Паштет. Плата за вход

– Неплохой день был, – кивнул сидящий напротив.

– Только вот электриков что-то тут не видать. Из всего, что нашли, – ничего нет ихнего.

– Тем не менее, место практически не битое, добираться сюда солоно, так что перспективы ясны и чисты.

Разговор на время усох, потому как поспел борщ. После тяжеленной работы жрать хотелось как из пушки, и ведро умяли довольно быстро. Под чаек уже опять стали потихоньку чесать языки, прикидывая, что это мог быть за блиндаж и куда от него стоит податься в следующий приезд.

– А с немцем этим что делать будете? – поинтересовался Паштет.

– Что было интересного – взяли. Сам он никому не интересен, пусть себе дальше лежит, чай не Тутанхамон.

– Хоронить не будете? Крест там ставить? – ляпнул Павел и немножко испугался.

– За какие заслуги? Его сюда никто не звал. Приперся плюгавый ариец за рабами и землей – ну, вот ему земля. Если каждого из них хоронить с почестями – так жить будет некогда. Тут вон на своих-то внимания мало, – заговорили копари.

– Немцам он не нужен, и возиться с его перезахоронением та сторона не желает. А нам сопли пускать тем более не с руки. Не стоит быть святее Папы Римского. В конце концов, таких, как он, полным-полно. Они сделали все, чтоб наши как падаль по лесам и ямам валялись, ну, так каков привет – таков ответ.

– Наши-то при чем? – не понял Паша.

– Приказами немецкого командования разных уровней, начиная с ОКВ, похороны служащих РККА проводились по разряду «утилизация падали». Никаких почестей, никаких могил. Свалил в яму – присыпал. Все. Те могилы, где хоть какой-то человеческий подход виден, – прямое нарушение приказов немецкого командования со стороны низовых фрондеров. Так что – пусть лежит.

– Обратно землю в «блин» будем скидывать? – спросил один из безлошадных.

– Не стоит зря корячиться. Сама сползет.

– Будем как «ямщики»? – усмехнулся спросивший.

– Не говори ерунды. Сам ведь знаешь, – если вблизи жилья копаем или, тем более, на поле колхозном – все ямы заровняем. А тут до жилья пешком не дойти. Так что не боись.

– А вот футляры для пулеметов – они что-нибудь означают? Типа того, что и сами пулеметы тоже рядом где-то? – спросил Паштет.

– Ну-э-э, вона, – это хаотичный хаос, который пытаются чуточку упорядочить. Потому те же МГ–34 могут лежать прямо у входа в «блин». А могут – в ста километрах. Или в трехстах. Причем хоть на север, хоть на юг, хоть на восток, хоть на запад. У меня родственница после войны получила в глубоком тылу ранение из МГ–34. При том, что там войны и в помине рядом не было.

– Бандиты? – оторвался от чая усатый мужик с круглым лицом.

– Разгружали металлолом из вагонов. Неаккуратно получилось – спусковой крючок у бывшего в куче военного железа пулемета за что-то зацепился и – ба-бах! Не проверяли трофеи собранные на заряженность, наверное. Война потом много еще крови повыпускала, даже сейчас все время кто-нибудь ухитряется или подорваться, или еще что учудить на старом хламе. Так что визитерам из евросоюза нам почести воздавать ни к чему. Я их «лежаки» бил и буду это и дальше делать, и плевать мне на все эти благоглупости.

– Вроде фрицы своих хоронили с почестями, – вспомнил виденное по телевизору Паштет.

– Ну-э-э, могу кое-что рассказать из того, как хоронили своих немцы. По своему опыту работы на таких местах.

– А наши?

– Наши не хоронили почти до середины 42-го – не до того было. В отступлении не очень-то похороны устроишь, – заметил парень в австрийской (опять переоделся) куртке.

– И как хоронили немцы?

– В основном, в индивидуальных могилах летом. На каждого отдельная яма. Глубина – где как, и по 30 см бывало, но более метра не копали никогда. Зимой чаще – длинные рвы, куда клали почти плечом к плечу, и глубина маленькая. Кстати, иногда в условиях больших боёв в могилу немцы клали, не ломая жетонов, в полной выкладке: в касках, с лопатками, гранатами за поясом, с документами, фотоаппаратами, полными карманами всякого в шинелях. Есть в инете очень любопытные кадры 42-го года с похоронами Константина Фёдоровича фон Шальбурга под Демянском – был такой командир Фрайкорпа СС Дании. Там церемония несколько скомкана, но и время было горячее. Были найдёныши и такие – «верховые» немцы просто в лесу, но жетоны отломлены. Типа, учтены и захоронены. Видать, сами халтурили в горячке. Так что по-разному и зачастую – не взирая на приказы. Целиком документация по устройству немецких воинских кладбищ у меня есть, занимает около 8 гигабайт в сканах.

– Я полагаю, тут не от наших или от немцев зависело, а от обстоятельств.

– На войне как на войне, – заметил усатый, грея ладони о кружку.

– Ну-э-э, да. На всю жизнь запомнил один немецкий «лежак» на 700 с лишним рыл в Новгородской. Он до сих пор не выбит полностью, остались и целые могилы. Там был просто трэш. Сначала было нормальное кладбище по всем нормам и с индивидуальными могилами. Но без гробов – немцы всегда хоронили в плащ-палатках или в пакетах из крафт-бумаги, я лично гробов никогда не встречал – рассказы слышал от людей, но сам никогда. Потом, видимо, время настало. Хоронить начали вокруг, в небольших рвах плечом к плечу во всей выкладке – с документами, амуницией, штыками, фотиками и обручалками и не ломаными жетонами. Командование дивизии хоронили на бугорке в центре кладбища. Штабной пригорок, да, – это мы по половинкам определили, что командование. А потом был удар «катюш» по переднему краю. И вдоль кладбища появился длиннющий ров со скрюченными, горелыми, прямо в шинелях и с оружием даже – никто, видать, не хотел разлеплять, валили и головой к ногам и ногами к голове.

– Обстоятельства. Как наши в воронках присыпанные повсеместно.

– Потом то же и с евроинтеграторами было. Чем дальше – тем больше. Да и сами они свои кладбища сносили, где успевали. Типа, чтобы наши не глумились. В Демяне все кресты снесли. А что тебя удивило?

– Даже в 41-м, зимой, немцы трупы просто зарывали – правда, потом, идя по нашей земле, – откапывали свои трупы и хоронили, как у них положено. А потом, когда они бежали, – все эти кресты снесли к едрене матери вполне по закону мести. И вообще, меня ничего не удивило, – благо, опыт у меня по их «лежакам» копательский неплохой. Испугать меня покойником вообще нельзя. Меня поразил угар того, как их ударно херачили, – они даже теряли людей, командующих дивизией. Это не так просто – угондошить немецкого полковника на месте стационарных боевых действий. Он на свет-то почти не вылазит. А тут прям вообще исполняли песенку «как здорово, что все мы здесь сегодня собрались».

– «Испугать меня покойником вообще нельзя»… Сильно сказано, ты меня смешишь, – усмехнулся круглолицый усач и продолжил: – Кости – это не покойник, который неделю в озере плавал или расчлененный.

– Свежие трупы – они почти не вызывают отвращения, а вот лежалые… Так ведь на войне они все лежалые, – заметил парень в остеррайховском кителе.

Капелла глянул иронично.

– Как раз свежие, что от недельки до года, и вызывают. Как нам бабка одна в Демяне рассказывала: «Мы по окопам не лазили лет пять. Потом уже, как мясо попрело, пошли всё там собирать: цинки с патронами, посуду, ящики». «Окопами» местное население называет там блиндажи, а нормальные окопы у них называются «щели». А скелетированные останки – это дело плёвое. Даже волосатые изнутри каски не впечатляют, а такие попадаются часто.

– В смысле – волосатые? – поинтересовался Паша.

– Это когда волосы прилипли к ржавчине и не сгнили до сих пор, – пояснил один из безлошадных.

– Не знаю, че там бабки видели. Я в 80-х пинал пробитые немецкие и русские каски… Как и череп, не знаю чей. Который уже на пне стоял, в бору с грибами. Грибы я там собирал.

– Я такое ещё недавно кое-где пинал. И сейчас знаю одно-два места, где так же будет, – сказал другой копарь.

– Слушай, я не копатель, но как мент всегда интересовался всем оружием в районе, и в том числе выкопанным в нашей земле. Много увидел и план сделал, – сказал усатый.

Паштет поежился – мент в компании был для него неожиданностью. Остальные, однако, и не почесались – то ли менты среди копарей были не редкостью, то ли не опасались ничего.

– Ну-э-э, так оно ж почти всё нерабочее. Это я как копатель говорю. Я из копаного оружия никогда никого убивать не пойду, ибо лучше топор взять – надёжнее. «Немцы» копаные дохлые сейчас ВСЕ, поголовно. Может патронник порвать, про автоматику вообще не говорю. Наши – да, «мосины» будут рабочие, «папаши» там, да и «дяди Пети» тоже. Но в целом в оборот имеет смысл брать ТОЛЬКО находки с чердаков и домов. Остальное слова доброго не сто́ит, – уверенно возразил Капелла.

– Ты вот как мальчик… Из нерабочего сделаем рабочее, – между глоточками возразил усатый мент. Назвать его полицейским как-то не получалось.

– План… Не понял? – переспросил один из копарей.

– Должен знать, – намекающе срезал другой.

– Ну-э-э, ты вот странный тоже… Я хорошо знаю, как за нерабочую ржавую гранату у меня знакомый получил 6 месяцев СИЗО и год условно. Всё это есть, поэтому я оружие никогда из леса не несу, – там топлю или уничтожаю. У меня другие интересы – жетоны немецкие да посуда всех армий, а также окопное творчество в виде рюмок, кружек да пепельниц и прочего. Статью с земли поднимать самому – давно не хочется, – твердо сказал Капелла.

Светит мне знакомая статья.Я стволы с моста швыряю, плача.Булькнула с патронами бадья.Тонет поисковая удача.Поглотила глубина штыки.Пулемет пустил круги по речке.Дома держат только дуракиГексоген и порох в русской печке, —

негромко пробурчал Петрович.

– Он, наверное, ее хранил неразряженной, – пожал плечами усатый.

– Ну-э-э, да, хранил, – лень же обезвредить ещё в лесу, давай «каку» на радость милиции притащим в дом и будем 2 года в коробке хлама на балконе хранить. А потом возьмут человека совершенно безумного, с которым он был знаком 15 минут и обменялся телефонами когда-то, и прошерстят список телефонов безумца, – так вот крест в биографию и получают честные, но ленивые граждане. А мы как на картошке поднимали это железо, – там перло все, вплоть до немецких ракетниц, из всех щелей после трактора… Мне было лет немного, я нашел «лимонку», а моя учительница в 88-м году ее кинула в реку. Она не взорвалась, – несколько сумбурно, но с явно не прошедшей за все эти годы обидой, сказал матерый копарь.

– Из твоего рассказа про учительницу я понял одно: она даже не пыталась чеку выдернуть. Да и выдернула бы – тоже не взорвалась бы.

– Учительница?

– И она, и граната, и обе вместе.

– Гы-гы-гы. Давай… обезвредь гранату 40-летней давности, а не выкинь ее в болото.

– Глаза боятся, а руки-крюки – вот они… Нормально там всё разбирается, если знать как. А это заветное знание, как сделать так, чтоб потом твои сослуживцы качали головами при обыске автомобиля и говорили: «Надо же, и впрямь пустая, и откуда они эти пустые берут?» Больше 80-мм мин ничего не разбирал и боюсь. Противотанковые мины не в счёт, там очень просто. Но любая граната, наша или немецкая, разбирается сейчас нормально и полностью обезвреживается – если знаешь, как. Кроме ружейных – это очень опасно, и рецептов там нету. Вообще их в руки не беру – видал, что бывает с этим хламом. Ты как моя руководительница в классе. Закинула, сука, гранату – то, что я собирал… СУКА! Я ведь жизнью рисковал.

– А когда ты копать стал?

– Ну-э-э, я копать по войне начал в 1982 году, в 10 лет, в сухой почве мергеля в Новороссийске. Там ничего не гнило – лежало, как вчера положенное. Вот там я реально жизнью рисковал, а не то, что щас в глине или песке средней полосы. Щас я хоть матчасть знаю назубок и выкуриваю любой кусок чего-то из земли, вытащенный на «раз-два». А тогда вообще было так: 90% всего – рабочее, даже площадь города не разминирована, и мы – по 10 лет пацаны – в ямах роемся и в костёр кладём, что попало, не зная даже, чего от этого ожидать.

– Но учительница у тебя реально гадина была – нет бы хоть чеку убрать, хоть бы все вместе повтыкали…

– Почему гадина? А че ей делать, если ты гранату нашел? Только что могла, то и сделала.

– Ну, могла же тебя похвалить и поставить в пример, – ты же ей гранату отдал. И одной опасностью стало меньше.

– Мне вот таких учительниц не попалось, и теперь, как мудак, сам за собой убираю, чтобы следующие дети не нашли и в костёр не положили, – сказал Петрович.

– Знаешь же анекдот про молдаван, Одессу и гранату? Вот и тут так же.

– Ты в Одессе не жил. Жить там стремно, но бывать – надо.

– Я там был в 11 лет, мне не понравилось – грязно, много людей и бедно было, в отличие от моего почти родного Новоросса. Больше не тянет. Без меня как-то обойдутся.

– А «лучше всего» работали похоронные команды в середине 50-х годов в районе Зайцевой горы. На собирание останков сгоняли старших учеников и солдат близлежащих частей. Считали по черепам или берцовым костям. «Похоронщики» это быстро просекли и собирали только черепа – помнишь, я писал, что нашел странное захоронение безголовых солдат? Вот тут – то же самое. Молодой лес, в лесу нашли человек 25 верховых бойцов. Только один комплектный. Остальные в полном обвесе, с противогазами, иногда каски рядом валяются – а голов нет, – внезапно выдал самый молчаливый копарь. Видно, назрело.

– От родственницы жены слышал удивительную историю. Ей в 44-м году было 7 лет, и она помнит, что после освобождения их деревни в поле остались лежать трупы финских солдат. Там несколько их было. Какая-то женщина над ними надругалась – типа, глаза выколола, еще что-то сотворила. И ее наши посадили. Хотя, может, за мародерство или еще за что-то, к этому не относившееся? – заметил другой, самый солидный из компании.

– Наверное, за мародерство. Хочу обратить твое внимание, что в Уголовном кодексе советском была статья за мародерство. Однако в уголовный кодекс Российской Федерации уголовное наказание за мародерство не вошло.

– Капитализо́м.

– Но вообще-то могли бы, наверное, и лучше это организовать – похоронить по-человечески своих хотя бы, – ляпнул Паша и тут же пожалел об этом.

– Скелет состоит из 200 костей. В среднем. Весит 10 кило. В среднем. Просто прикинь, сколько времени надо, чтобы все кости собрать аккуратно. Потом доставить этот груз из всяких дрищей, где бои были, к месту захоронки, – заметил парень в очках, до того в основном молчавший.

– В Мясном Бору грузовиками вывозили. Рыли там знакомые, фото показывали. Полный кузов костей, а выходит всего пара сотен человек… – кивнул мужик постарше.

– Во-во. А их еще потом по гробам разложить, да чтоб комплект был более-менее, свои же вроде как, уважение отдать надо.

– А еще нужны гробы. И могилы выкопать, хотя бы и братские. А это опять работа, причем внеплановая. Грузовики, опять же. Топливо, руки рабочие, жратва и так далее. При том, что после войны было нехватка всего, жить негде, жрать нечего, одеть-обуть – нечего тоже. Трупы-то только пахнут дурно, да и то – недолго, а так вреда от них никакого. И если их валяется вокруг чертова куча, так уже и привыкали быстро. Разве что матерились, когда косы об черепа в траве тупились, – так же спокойно сказал очкастый.

– Вообще про захоронение неубранных кричат те, кто пальцем о палец не стукнул.

– Так Хрущев этот вопрос быстро решил. Перепахали все поля – и ладно. Подрывов тогда было полно, трактористы на сковородках ездили, говорят – помогало, если рвалось что, – кивнул прихлебывающий чай копарь.

– Ну-э-э, шпринги и сейчас вполне нормальные попадаются. Даже и в краске.

– В основном-то мины скисли.

– Это да, на наше счастье. После войны ходить надо было с опаской. Засыпано густо было.

– Так вроде ж минировали по схемам и шаблонам?

– Ага. Где могли. А частенько – как попало лепили, что наши, что немцы. Сами же потом и нарывались. Рассказывал мне один сапер, что в Ленинграде был такой изобретатель – то ли Селиверстов, то ли Селитренников, – так вот он много мин создал, в том числе маленькую такую, как баночка гуталина. Простая, как коровье мычание. Крышечка с откидным шипом, простейший детонатор, и взрывчатки любой 20 граммов. Хрен ее увидишь, а взрывом стопу даже не отрывает, а дробит. И в итоге – инвалид. Так вот этот инженер на передовой попал под обстрел, словил осколок в ляжку. И лежал потом в палате госпиталя с несколькими мужиками, у которых тоже нижние конечности пострадали. И лежал тихо, как мышь, словечка не сказав, потому что в отличие от него остальные – как один – были те, кто на его мины наступали. И каждый день создателя это чертовой мины ругали на все корки.

– Находили мы такие, точно. Только не под Ленинградом.

– Ну-э-э, так оружие оттуда поставлялось на все фронты… Те же ППС. А вообще, как щуп попался – так, значит, тут где-то и мины ждут…

– Какой щуп? Как наши? – спросил Паштет, мотавший себе на ус все сказанное. Вот как-то про мины он не задумывался раньше, а тут эта опасность вылезла вдруг.

– Да не, самопальный армейский. Штык от «трехи», примотанный к палке. Ты ползешь, перед собой тыкаешь. Заскрежетало по железу – значит, мина в снегу.

Тут Петрович усмехнулся:

– Знатоки-журналисты до-о-о-олго рассказывали, что «у совков не было оружия» и потому прямо «дивизиям выдавали вместо винтовок палки со штыками и посылали на убой». Даже картины такие, помню, публиковали. Самое смешное – и мы тоже так считали, палки со штыками не раз находили. Правда, немного смущало, что рядом и винтовки валялись. Потом доперло, когда прикинули: а как мины искать, особенно если постреливают по тебе?

– А доводилось находить мертвецов со следами от штыков?

– Да, ребятам попадались, – кивнул очкастый.

– В медсанбате раненые на носилках лежали, так у них грудины были с зацепками, но там – клинковый, немецкий. Хотя больше все-таки пулевых в голову там было.

– Змей, помнится, череп с дырой от 4-гранника находил. И Скляру попадались – в лопатке, например. От саперных лопаток тоже повреждения были. Но лопатки в рукопашке чуть ли не чаще штыков в дело шли. От них следов чуть ли не больше.

– Нашли бойца, было дело, убитого затвором его же винтовки. Так затвор в черепе и застрял.

– Как это ему повезло?

– Затяжной выстрел. Капсюль щелкнул, а выстрела нет. Стал перезаряжать, затвор открыт – тут и сработало. Или порох эрзацный, в том же Ленинграде какие только смеси не хитрили, в блокаде-то сидя, либо патроны подмокли. Они, знаешь, тоже военного выпуска, да и условия хранения в окопе – не складские. У немцев вон колотушки тоже подмокали на счет раз.

– Слыхал, что находили и нормальные, типа срабатывали потом, после копа…

– Рассказать-то что угодно можно. Я тебе сейчас такого понарассказываю!

– Не-не-не, Дэвид Блейн! Слышали уже и про десять «Тигров» в болоте, и про сапоги Гитлера со шпорами, и про золотой «Мерседес»!

– А если бы нашего нашли? Вместо этого немца? – спросил Паша, когда все отсмеялись. Видно было, что для остальных собравшихся эти байки про зачетные находки были уже лютейшими баянами, и потому переспрашивать он не стал. Спросил про другое.

– Нашего бы собрали, – пожал плечами Капелла.

– Теряли бы время? Работа ведь долгая.

– Почему нет? Он все-таки – наш. Свой. Потому – передать «красным», пусть захоронят вместе с другими. Ну-э-э, не все им немцев за наших хоронить…

– Это ты о чем?

– После сбора хабара черта лысого отличишь, чей это голый скелет. Вон они на пару, – он кивнул в сторону парня в остеррайховке, – санитарку подняли да три десятка костяков. С одной пуговичкой от кальсон на всех, по которой и решили, что все – наши. Так «красные» и похоронили. Хотя я бы не поручился – и что все, и что наши. Доводилось поднимать черт знает кого – гимнастерка наша, портки и сапоги – немецкие, ремень наш, подсумки – тоже, а патроны – к «маузеру». И наши, было дело, попадались с немецким исподним. А в итоге, резюмируя, ученым языком говоря, – как с немца хабар сняли, так его черт не отличит от нашего – голый скелет интернационален. И в итоге приходит поибат[6] или «красные» – и всех гамузом в могилу, отрапортовав. По Демянскому котлу сужу: кладбища еще ладно, а вот россыпь немецкую вполне за наших хоронят. И не только там. Тьфу.

– Отличить-то можно.

– Да прям!

– Зубные пломбы, протезы в то время отличались.

– У берлинца из старопрусской генеральской семьи и у мужичка из глухомани нижнезапупырской – да. А у москвича-профессора и какого-нибудь дикого горца из самой жопы Тироля? Вот прям вот так? Не в обратную сторону?

– Могло быть и так, – согласился споривший.

– Вот и я о том же – сами себе голову морочим. И не только немцев хоронят за наших, еще и могилы наши же передербанивают. Известен мне, например, случай в Новгородской области, когда ПО один, в прошлом году по наводке местных дернул на урочище – посреди деревни 22 наших солдата из братской – утверждали, что ни одного медальона нет, вещей мало, все неизвестные. Похоронили с почестями как неизвестных в другом месте на сводном захоронении – с помпой, попом и музыкой. Других братских могил в этом урочище не было, оно всё время было под немцами тогда. И по ОБД все наши, погибшие за это урочище, числятся «захороненными на поле боя» или в «могилах 800 м – 1 км» в разных направлениях от урочища. Тонкость в том, что их никто на подступах не хоронил – особенности местности, «верховые» – в натуре кости наружу торчат и поедены мышками до сих пор.

Готовился я тут к поездке на это урочище, да, вдумчиво штудировал ОБД «Мемориал». Ну и нашёл. Бои там закончились в марте 1943 формально. Немцы сами ушли, в реале после мая 1942 боёв не было. Зато в 44-м стоял наш ППГ, куда везли почти за 20 км, в марте там от ран умерло именно 22 человека, есть донесение об этом в ОБД, номер могилы, указано, что похоронены в братской посреди деревни как герои. Все известны поимённо, двое из 1-го спецотряда НКВД СЗФ. Но всем пофиг – неизвестные, и всё! «Мы нашли!». Вот и думай. И случай этот совсем не единичный. Разные люди, всякое бывает. Немцы со своими, как уже говорилось, не возятся. Пропал без вести – дас ист аллес.

– Гляжу, не шибко вы немцев уважаете.

– А должны?

– Да пишут последнее время всякое – типа, дескать, все солдаты, все выполняли приказы, потому надо противника уважать…

– Прикинь, что к тебе в квартиру вломились бандюганы, папу твоего ножом порезали, маме пятки прижгли, допытываясь, куда деньги спрятаны, заодно всю мебель поломали и пожар устроили. Но в итоге бандюганов удалось отбуцкать, повязать и сдать полиции. И потом их посадили надолго. Будешь ты этих мудаков уважать?

– Ну, ты сравнил!

– Так только масштаб поменьше, а суть та же. Пришли их дегенераты нас убивать и грабить. Налет продумали плохо, провалилось ограбление, и в итоге им насовали. Да, готовились старательно, злые были, как голодный клоп, грабили умело, упирались до последнего, как ослы, даже когда было ясно, что фольксштурм и гитлерюгенд войну не выиграют. И чего? Какой результат-то? Безоговорочная капитуляция. А теперь глянь хронику и скажи, чем отличается сдача оружия берлинского гарнизона и сдача оружия бандой горбатого главаря муровцу Жеглову? Только количеством стволов. А так – что там бандиты и тупые убийцы, что тут. И при том – неудачливые, не фартовые. Будешь Промокашку из фильма уважать? Тоже героически не сдавался, песни вон пел, «Волки позорные!» кричал…

– Ну-э-э, там упыри в «Черной кошке» были и позачетнее Промокашки. Хоть тот же Горбатый…

– Да. Тот же Горбатый топором сторожа зарубил с одного удара. Достойно уважения?

– Все равно несравнимо.

– Хорошо. А если сто сторожей зарубил? Или надо тысячу? Тогда уже достойно? Чикатилу уважать надо? Или Оноприенко? 52 человека убил – вполне достойный результат, не каждый каратель из СС такого добился. Меня их уважать не тянет. А тебя?

– Погодь, как там: «Враг был силен, тем больше наша слава!»

– Силен – не спорю. Сильный, злой, дурной… Ладно, у меня профдеформация, я лично всех правонарушителей кретинами считаю, мне положено по должности. Но простой вопрос: чего хорошего бандюганы создали? Вообще? – напористо спросил сотрудник органов.

– Лас-Вегас!

– А еще? Думай, думай. Так вот, бандюган создать ничего не может. Он может что-либо раздолбать чужое. Все. И у немецких бандюганов не срослось – обещали, что Третий Рейх будет тысячелетним, а всего ума на 12 годов хватило. Так что уважать своих надо, которые излечили европейцев волшебными пенделями и затрещинами. А так, с этим уважением к врагу мы далеко уедем. Уже уехали. Вон фриц в «блине» – и ватник трофейный, и башмаки трофейные, и даже скатерка цельнотыжженая. А нам эту шпану, вишь, в кине показывают отутюженной, сапоги блистючие и вообще – галантная европейская культура и мировая цивилизация. Вон она – культура эта. В блиндаже валяется.