Потом прикинул, как бы он сам отнесся к тому, что в его квартиру вламываются несколько чужих веселых субъектов и радостно начинают обносить жилье Паши, забирая себе все мало-мальски ценное и ломая остающееся. Почему-то это ему очень не понравилось.

Видимо, те же чувства посещали и советских граждан, которые внезапно на своей шкуре узнавали, что цивилизованные европейцы – не важно, немцы, румыны или там венгры с хорватами – одинаково бесцеремонны, наглы, жадны и в лучшем случае бесплатно сожрут всех кур и свиней, а в худшем (как любили делать нищие румыны и венгры) обнесут избу до голых стен, выдернув даже гвозди. Попутно, не слишком смущаясь, поимеют не успевших спрятаться девчонок и баб, заодно постреляв тех, кто сдуру попытается им мешать насиловать жену или дочку. И чем больше веселились и резвились колонизаторы, тем больше было желающих выпустить весельчакам кишки. Причем всерьез желающих.

Поначалу партизан было мало, и для оккупантов это не было проблемой. Сидят какие-то хмыри в лесу – и ладно. Благо, не мешают. Потом пошли первые укусы, мелкие неприятности. И чем дальше – тем больше. Колонизаторы сначала рассчитывали управиться силами полиции. Не срослось. Стали привлекать местных, но тут сильно помешал окрик из Берлина. Гитлер был категорически против того, чтобы русским разрешалось иметь оружие, даже и под немецким контролем. Своим генералам такое дело фюрер не мог доверить. Что характерно – вождь был совершенно прав, и убогие успехи РОА и «Галичины» в боевом деле «за немцев» это только подтверждают.

Потому всякие староверы Зуева и Локотские республики были чистой самодеятельностью, и толку от них было мало. Вот что разрешалось и одобрялось – в уместных количествах, как хорошо показавшее себя в прошлом – это использование одних племен дикарей против других племен. Кортес отлично использовал тлашкалтеков против ацтеков. Англичане ловко науськивали ирокезов с гуронами на делаваров с могиканами, сиу – на ассинибуанов, кри, оджибеев, кроу, черноногих, сарси, плоскоголовых, кутеней, неперсе, шошонов, а тех в свою очередь тоже стравливали друг с другом. И где теперь все эти тупые дикари? Система толковая, позволяла ликвидировать миллионы ненужного населения силами самого же населения.

Абы кому – тем более спесивым, но неумным генералам вермахта – такое важное дело поручить было невозможно. А вот папа Гиммлер – хитроумный, дотошный и верный общей цели – вполне годился. И под его эгидой украинцев стали науськивать на белорусов и великороссов, составлять национальные отряды палачей для уничтожения славянского биомусора. Простому немецкому генералу было трудно понять, чем малороссы отличаются от белорусов, или казанские татары – от крымских, а в СС как раз были тонкие специалисты.

Полицейские силы, хотя их достаточно щедро снабжали и танками, и артиллерией из гигантских трофейных запасов, не смогли справиться с партизанами, или, как их называли немцы, – «бандитами». Тут и пригодились спецы из СС.

Ведь все равно требовалось удалить с оккупированной территории порядка 30 миллионов человекоподобного биомусора, чтобы немецким колонистам никто не мешал вольно плодиться и размножаться. И были призваны на грязную работу дворники-остарбайтеры из нацформирований Прибалтики, из бандеровцев и мельниковцев, из казаков, из крымских татар и прочих сволочей, которые рвались стать палачами.

Оказалось, что и они не справляются.

Арийцы сначала попытались из своей мрази набрать достаточно карателей, но гопоты не хватило, и в дело стали без затей посылать обычные армейские соединения и части. Надо заметить, что специально обученная для палаческой работы дивизия уголовников Дирлевангера в зверстве и скотстве по отношению к нашему мирному населению не шибко превзошла ни 21-ю авиаполевую дивизию, ни 35-ю пехотную, ни многие другие «честные воинские части».

Чем дальше, тем больше сил втягивалось в войну по тылам армии Рейха. Пережившие первую зиму слабые еще партизанские отряды резко усиливались за счет беглых военнопленных, на своей шкуре узнавших, что такое «Новый порядок». Пошла помощь из Москвы, и «шалтай-болтай артели» достаточно быстро становились полноценными воинскими формированиями, имевшими благодаря механической лютости оккупантов внятную и живую поддержку населения. Попытки раздавить «бандитов» проваливались с пугающей регулярностью.

Не справившись с партизанами (тем более что тех становилось все больше, а возможностей их давить силами полиции и СС – все меньше), мудрые германцы прибегли к старой и проверенной европейской традиции – выжженной земле. Если ликвидировать в зараженном «бандитством» районе все жилые поселения вместе с жителями – бандитам будет нечего жрать и неоткуда получать разведывательные сведения. И повсеместно под флагом «борьбы с бандитами» стали десятками и сотнями уничтожать хутора и деревни с селами.

И опять отлично заработали европейские привычки еще времен Столетней и Тридцатилетней войн. Когда-то в подростковом возрасте Паштет случайно нашел в инете серию старых гравюр художника Калло. Собирался уже закрыть, когда вдруг вздрогнул, увидев на гравюре дерево висельников, где болтался не один, не два, а несколько десятков повешенных, и к дереву вели новых, еще живых, осужденных. Это как-то очень не вписывалось в общую д’Артаньяновско-мушкетерскую привычную картинку, хотя здесь публика была именно в тех нарядах и с тем же оружием. Но только, в отличие от благородных героев Дюма, занималась грабежами, убийствами, изнасилованиями и казнями после пыток. Тогда увиденное тягостно поразило впечатление подростка. И снова все вспомнилось, когда Паша пытался найти в документах следы тех людей, которые помогли Лёхе выжить и были с ним рядом.

Чертов Лёха дал слишком мало информации, и потому в той кровавой свистопляске найти что-то оказалось просто невозможно. Попадались разные эпизоды, которые вроде можно было бы привязать к лёхиным рассказам, но все было обрывочно и невнятно. Например, нашел Паштет упоминание о «партизанском профессоре» – враче, который лечил партизан и военнопленных, одновременно работая и официально, по разрешению немецкого коменданта.

Немцы сумели разоблачить его и потом пытали и били пару недель так же, как польские тюремщики лупцевали смертным боем взятого в плен карателя Дирлевангера. Но гуманные поляки забили немецкого карателя довольно быстро, советского же профессора, когда он уже и ходить не мог, немцы прилюдно казнили – сожгли заживо. Совершенно официально, как жгли в Средние века ведьм. За то, что выполнял долг врача. Сказать, тот ли это был профессор, который лечил знакомых Лёхи, было совершенно невозможно.

Потом попался рассказ спасшейся из «огненной деревни» девчонки (рассказывала-то она уже глубокой старухой – до того никому это интересно не было) про то, как в деревушку приехали на паре подвод «бобики»-полицаи в черных кепках и шинелях с серыми воротниками. Командовали ими трое немцев в чудных железных шапках. Один из немцев зашел в хату старосты, тот услужливо стал угощать высокого гостя, велел яишенку сделать, самогона выставил, бабы (а в деревушке из нескольких домов мужиков оставалось всего трое) кинулись собирать на стол, чтоб умаслить недобрых гостей. А «бобики» уже по амбарам и хлевам пошли.

И вроде бы и скотину невеликую пересчитывать стали, что явно было не к добру. До того деревню эту не шибко грабили конфискациями – на отшибе стояла, но от соседей было известно: новые хозяева не стесняются вовсе, берут что хотят, а хотят многого. И девок портят тоже.

Потом все пошло очень быстро и совсем не так, как ожидалось. Зашел в избу второй немец, весело поговорил с камрадом, сидящим за столом, и бодро, деловито вышел. А староста, который с германцем еще в ту войну воевал и понимал по-немецки, отчего-то вместо того, чтоб яишенку гостю вежливо на стол поставить, с размаху залепил сидящему тяжелой чугунной сковородой по голове, благо воспитанный германец свою каску аккуратно снял. Хрустнуло шибко, немец со стула стал сползать, как тряпичная кукла (у старосты в избе мебель культурная была – два стула и комод), а старый солдат подхватил винтовку оглоушенного и, выворачивая у немца из сумочек на поясе блестючие патроны, (девчушка тогда еще подивилась блеску) лютым шепотом, тоном, не допускающим возражений, велел бывшим в избе и обалдевшим от увиденного бабам и детям бежать до леса.

И так был старик в тот момент страшен, что бабы даже заголосить по своей привычке бабьей забоялись. И почти все кинулись по огородам в лес. А в деревушке этой невеликой поднялась пальба, и потом горело там всю ночь. Из деревни тогда спаслись четыре бабы и шестеро детишек, из войны – ровно половина убежавших. Что услышал дед в разговоре двух немцев, старушка не знала, но человек был выдержанный, мудрый и просто так не поступил бы, тем более что несколько соседских деревень немцы уже наказали по полной схеме «за поддержку бандитов».

Схема же была простая: все ценное из деревни забиралось – скот, жратва, хоть сколько-то полезное имущество тоже; тех людей, что могли работать на Рейх, угоняли в концлагерь. А всех, для работы не годных – стариков да детей в первую очередь – стреляли или, не мудря особо, загоняли в сарай, церковку или амбар – куда народу побольше влезало, – и потом жгли вместе с остальными строениями, чтоб духу людского не осталось. Оставалось от деревни жженое, мертвое место.

Попалось Паштету в другом месте, как ветеран рассказывал, что входил их отряд в такое сожженное село, а голодные были все – аж шатало. И рассказчик, бывший в головном дозоре, обрадовался, увидев, что хоть село и разорено дотла, но капусту немцы убрать забыли, и много кочанов осталось – густо так торчат, можно будет брюхо набить наконец-то. А подошли поближе – сначала показалось, что кочаны какие-то неправильные и больно густо растут, близко друг к дружке, а потом поняли, что черепа это. Как сожгли каратели в сарае жителей, набив битком, как сельдей в бочку – так и валялись все неубранные, только черепа белели поверх останков.

Почему-то подумалось Паше, что тот старик из деревушки, где Лёха свою девственность оставил, вполне мог так поступить. Но у того своя винтовка была, да и вообще – не хотелось думать, что погиб старичина тот. Глупо, конечно, но – не хотелось.

Вроде как проще получалось с разведчицей по фамилии Дьяченко, но только до того момента, как выяснилось, что немцы повесили за время оккупации в райцентре аж пятерых девушек от четырнадцати до двадцати трех лет с такими фамилиями. А имени Лёха не помнил, обалдуй. И поди, гадай – повезло той тонконогой стрикулистке или нет.

Даже с партизанским отрядом осталось все неясно. Сначала, при Лёхе, был он безымянным, а потом появилось там несколько отрядов, и когда оккупанты-колонизаторы взялись за их истребление всерьез (аккурат это пошло после Лёхи), некоторые отряды ликвидированы были полностью, другие сливались вместе, потом громили и их, а они возрождались, и сам черт там ногу сломал бы.

В глазах рябило от десятков названий карательных операций. Немцы придумывали самые разные: от романтических «Зимнее волшебство», «Лесная зима», «Клетка для обезьян», «Весенний праздник», «Шаровая молния», «Громовой удар» до деловитых «Соседская помощь» и совсем уж скучных «Коттбус», «Рысь», «Захват». Но как бы ни называли эти операции, а суть была одна и та же, и рапорты скромно, различными эвфемизмами обозначали одно и то же, типа: «Обезврежено 1627 бандитов, из них мужчин 123, женщин 1504, изъято 14 единиц оружия, израсходовано 5400 патронов винтовочных и 680 автоматных. Умиротворено 18 населенных пунктов (тут следовал длинный список убитых селений – всякие Аржавухово, Белое, Чарбомысли, Альбрехтово, Байдино и Тройдавичи, Гарбачево, Двор Чарепито, Вауково, Велле, Гарелая Яма, Гуйды, Ниуе, Плигавки, Рожзново и так далее), 2041 работниц вывезено на работы в Германию, эвакуировано 7468 голов скота, 894 коней, около 1000 штук птиц, 4468 тонн зерна, 145 тонн картофеля, 759 тонн льносемян и льнотресты…» и многое другое – все очень подробно было записано.

Причем грабежом увлеченно занимались и «чистые вермахтовцы, честные солдаты». Во время операции против «бандитов» 35-я пехотная дивизия была снята с довольствия Вермахта и обеспечивала себя сама, грабя вовсю население. Командир дивизии генерал-майор Рихерт гордился, что сэкономил для Вермахта «мяса 167 460, овощей 139 880 порций и 42 123 мерки фуража».

Конечно, с профессиональными карателями сравниться было трудно, там работали настоящие профи, которых чем-либо удивить было сложно. Попалось Паше в читаных воспоминаниях, как во время ликвидации очередной деревни перепуганная маленькая девчушка искренне попросила вооруженных вояк, которые сноровисто и привычно убивали ее родных и соседей: «Дяденьки, не убивайте меня, я вам песенку спою!» Воины Рейха деловито вынесли из ближайшей избы табуретку, помогли девочке на нее залезть, внимательно выслушали песенку, уважительно поаплодировали, как положено цивилизованным культурным европейцам. А потом влепили в маленькую перепуганную девчушку пулю из взрослой винтовки, так что ошметья полетели, и пошли добивать остальных деревенских.

И рассказчица считала, что девочке еще повезло – маленькая она была для секса, не заинтересовала. Была бы постарше – отведала бы с лихвой добротных мужских ласк от могучих воинов. С последующими забавами вроде отрезания грудей, вбивания кола или бутылки в промежность, а также прочей истинно арийской развлекухи на манер переезжания пытающейся уползти покалеченной женщины грузовиком или танком. Также в немецких дневниках и письмах попадалось, и довольно часто, восторженное описание чертовски веселого зрелища – как забавно бегают облитые бензином и подожженные голые бабы.

Протоколы комиссии по расследованию злодеяний оккупантов это излагали сухо и кратко, потому как пытки и насилия на фоне вала невиданно массовых убийств смотрелись слабо. Ну, изнасиловали женщин и девушек, бывает…

А вот то, что всех потом сожгли заживо в сарае вместе со стариками и детьми – ужасом перекрывало грабеж, побои и насилия. Если убили разными способами только в Витебской области 160 тысяч мирных жителей и 90 тысяч военнопленных, что составило четверть миллиона человек, то разный садизм по отношению к массово убитым после смотрелся совсем не впечатляюще. Паштет читал про то, что в расстрельных ямах вместе с косичками поисковики среди костей находили использованные презервативы германского производства. И читал, и фото видел.

Таким профессионалам пытались подражать и новички – например, герои из люфтваффе, служившие в 21-й авиаполевой дивизии, изнасиловали отделением девушку-псковитянку, потом попытались отрезать груди, с трудом отчекрыжили только одну, извозились в кровище и устали, бросили искалеченную бедолагу подыхать, а той, как оказалось, повезло – единственной из всей деревни. Остальных-то сожгли живьем, а раненую подобрали приехавшие на следующий день люди из другой деревни и сумели выходить, хотя это каралось смертью, если б немцы узнали. Появление этой девушки на суде было для героев очень неприятным сюрпризом. Профи, как правило, свидетелей не оставляли вовсе.

Что характерно, именно поэтому те же американцы (не спецслужбы, естественно, которые много явных военных преступников пригрели и спасли), а простофили из пехоты и танкисты в плен эсэсманов не брали, стреляли их на месте без всяких яких. Что тем более характерно, такое нарушение правил войны совершенно американцев не смущало и не смущает нынче – Паштет с удивлением смотрел американские кино, где это показывали как дело рутинное и даже поощряемое офицерами. Те и сами пленных с рунами стреляли за милую душу.

Так, например, перебили остатки уродов из дивизии Дирлевангера, которые после полного разгрома сумели-таки пробиться к джи-ай[7] и с радостью сдаться. Тут оказалось, что две скрещенные гранаты на нарукавном шевроне являлись черной меткой смертника, и без всякого суда карателей сразу после сдачи оружия, посмеиваясь, перестреляли. Это их очень удивило – они были уверены, что просто меняют хозяина.