Герой поневоле

— А обратно можно? — спросил я вместо этого. — В моё тело. В моё... туда.

— Куда? — Он не издевался, судя по тону: уточнял. — Вашего тела больше нет. Двери, в которую вы хотите вернуться, не существует. Есть только та, что перед вами.

Ничего другого я, в общем, и не ждал — но есть вопросы, которые надо задать вслух, чтобы они перестали ныть внутри.

— Хорошо. Тогда — как я сюда попал?

— Насколько я понял из разговоров... — Он неопределённо повёл подбородком вверх и вбок, за пределы пещеры. — Юноша впал в кому. Лекари бились долго и не преуспели. Тогда его семья решилась на крайнюю меру: вселить в тело чужое сознание. Провели обряд, обряд нашёл подходящее — и вот вы здесь.

— Подходящее.

— Совместимое. Не всякое сознание годится всякому телу. Ваше — подошло этому.

— То есть я... — Я поискал слово и нашёл его там, где искал всю жизнь, — в ведомости. — Замена на функциональный аналог.

Человек в шляпе помолчал.

— Не знаю, что это значит, — сказал он наконец, — но по интонации — да, что-то в этом роде.

— А хозяин? Настоящий? Он точно... Мы его не выселяем?

— Я здесь дольше вас. Поверьте: в этом доме давно никто не живёт. Вы никого не выселяете — вы въезжаете в пустое.

Облегчение, которое я испытал, было постыдно практичным — как узнать, что квартира юридически чистая. Я его испытал, устыдился и оставил при себе. Хотя, если этот тип читает у меня в голове... я покосился на него. Лицо под полями не выражало ничего.

— Из каких разговоров? — спросил я. — Вы сказали: понял из разговоров.

— Тело лежит не в пустыне. Вокруг него ходят люди и говорят. Отсюда слышно — не всё и не всегда ясно, но слышно. Послушаете сами, времени у вас будет достаточно.

— А что там? — Я повёл подбородком туда же, куда до этого он, — вверх и вбок, наружу. — Что за место? Страна, город? Это вообще... моя планета?

— Я знаю ровно то, что слышал, а слышал я обрывки. — Он выдержал паузу. — Скажу одно: на вашу прежнюю жизнь это похоже мало. Остальное увидите сами, и очень скоро. Не хочу пересказывать — перескажу неточно, а неточность хуже незнания.

Отказ был вежливый, гладкий и абсолютно непробиваемый. Я мысленно дописал в список: не сказал, где мы. Список рос быстрее, чем мне бы хотелось.

— А вы? Вы-то здесь как?

— Меня затянуло сюда случайно. — Он сказал это тем же ровным тоном, каким сообщал про мою смерть, и с той же законченностью: точка в конце фразы стояла бетонная. — Тем же обрядом, который тянул вас. Побочный улов, если угодно. И, в отличие от вас, телом я управлять не могу.

— Почему?

— Потому что тело подошло вам, а не мне. Я здесь... — короткая пауза, — сосед.

Слово «сосед» мне не понравилось. В слове «сосед» было пожизненное, коммунальное — общая кухня, очередь в ванную, чужие звуки за стенкой. Я оглядел пещеру заново, уже с этой мыслью: вокзальный зал, а всё равно коммуналка.

— И давно вы тут... соседствуете?

— Дольше вас. — Точка снова была бетонная.

Я решил зайти позже и с другой стороны. За тридцать два года работы с поставщиками я усвоил: если человек не отвечает на вопрос, бесполезно давить — полезно запомнить, на какой именно вопрос он не ответил. Список открылся коротким: одежда, срок. Я завёл его там же, где держал всё важное, — в голове. Другого места у меня теперь, собственно, и не было.

— Хорошо, — сказал я. — Я умер, меня вселили, вы сосед. Тело в коме, вокруг него ходят и разговаривают. А я? Мне что делать? Сидеть тут, в... — я обвёл рукой своды, — в зале ожидания?

— А вот это самый дельный вопрос за всю беседу. — Он разнял наконец руки из-за спины. — Вам, полагаю, стоит попробовать войти.

— Куда?

Он повёл ладонью в сторону камня. Ладонь была узкая, сухая, с длинными пальцами.

— В тело. Оно ваше — обряд закончен, совместимость подтверждена. Осталось вступить во владение.

Я подошёл к камню вплотную. Вблизи было видно, что юноша дышит — но так редко и мелко, что это дыхание надо было караулить: одно движение рёбер на мой десяток. Лицо, если присмотреться, было даже красивое — тонкое, породистое, из тех лиц, что я видел на портретах в учебнике истории, а не в вагоне метро.

— Сколько ему? На вид — шестнадцать.

— Около того, полагаю.

Шестнадцать. Мне было тридцать два — теперь, выходит, будет шестнадцать. Ломка голоса, прыщи и первая любовь по второму кругу. Я посмотрел на тонкие руки поверх простыни — ни мозоли, ни шрама, руки человека, за которого всю жизнь всё делали другие. В моём резюме появлялась строчка, которую я не знал, как объяснять.

— И как... вступают?

— Подойдите к изголовью. Положите руки на голову — по ладони с двух сторон, на виски. И представьте, что вливаетесь. Не думайте, как это устроено, — сознание справится само, ему не впервой держаться за тело.

— А если не получится?

— Вернётесь сюда. Здесь, как вы заметили, просторно.

— А тело меня примет? — Я всё ещё стоял сбоку от камня. — Ну, знаете... отторжение. Несовместимость поставки с посадочным местом.

— Обряд уже всё проверил. Если бы вы не подходили, вас бы сюда не притянуло. — Он помолчал. — Бояться разумно. Но бояться здесь нечего: худшее с вами уже случилось.

Довод был из разряда людоедских, но, надо признать, работал.

Я встал у изголовья. Ладони мои — те, которых не существовало, — вспотели; остаточная реакция сознания, надо полагать, у меня вообще отзывчивое сознание. Виски у юноши были холодные и живые одновременно: под кожей, глубоко, что-то толкалось — медленно, как насос на минимальных оборотах.

— Одно уточнение, — сказал человек в шляпе мне в спину. — Там, снаружи, вы будете один. Я слышу, что происходит вокруг тела, но говорить с вами оттуда не смогу. Захотите обсудить услышанное — придётся возвращаться сюда. Это несложно, я объясню. Потом.

— Потом, — согласился я. — У меня к вам, кстати, накопилось вопросов на отдельный разговор. Начиная с того, как вас зовут.

— Вот и тема для следующей встречи, — сказал он, и мне показалось, что сухой голос дрогнул усмешкой. — Вливайтесь, Игорь.

Своего имени я ему не называл.

Додумать эту мысль я не успел. Ладони на висках потянуло — не ладони даже, а меня всего, целиком, как воду в открывшийся слив. Пещера смазалась, свет свернулся в точку и погас, и на один бесконечный миг я снова оказался в темноте — но эта темнота была другая, тёплая и тесная, с толчками того самого насоса уже со всех сторон.

А потом появилась тяжесть.

Веки не поднимались, руки лежали поверх чего-то мягкого и весили по пуду каждая — я попробовал шевельнуться и отложил это дело до лучших времён. Под пальцами было полотно, грубее магазинного, с крупной ниткой: у нас такое продавали бы втридорога, с биркой «эко». Пахло воском, травами и чем-то горьковатым, лекарственным, а за стеной бубнил мужской голос — слов не разобрать, только напор: кто-то кого-то в чём-то убеждал.

Где-то в глубине дома хлопнула дверь. Дом вокруг был живой — ходил половицами, дышал печным теплом. Я лежал в нём, как груз на приёмке — доставленный, но ещё не оприходованный.

Я собрал всё, что у меня было, и разлепил веки.

Надо мной был потолок — тёмное дерево, балки, между балками роспись: травы, птицы, ни одного знакомого узора. Свет шёл сбоку, жёлтый, неровный, свечной — на столике у кровати оплывала толстая свеча, и воск налип на подсвечник бурыми потёками: горела не первый час. Я скосил глаза вниз, на одеяло, и увидел лежащую поверх него руку.

Рука была не моя.

Тонкая, бледная, с длинными пальцами без единой мозоли — рука, которая в жизни не таскала коробок с комплектующими. Я приказал ей согнуться. Рука послушалась.

Ну что ж. Вступил во владение.

Глава 3. Обряд и возвращение

— Дышит сам, — сказал незнакомый голос. — Глубже, чем ночью. Душа легла.

— Когда он очнётся?

Второй голос был старческий, низкий и шёл от самой кровати. Я лежал с закрытыми глазами и не шевелился — не из хитрости, по привычке: когда не понимаешь расклада, молчи и слушай. Это правило кормило меня двенадцать лет, а расклада я сейчас не понимал совершенно.

— К вечеру. Возможно, завтра. Душе надо обжиться, торопить её нельзя.

Одеяло на мне весило килограмма три и пахло сушёной травой. Справа потрескивало — суше и живее батареи. Камин, надо полагать. В Бирюлёве у меня был полотенцесушитель, и тот работал через раз.

Руки лежали поверх одеяла — лёгкие, не мои: пальцы длиннее, и на среднем нет мозоли от ручки. Трогать их я пока не стал, успеется.

— Вы уверены, что душа... подходящая? — спросил старик.

— Обряд другую не возьмёт. Я объяснял: он ищет не по желанию, а по совместимости. Вокруг Источника — миллионы миров. В каждом ежедневно кто-то умирает. Обряд перебирает только что отлетевшие души и берёт ту, которая ложится в это тело по самой своей структуре. Остальных он попросту не видит.

— Миллионы миров, — повторил старик без вопроса. — И в каждом — люди?

— Не в каждом. Но людей хватает. Совместимость, к слову, не такая уж редкость. Возьмите ярмарочную толпу: в ней сыщутся двое, а то и трое, чьи души легли бы в одно и то же тело. Сложность в другом. Живую душу взять нельзя. Нужна свободная — только что отлетевшая.

Только что отлетевшая — это, стало быть, я. Лежу в чужом теле под тремя килограммами одеяла, а двое солидных людей обсуждают меня, как поставку с задержкой по срокам. Двенадцать лет я сидел по ту сторону таких совещаний. Быть товаром оказалось внове.

— А если душа окажется... — старик подбирал слово, — дурной? Вор, душегуб. Обряд ведь не спрашивает, кем человек был.

— Не спрашивает. Он смотрит на совместимость: ляжет или не ляжет. — Стук: маг поставил на стол что-то тяжёлое. — Но душегубы, знаете ли, редки. Куда чаще попадаются обыкновенные люди. Получите обыкновенного человека — считайте, повезло.

Обыкновенный человек под одеялом мысленно с ним согласился. Хоть в чём-то мои показатели совпадали с заявленными.

— А годами он каков? Душа — она... взрослая?

— Как повезёт. Совместимость возраста не разбирает: в теле юноши может оказаться и старец.

— Только этого мне не хватало.

«Тридцать два, — мысленно подсказал я. — Средней изношенности».

— Вы говорили — обряд ищет вокруг Источника, — сказал старик. — Я не понял тогда и не понимаю теперь.

— И не поймёте, я сам понимаю вполовину. Есть Источник. Вокруг него — миры, как искры вокруг костра. Обряд дотягивается до ближних. Больше вам знать и не нужно, вы не за этим платили.

— Он страдал? — спросил старик. — При... переносе.

— Не думаю. Смерть уже случилась, мы лишь подобрали. — Маг сказал это скучно, по-писаному. — Обряд не убивает, он подбирает. В этом его законность.

— К слову о законности. Это ведь не некромантия? Мне важно знать наверняка.

— Нет, что вы. Это совершенно законно. — Маг даже не обиделся. — Некромантия поднимает мёртвое, она под запретом. А здесь мёртвого нет: тело живое и душа живая. Просто прежде они не были знакомы.

Шаги — мягкие, в войлоке — отошли к окну и вернулись.

— Когда он очнётся — что это будет за человек? Испуганный? Буйный?

— Разный. Кто плачет, кто молчит, кто требует вернуть его обратно. Вернуть обратно, к слову, нельзя: тела там больше нет, возвращаться некуда. Скажите ему это раньше, чем он спросит, — сбережёте время.

— Он будет помнить что-нибудь из того, что помнил Дмитрий?

— Ничего. Знания уходят вместе с душой. Тело — дело другое: тело хранит навык. Ходьбу и речь. Грамоту тоже, если он ею владел. Рука помнит перо, ноги помнят лестницы. А вас он не вспомнит. Готовьтесь: когда он заговорит — не ждите, что заговорит Дмитрий.

Старик помолчал.

— Почему об этом обряде молчат? Я узнал о нём почти случайно. Горе есть в каждом втором доме — отчего им не пользуются все?

— Оттого что семьи хотят вернуть своего. А обряд возвращает чужого. — Маг говорил буднично. — Это теперь не ваш внук, а другой человек. Снаружи — он, до последней родинки. Внутри — нет. Люди хотят, чтобы выжил дорогой им человек, а не оболочка. В вашем случае это, возможно, не столь важно. Но в других...

Он не договорил. Скрипнула половица: старик, видно, отошёл от кровати.

— Сына убил демон, — сказал он от окна. — Внук слёг той же ночью и больше не вставал. После гибели сына я перепробовал всё. Лекари сменяли один другого. Мальчик не возвращался.

Демон. Я отложил это слово туда же, куда складывал всё остальное, — в длинный список на потом. Список к этому часу выглядел уже так, что за него не взялся бы ни один разумный исполнитель.

— И не вернулся бы, я сказал вам это в первый же день. То, что лежит теперь в этой кровати, — не ваш внук. Но оно живое: дышит, будет ходить и говорить. Много это или мало — решать вам.

— Я решил, когда посылал за вами.

Стекло тронуло стекло — маг собирал что-то со стола.

— Остаток пришлю завтра, как условились, — сказал старик.

— Не к спеху. До вечера его не тревожьте: душа укладывается, мешать ей не надо. Кормите потом, как больного, понемногу. И последнее. Кем он был там, у себя, — обряд не говорит. Узнаете, когда сам расскажет. Если захочет.

— Захочет, — сказал старик. — Куда он денется.

Старик мне, пожалуй, уже нравился. Деловой подход я уважаю — даже когда предмет сделки я сам.

Дверь открылась и закрылась, шаги стихли в глубине дома. Какое-то время дом жил без меня: далеко простучали каблуки, звякнуло ведро, глухо хлопнула другая дверь, потяжелее первой. Потом всё улеглось. Я сосчитал до тридцати и открыл глаза.

Надо мной висел балдахин — тёмно-зелёный, с кистями по углам. Кисти давно не вытряхивали. Я лежал под ним и наводил порядок в услышанном, как умел, сверху вниз по строкам.

Итак. Я умер — это подтвердили два независимых источника, маг и человек в шляпе. Тело, в котором я лежу, зовут Дмитрием. Сам Дмитрий сюда не вернётся. Его дед заплатил, чтобы в теле кто-нибудь жил, и этот кто-нибудь — я. Вернуть обратно нельзя, это озвучили отдельно — спасибо за ясность условий. Приёмка состоялась, остаток оплаты завтра.

До этого места я держался.

Потом подумал про маму.

Она звонила в то утро — я ещё порадовался, что взял трубку. Теперь она наберёт мой номер и услышит длинные гудки. Решит, что я на работе. Вечером наберёт снова. Кто ей скажет — с работы позвонят, когда я не выйду во второй раз? Паша? Паша даже отчества её не знает. Она приедет из Саратова на автобусе, с сумкой, в которой варенье, — она всегда возит варенье, кому бы ни ехала. Дальше я себе думать запретил.

Запрет не подействовал. Дверь моя заперта, ключ так и лежит в кармане куртки — лежал в кармане. Герань на подоконнике теперь отрастёт спокойно: поливать некому, но такую не убьёшь.

Одеяло я, оказывается, уже держал в кулаках. Балдахин поплыл, комнату повело вбок — и меня выдернуло, рывком, вверх и назад.

***

Колени ударились о камень.

Меня держали за плечи — иначе я бы, пожалуй, лёг.

— Мне показалось, вы хотите вернуться, — сказал Теодор.

— Есть такое. — Я сел на пятки. Камень был холодный и очень настоящий. — Надо переварить.

Он разжал руки и отступил. Свет в пещере стоял всё тот же — серый, ничей, без лампы и огня. На плоском камне поодаль лежало тело. Моё теперешнее, если смотреть по документам. Я был голый; в прошлый раз это заботило меня сильнее. Плащ на Теодоре был всё тот же и даже не помялся — похоже, здесь вообще ничего не мнётся.

— А сюда я как попал? — спросил я. — Я ничего не делал.

— Не сами. Вас вытащил я: сознание заметалось, тесно ему стало. Пришлось вмешаться.

— Спасибо. Наверное.

Плечи я, впрочем, запомнил: хватка у бестелесного была вполне вещественная.

— Впредь рассчитывайте на себя, выход есть и без меня. Захотите уйти из тела — представьте себя стоящим рядом с ним и сделайте шаг назад. Один шаг. Окажетесь здесь.

— Шаг назад. — Я попробовал это на вкус. — А обратно — ладони на голову и вливаться.

— Именно. Вход через касание, выход через шаг. Других дверей у вас нет.

— А если я выйду, когда тело стоит? Идёт, сидит за столом, на людях?

— Упадёт там, где стояло. Без вас в нём никого нет. — Теодор сдвинул шляпу чуть назад. — Поэтому выходите лёжа и без свидетелей, если не хотите объяснять лекарям второй обморок за год.

— Учту.

Я поднялся и подошёл к камню. Дмитрий — теперь уж, выходит, я — лежал вытянувшись, руки вдоль тела. Лицо молодое, осунувшееся, кожа тонкая, под глазами тени. В прошлый раз мне было не до разглядываний. Теперь я стоял и не мог решить, что страннее: что это лицо не моё — или что оно теперь моё.

— Кстати, — сказал я, не оборачиваясь. — Раз уж соседствуем. Игорь. Игорь Савельев.

— Теодор, — сказал он и коротко наклонил голову.

— Просто Теодор?

— Для наших обстоятельств достаточно.

Вопрос, на который не ответили, я по старой привычке отложил в стопку к остальным. Стопка росла.

— Вы ведь слышали дом всё это время? Пока тело лежало.

— Я слышу всё, что звучит рядом с телом. Выбирать не приходится: у меня было вдоволь чужих шагов и разговоров о припарках.

— Тогда рассказывайте. Что за дом, что за люди?

— Постепенно. Ночь длинная, а вам сперва следует узнать другое. — Он сделал паузу, которую явно готовил. — Это тело проклято.

Пауза вышла театральная. Я решил не подыгрывать.

— Проклято — это как? Чёрная кошка, тринадцатое число?

— Это буквально. Тело не держит магию. Нисколько. Об этом при теле говорили не стесняясь — лекари, дед, прислуга; я наслушался достаточно. А я маг, пусть и бывший: в том, что слышу, я не путаюсь.

— Здесь — это где, кстати?

— Не в вашем мире. И, полагаю, не в моём.

Стопка неотвеченного пополнилась ещё на пункт.

— Насколько это плохо — жить без магии? Я, к слову, тридцать два года прожил. Не жаловался.

— Судя по голосам, которыми здесь произносят слово «проклятые», — плохо.

— Утешительно.

— Утешение есть, — сказал Теодор. — Артефакты.

— Это как волшебная палочка?

— Грубо, но пусть. Предмет, который несёт силу в себе самом. Ему не нужна магия владельца — у него своя. Умело собранный, такой предмет уравнивает небогатого дарованием человека с одарённым.

— И где их берут?

— Их не берут. Их собирают — из материалов, по правилам, которые надо знать. Это ремесло, ему учатся годами. — Он помедлил. — Мне случалось в нём понимать. Достаточно, чтобы учить.

— Дорогое ремесло? Материалы, инструмент.

— По-разному. Бывает, цена вопроса — медяк и час работы. Бывает — состояние.

— Знакомая вилка. У нас это называлось «от и до, уточним по запросу». — Я помолчал. — Вы предлагаете меня учить.

— Предлагаю.

— Бесплатно?

— За интерес. Мне нужно, чтобы это тело жило. Желательно — долго и в силе. Причины мои.

— Причины какого рода?

Он не ответил. Вообще никак: вопрос ушёл в него, и всё. Я мысленно подколол этот лист к остальным.

— Мы теперь навсегда соседи?

— Не навсегда.

— А до каких пор?

Тот же результат. Стопка у меня подбиралась уже приличная — с иным поставщиком за такую разговорчивость давно перестали бы работать. Правда, иного поставщика у меня не было.

— Хорошо. Когда начнём — с артефактами?

— Не сегодня. Сперва научитесь там жить: ходить и отвечать, не выдавая себя. Человек, который вчера очнулся, имеет право ничего не знать — пользуйтесь этим, пока дают. Учение потом, по ночам. Днём я вам не помощник: слышать — слышу, подсказать — не могу.

— То есть днём я сам по себе.

— Днём вы сами по себе, — подтвердил Теодор. — Привыкайте.

Расклад выходил знакомый: днём переговоры на выезде, вечером разбор с руководителем проекта. Руководителя я не выбирал — но, если честно, в «Спектр-Приборе» его тоже никто не выбирал.

— Тогда хотя бы про дом. Мне туда возвращаться через час.

— Дом большой и тихий: шагов в нём меньше, чем комнат. Старика боятся и слушаются — по голосам это слышно лучше, чем по словам. Мальчика зовут Дмитрием, это вы уже знаете. Остальное соберёте сами.

— Щедро.

— Я рассказываю то, в чём уверен. Про остальное я слышал слишком мало, чтобы пересказывать.

— А сами вы тут чем заняты? Сутками, один.

— Слушаю, — сказал Теодор. — И думаю. Мне есть о чём.

Я не стал уточнять, о чём. Стопка стопкой, а ночевать нам в одной голове.

Я сел на камень возле тела. Надо было переварить — я и переваривал.

Про маму я решил думать порциями, по чуть-чуть, как разгружают тяжёлый вагон: целиком её было не поднять. Про квартиру и работу не думать вовсе — там всё обойдётся без меня, в этом и беда, и утешение. Осталось разобраться с тем, что не разгружалось.

Для проверки я вспомнил худшее: вечер, плёнку, кирпич. Память открыла его сразу и целиком — жёлтый фонарь, морось вокруг лампы, пакет в руке. Я отлистнул дальше, наугад. Восемь листов схемы, которую я месяц назад таскал Аркадьичу на подпись, — все восемь стояли перед глазами, до карандашной пометки на третьем листе. Телефон мамы. Телефон Людки, стёртый год назад. «С тобой ничего не происходит, Савельев» — слово в слово, с её ударением на «ничего». Память у меня всегда была цепкая. Такой она не была никогда: я не вспоминал — я перечитывал.

Для закупщика память — рабочий инструмент, и свой я держал в порядке. Но одно дело инструмент, другое — склад, где разом включили свет во всех рядах.

— Что-то не так? — спросил Теодор.

— Наоборот. Всё слишком так. — Я постучал пальцем по виску. — Здесь стало просторнее.

— Возможно. — Развивать он не стал. — Вам пора возвращаться. Маг обещал деду, что к вечеру вы очнётесь. Я слышал.

— Маг сказал, тело помнит грамоту.

— Помнит. Навык живёт в теле: походка, речь — всё это при вас. А вот жизни мальчика в нём нет. Ни имён, ни лиц. Для вас здесь всё начнётся с чистого листа.

— Ходить смогу, а куда идти — не буду знать. Что ж, не впервой.

Я встал и положил ладони телу на виски — со второго раза выходило почти по-хозяйски.

— Одного не пойму, — сказал я. — Почему я вам верю.

— Потому что выбор у вас небогатый, — сказал Теодор.

Возразить было нечего. Я влился.

***

Темнота, короткая тяжесть во всём теле — и балдахин с кистями снова висел надо мной.

За окном стояли сумерки, в комнате горела одна свеча: кто-то заходил, пока меня не было. При свече комната открывалась кусками — тёмный шкаф в человеческий рост, кресло у камина, у стены что-то поблёскивало рамой. Всё это принадлежало мальчику, которого больше нет, и мне ещё предстояло выучить, где здесь что лежит.

В доме жили звуки — далеко внизу стукнула дверь, простучали и стихли шаги.

Я попробовал пальцы: слушались. Согнул под одеялом колено — оно тоже послушалось, только мышцы отозвались лежалой, слабой болью. Горло пересохло до наждака. На столике у изголовья стояли кувшин и кружка; рука дотянулась сама и не расплескала. Спасибо телу — я бы на её месте расплескал.

Вода была тёплая, с травяным привкусом. Я пил маленькими глотками и слушал дом.

Пока пил — перечитал в памяти разговор мага со стариком, от первого слова до последнего, без пропусков. Теперь я так мог. В этом доме мне ещё долго слушать больше, чем говорить, — пусть хоть память отрабатывает за двоих. Дом внизу собирался к вечеру: стукнула ещё одна дверь, ближе прежней; кто-то прошёл мимо моей — шаги у порога замедлились и двинулись дальше. Скоро придут проверять.

— Дмитрий, — сказал я потом вполголоса, примеряя.

Голос вышел чужой — молодой, с хрипотцой от долгого молчания. Но слово он выговорил сам: губы и язык знали свою работу, я в ней не участвовал.

Внизу пробили часы, семь раз. Где-то там сидел старик, заплативший за то, чтобы я дышал, и ждал вечера. Вечер, судя по окну, уже наступил.

Я устроился повыше на подушке, сложил руки поверх одеяла и стал репетировать:

— Здравствуйте. Кажется, я ничего не помню.