Беглец поневоле

— Скверно, — сказал Александр без всякой весёлости и вдруг стал похож на человека, который думает о субботе чаще, чем показывает. Он прошёлся до окна и обратно, задев по дороге коробку. — А сколько времени вам надобно, чтобы придумать что-нибудь такое, что годится и против того, кто уже видел?

— Не знаю, ваше высочество. Может, месяц. Может, никогда: я не знаю даже, из чего такое делают, и спросить мне не у кого.

— Вот и я о том. У меня, знаете ли, тоже нет ничего такого. У меня есть караул, шесть человек, и все с саблями. Против того, что я видел, сабля — это, я подозреваю, украшение.

— Подозреваете верно.

— Вот именно. — Он бросил ленту в коробку. — И потому я велю усилить караулы, хотя их уже усилили. И велю, чтобы к вашим словам отнеслись со вниманием. Довольны?

— Не вполне.

— Честный ответ. — Из коробки он достал бронзовую чернильницу в виде оленя, посмотрел на неё с минуту и поставил на конторку. — Воротынский, я вам верю в одном и не верю в другом, и хочу, чтобы вы понимали разницу. Верю, что вы видели то, что видели, и что вы человек трезвый, я вас в круге видел. Не верю тому, что кому-то на свете есть дело до меня как до руки, которая что-то там поднимет. Времени понять, кто я такой, у меня было довольно. По способностям я был бы у отца третьим сыном, а по очереди я первый. Одно другого не отменяет, и очередь — не заслуга.

Сказано это было легко, безо всякой горечи, и оттого прозвучало хуже, чем если бы он жаловался.

— Ваше высочество...

— И вот ещё что. — Он подвинул оленя к остальным и наконец встал. — Я прекрасно вижу, что за милостью вы не приезжали, а по нынешним дням такое надо отмечать в календаре. Поэтому запомните: понадобится что-нибудь — обращайтесь. Прямо ко мне. Не через канцелярию, у нас это ходит месяцами. Скажите, что от меня, и вас пустят.

И вот здесь он не играл. За полгода в этом мире я научился отличать любезность от намерения, и это было намерение — тёплое, искреннее и совершенно бесполезное, потому что нужно мне было ровно одно, а именно чтобы он мне поверил.

— Благодарю, ваше высочество.

— Не за что. Пока не за что, — поправился он и улыбнулся. — Идите, вас там ждут. Их там много, и ждут они с самого утра.

***

Их там было человек сорок, и ждали они действительно меня.

Залу я прошёл за четверть часа и за эти четверть часа выслушал столько добрых слов, сколько не слышал за всю прежнюю жизнь, включая юбилей нашего директора. Мне жали руку. Меня хлопали по плечу, отчего рёбра слева отзывались честно и подробно. Дама в лиловом сказала, что читала о происшествии и всю ночь потом не спала. Смотрела она при этом весело и свежо. Спала она превосходно, а фразу, полагаю, готовила с утра.

— Расскажите же, как это было!

Просили хором, и на третьей просьбе мне стало очевидно, чего от меня ждут. Ждали случая — смешного и страшного разом, из тех, что пересказывают вечером за столом. Молодой Воротынский оступился, упал под ноги их высочеству, всё едва не кончилось бедой и как славно обошлось.

Я рассказал. Коротко, по протоколу, слово в слово, как записано у распорядителя. На слове «оступился» кто-то в задних рядах хмыкнул, а кто-то отозвался: «Вот именно, оступился!» — с той интонацией, с какой говорят «мы всё понимаем».

Дальше пошло обычное. Меня спросили, правда ли я собираюсь заниматься вещами, как ремесленник. Спросили, не боязно ли роду с такой славой. Господин в мундире поинтересовался, много ли платят за такое умение, и смотрел при этом на мои сапоги, а не в лицо. Двое помоложе стояли поодаль и говорили достаточно громко, чтобы я разобрал. Одному было любопытно, засчитают ли мне круг, если разбирательство затянется. Другой отвечал, что разбирать тут нечего: его высочество теперь будет помнить одно имя из всех.

За все четверть часа никто ни разу не сказал «демон».

Слово это, надо полагать, вымыли из залы вместе с полами. Заменителей я насчитал шесть. Работа была ловкая, и я её поневоле уважал. Без сговора, за неделю, сорок человек выбрали одни и те же слова и держались их твёрже присяги.

Один раз я подумал, что скажут. Старик у окна, в мундире старого покроя, с орденом за какую-то давнюю войну, поймал меня за рукав и наклонился близко.

— Молодой человек. Я в шестьдесят третьем, на южной границе, видел, как из ничего вышло...

Он замолчал, подбирая слово, и я стоял и ждал, как ждут, когда наконец подпишут.

— Батюшка ваш был мне знаком, — сказал старик совсем другим голосом. — Хороший был человек. Примите соболезнования.

Рядом уже стояла дама, дочь или племянница, и говорила ему, что здесь сквозняк, что пора и что доктор велел. Его увели, и он ушёл послушно, а на меня оглянулся один раз, от самых дверей.

Я кланялся, где положено, и считал, потому что счёт меня успокаивает. Сорок человек, и ни от одного я не услышал, что было на плацу на самом деле. Трижды помянули «происшествие», дважды «замешательство», один раз «неприятность», и один господин выразился совсем уж изящно — «то досадное обстоятельство». У половины из них дар и деньги, у трети чины, и работа на нынешнее утро вышла у всех общая. Говорить о субботе так, чтобы субботы не было.

Товар списали, недостачу закрыли актом. Кладовщик кланяется, все довольны.

Меня довели до лестницы. Дама в лиловом сказала на прощание, что героев нынче мало, и потрогала мой рукав. Рукав, правда, был чужой выделки и по нынешним ценам не из дешёвых, но трогала она, надо думать, не сукно.

***

Канцелярия коллегии магов помещалась в третьем этаже, в конце коридора, где пахло сургучом и мокрой шерстью от сохнущих шинелей. Секретарь оказался человеком лет пятидесяти, с чернильным пятном на среднем пальце и с той повадкой, которую я узнал бы в любом мире и в любом веке: он никуда не спешил, потому что спешить полагалось мне.

— Прошение об аудиенции, — сказал я.

— К его превосходительству?

— К нему.

— Форма третья. — Секретарь придвинул лист, обмакнул перо и посмотрел поверх очков. — По какому делу?

Написать можно было по-разному. «По учебному» — и бумага пойдёт общим порядком недели три, потому что декабрь, все на месте и никого нет. «По делу об истинных артефактах» — и её прочтёт кто-нибудь, кому этого читать не следует. Правду — «о демоне, который триста лет ходит за моим родом, и о мече, которым его однажды выгнали» — в казённой бумаге не пишут даже в моём положении.

— Пишите: по родовому, — сказал я. — Дело, о котором его превосходительство говорил со мной осенью.

Перо остановилось.

— Так и писать?

— Так и пишите. Он поймёт.

— Я, изволите видеть, обязан вписать предмет, — сказал секретарь ровно. — Не «поймёт», а предмет. Если предмета нет, бумага ляжет в общую стопку, а общая стопка у нас теперь до Рождества.

— Предмет — родовое дело, начатое его превосходительством осенью. — Я посмотрел на него сверху, как смотрел когда-то на кладовщика, объяснявшего мне, почему нужного нет и не будет. — Впишите дословно. Спросят, кто так написал, — ответите, что писали с моих слов, и покажете лист.

Секретарь пожевал губами и вписал. Он посыпал строку песком, стряхнул песок обратно в коробочку, аккуратно, до последней крупинки, и я смотрел на его руки и думал о том, что за одно нынешнее утро меня трижды назвали спасителем, дважды героем и один раз гордостью Академии, а человек, которого я вытащил, поблагодарил меня искренне, тепло и от души — и не поверил ни одному моему слову.

— Долго ждать? — спросил я.

— Как рассудят. — Секретарь надел на прошение обложку и положил его не в стопку, а сверху, отдельно, и это было единственное, чем он показал, что фамилию мою за неделю слышал не раз. — Ответ придёт с вестовым. Ждите.

Глава 3. Пустой дворец

— Не тот. Тот, с медными углами. Я сказал — с медными.

Сундук с медными углами стоял тут же, у стены, третьим в ряду, и лакей, которому это было сказано, обошёл его дважды, прежде чем взяться. За ним по коридору тянулся ещё ряд: корзина с крышкой, ковровый баул, из которого торчал сапог, и шляпная коробка, поставленная на попа. Распорядитель в тёмном сюртуке, с ключами на цепочке, проводил всё это до поворота и только потом повернулся ко мне.

— Воротынский, — сказалон. Не спросил, а сказал: фамилию мою во дворце за неделю выучили лучше, чем я сам. — Вы к его высочеству.

— От его высочества. — Я произнёс это, как было велено, и добавил остальное. — Он сказал, что меня пустят.

— Пустят. Распоряжение есть. — Он снял с цепочки ключ, посмотрел на него и надел обратно. — Только его высочества нет.

Бумага у меня лежала во внутреннем кармане: форма третья, а под ней три строки ответа, короче самого прошения. День, час, «его превосходительство примет». Вестовой принёс её накануне, в шестом часу, и ночь я потратил на то, чтобы разложить три вопроса в порядке, в каком их труднее всего отвести, а утро — на дорогу сюда. Потому что к магам я решил везти принца. Не как заступника; его превосходительство в заступниках не нуждался и мне не грозил. Как свидетеля. Пусть человек, которому я не смог ничего доказать в субботу, услышит то же самое от людей, которые знают точно и которым он поверит.

— Уехал?

— Отбыли на рассвете. На воды. С её высочеством супругой и ближними. — Распорядитель кивнул в сторону поворота, куда унесли сундуки. — Лекари советовали ещё с осени, а после субботы нашли, что откладывать далее не следует. Возвращение к Рождеству. Перед Рождеством двор всегда в сборе.

Я стоял и держал в кармане бумагу с днём и часом, а перед глазами у меня стояла другая, из прежней жизни, с двумя словами, которые в конторе означали конец всякого движения: «в отпуске». Начальник в отпуске. Печать заперта в столе, заместитель подписывает только то, за что не отвечает, поставщики ждут, и вся контора живёт до его возвращения на честном слове. Я видел это раз двадцать. Ни разу — с этой стороны стола.

«Понадобится что-нибудь — обращайтесь». Сказано было в субботу, искренне, и стоило ровно сутки. Я приехал звать с собой наследника престола, как зовут с собой на приёмку младшего инженера, чтобы поглядел и запомнил, — и наследник, не спросясь, уехал. Первый раз за две жизни у меня из-под носа увели подчинённого, которого я назначил себе сам.

— Его высочество вчера, перед лекарями, изволили повторить: студента Воротынского пускать. — Распорядитель сказал это без выражения, как читают ведомость. — Повторили дважды, при мне. Коли вам надобно знать, он о вас помнил.

Это было в его духе. Он помнил, он распорядился, он повторил дважды, и всё это стоило теперь столько же, сколько его сочувствие в субботу, — много и ничего.

— Что-нибудь передать его высочеству? Почта на воды идёт трижды в неделю.

— Нет.

— Что-нибудь надобно? Распоряжение никто не отменял.

Я хотел ответить «нет» и во второй раз и не ответил, потому что по коридору, с той стороны, куда унесли сундуки, шла принцесса.

Шла она одна, без лакея, в тёмном платье без отделки, и на ходу читала письмо. Дочитала, сложила вчетверо, подняла голову и увидела меня. Распорядитель поклонился и отступил к стене, так, чтобы стоять и не присутствовать; этому умению здесь, надо полагать, учили с детства.

— Опоздали, Воротынский, — сказала Анна.

— На сутки, ваше высочество.

— На восемь часов. Он уехал в седьмом. — Она посмотрела на письмо в руке и убрала его в рукав. — Третьего дня он никуда не собирался. Вчера с утра у него сидели советники, потом лекари, к вечеру уложили сундуки. На водах, изволите видеть, спокойнее.

Слово «спокойнее» она положила отдельно, ровно, и трогать его не стала. Спрашивать, зачем я пришёл, она тоже не стала, и я отметил это, как отмечают позицию, которой нет в ведомости, но которая явно должна была быть.

— Вы остаётесь, ваше высочество?

— Я остаюсь. Кому-то надо. — Она сказала это без всякой жалобы, как говорят о дежурстве. — Он вам что-то обещал.

Это не был вопрос, и я не стал отвечать.

— Он всем что-нибудь обещает, — сказала Анна. — И всё, что обещает, думает всерьёз, в этом его беда. Исполнять обыкновенно приходится другим.

Она помолчала, и я решил было, что разговор кончен, но она добавила, уже глядя мимо меня, в пустой коридор:

— Двор разъехался. Кто не на водах, тот в имении, кто не в имении, тот на охоте. К Рождеству съедутся все и будут рассказывать друг другу, как молодой Воротынский оступился. Вы это уже слышали.

— Слышал, ваше высочество. В субботу, сорок раз.

— Сорок один, — сказала она.

Она наклонила голову — ровно настолько, насколько принцесса кланяется студенту, — и пошла дальше, к лестнице, и в тишине пустого крыла я слышал её шаги дольше, чем видел её саму. Распорядитель отделился от стены.

— Так что-нибудь надобно? — повторил он.

— Пока ничего, — сказал я. — Но я, возможно, зайду.

— Заходите. — Он снова тронул ключ на цепочке. — Распоряжение есть.

***

Академия к каникулам пустела с дверей.

У главного крыльца стояли подводы, две с верхом и одна без, и студенческие сундуки грузили по старшинству: сперва с гербами, потом с медными накладками, потом простые, перевязанные верёвкой. У сундуков стояли хозяева и следили, чтобы их не поставили ниже, чем следует. Мой сундук стоял у меня в комнате и никуда не собирался. До Рождества оставалось три недели без малого, и к Рождеству я обещал деду быть в имении, но между Академией и имением у меня лежала аудиенция и лежал вопрос, на который никто в этом городе не хотел отвечать.

На крыльце, в шубке, с перчатками в руке, стояла Ирина и ждала экипажа. Экипаж, судя по всему, запаздывал, а ждать она не умела и не собиралась учиться.

— Воротынский.

Я поклонился.

— Отец пишет мне, чтобы я держалась от вас подальше. — Она сказала это, глядя не на меня, а на подводы. — Про род и про то, что за ним ходит. Он у меня осторожный человек и читает газеты, а газеты, как известно, ни о чём таком не пишут, оттого он и осторожен.

— Что вы ответили?

— Что мы с вами на одном курсе, и держаться подальше в одной аудитории затруднительно. — Она натянула перчатку и посмотрела на неё. — Он не нашёлся. Он редко находится, когда ему отвечают. До Крещения, Воротынский. Не сделайте за это время ничего такого, о чём мне придётся узнавать из чужих писем.

Экипаж подали, и она сошла к нему, не оглянувшись. Лакей поднял её сундук, и подводы у крыльца двинулись следом, потому что старшие сундуки были уже погружены, а младшие могли и подождать.

На кафедре было холодно. Кафедра артефакторики не топилась с ноября: попечительский совет в этом году срезал дрова, и Тележников распорядился топить одну комнату из четырёх — ту, где стоял его стол и где в шкафу под замком лежали компоненты. Остальные три стояли выстуженные, и в них я работал в шинели.

Тележников уезжал. Он складывал в портфель бумаги, не глядя, какие, и портфель не закрывался.

— До Крещения, — сказал он, увидев меня. — Кафедра закрыта, дров не будет, компоненты — по записи, в тетрадь. Выдаёт Софья. Не выдаёт тоже она.

— А вы, Бронислав Аркадьевич?

— В деревню, к сестре. Там топят. — Он надавил на портфель коленом, и замок щёлкнул. — Кость держит дольше серебра, Воротынский. Я вам это говорил осенью. Повторяю, потому что зимой все забывают.

Софья у дальней стены вытирала банки. Банок было десятка два, и я знал, что вчера она вытирала их же. Она не подняла головы, но тряпка на секунду остановилась.

— Вам что-нибудь нужно? — спросила она, когда за профессором закрылась дверь и портфель, надо полагать, закрылся тоже.

— Пока не знаю.

— Когда узнаете — в тетрадь. Одна строка, а не полстраницы. Он прочтёт полстраницы и не выдаст ничего.

— Жила у вас есть? Чище пятой таблицы?

— Нет. — Тряпка пошла дальше по банке. — И до весны не будет, я говорила ещё в ноябре. Есть та, что есть, по записи. Есть другая, не по записи и не здесь.

— Почём?

— Смотря сколько. — Она поставила банку в ряд и взяла следующую. — Вы же пока не знаете, сколько вам нужно.

Я не знал. Она это видела с той минуты, как я вошёл, и на всякий случай назвала цену раньше, чем я успел её спросить, и цена была без единой цифры — жила есть, и она не здесь.

Я сел за свой стол у окна, где стекло изнутри взялось узором, снял с гвоздя клеёнчатую тетрадь и открыл её на записях о светильниках. Их было пять, и пятая, октябрьская, была сделана в то самое утро, за двенадцать часов до того, как я в темноте закрывал чужие краны, а дощечка в кармане била меня по рёбрам на каждой лестнице лекарского корпуса.

***

«Светильник, сборка пятая, взамен сгоревшей при ворах». Дальше моей рукой — жила из брака волочения, обрезок в палец, горит четыре минуты, свет зелёный и холодный, а на две комнаты и прихожую нужно втрое.

Это было в октябре, во втором этаже лекарского корпуса, где принц тогда лежал под присмотром и где кроме газа не горело ничего. Газ в тот вечер сел, потом погас, и при открытых кранах его высочество собрался зажечь свечу. Я тогда сказал ему «не зажигайте» — второй раз за вечер, когда наследнику говорили «нет», — и зажёг свою дощечку, и при её свете закрыл шесть кранов, а лакей — седьмой. Домой я шёл и считал жилу: три дощечки, каждая на один раз, и держать их у них под рожками, чтобы лакей нашёл в темноте. Свет, который можно зажечь при открытом газе.

Никто меня об этом не просил. Александр в тот вечер сказал: «Понадобилось, чтобы безмагический закрыл мне газ», — и это была вся просьба, какая была. Три дощечки я не собрал. Сперва не было жилы, потом был круг, и я делал вещь на один заряд, потому что заряд был важнее света. Потом была суббота, потом шесть дней лежания, и запись стояла в тетради, как стоят в ведомости позиции, по которым поставщик молчит, а спросить некому.

Теперь принц жил во дворце, через полгорода отсюда, и что у него там горело — я не знал. В субботу я считал в его комнатах то, чему меня выучил октябрь, — двери, окна и расстояние до соседней залы, откуда войдут, если войдут, — а на потолок не смотрел, и это была первая недостача, которую я себе записал.

Вторая была серьёзнее. Дощечка на четыре минуты — это лучина, только зелёная. Она хороша, когда газ сел и надо закрыть краны. Вещь, которая горит целый вечер и которую можно зажечь одним касанием, — это другое устройство, и в «Началах» о нём не было ни строки; в записях Константина, которые я перечитал за осень дважды, попадались три места, где он подбирался к чему-то похожему и трижды бросал. Одно место я помнил: «свет ровный, ежели кость не рвать, а вести». Что значит «вести», Константин не объяснил. Он, надо думать, знал сам.

Оставался вопрос, кто это устройство зажжёт. Слуга не зажжёт: у слуги нет искры, у слуги есть спички, а спички при газе я в тех комнатах уже видел. Зажечь может только тот, у кого искра есть, и во дворце такой был один — человек, зажигающий свечу с третьего раза. Свечу зажигают силой, а силы у него на грош. Искра — другое. Искра не горит, она включает, это мне объяснили в первую же неделю здесь, и с тех пор я на этом объяснении стоял, как стоят на единственной сухой доске. Одного касания его высочества хватило бы. Оставалось сделать так, чтобы касаться было чего.

Я взял чистый лист и стал считать, чем располагаю.

Усадебный камень — тот, что в трещинах, привёз с собой, лежит в сундуке. Клык из усадебного сундука — один, горел уже семь раз и не темнеет, и на восьмой рассчитывать можно. Жила — обрезки из отбраковки, четыре, все «брак волочения», ни один длиннее пальца, и на «вести» их не хватит: длинную цепочку по короткой жиле не соберёшь, это я знал ещё до того, как выучил здесь первое слово. Унимающего нет до весны, Софья сказала это ещё в ноябре, и в таких вещах она не ошибается. Значит, Унимающего в устройстве быть не должно, и это упрощает: чего нет, того и не закладывают.

Денег в ящике стола лежало на три недели, если считать по-студенчески, и на неделю, если закладывать жилу. Жила чище пятой таблицы по кафедральной записи не водилась, а где водилась — там и цены были не кафедральные, и Софья это уже сказала мне сегодня, не назвав ни одной цифры.

Я сидел над листом, где в правом столбце было пять позиций, а в левом ни одной, и понимал, что делаю то, чего в прежней жизни не делал ни разу: составляю смету на работу, которую никто не заказывал, для заказчика, который уехал, и на его деньги рассчитывать не приходится. Заказчик, впрочем, и не знал, что он заказчик. Он знал, что безмагический закрыл ему газ, и был этому рад.

Зачем мне это, я объяснить не мог. Ни себе, ни Софье, которая непременно спросит, когда прочтёт в тетради первую строку. Я мог сказать, что в субботу человека едва не убили в трёх шагах от меня и что человек этот ходит по своим комнатам при газе, который однажды уже сел. Мог сказать, что через три недели он вернётся, и мне понадобится с чем-нибудь к нему прийти, потому что со словами я к нему уже приходил. Всё это было правдой, и всё это было не то. Я просто сидел над пустым левым столбцом и не мог от него отойти, как не мог в прежней жизни уйти со склада, если на полке лежало что-то не на своём месте.

В правом столбце я дописал шестую позицию: «сколько рожков и где — смотреть на месте». Без неё остальные пять не считались.

***

В день аудиенции я вышел на час раньше и пошёл не к магам.

Через две приёмные меня провели без доклада, и в обеих не было никого, кроме истопника с корзиной. Распорядитель оказался на том же месте, у поворота, и с той же цепочкой. Сундуков в коридоре больше не было, и без них коридор сделался длиннее.

— Воротынский, — сказал он.

— От его высочества. Мне нужно взглянуть на его комнаты. Ненадолго.

Он посмотрел на меня, потом на ключ, и я приготовился объяснять, зачем студенту Академии смотреть на комнаты уехавшего наследника, и заранее знал, что объяснение выйдет хуже, чем молчание. Объяснять не пришлось.

— Распоряжение есть, — сказал распорядитель, и я в третий раз услышал эту формулу и в третий раз не понял, доволен он ею или тяготится. — Лакей проводит. Трогать ничего не велено.

Комнаты стояли, как я их оставил в субботу, только холоднее и без хозяина: коробки никуда не делись, три десятка коробок с лентами, и бронзовый олень стоял на конторке, где принц его поставил. Печи топили, но по-казённому, для стен. Жеребёнка, присланного «в знак радости», я мысленно нашёл на конюшне, где ему, в отличие от хозяина, ехать никуда не велели. Лакей встал у двери и смотрел в стену.

Рожков было пять. Два по стенам, с латунными ушками у трубы, один над конторкой, один над диваном и один в спальне, за ширмой, куда я заглянул и откуда вышел, не переступив порога. Ушки стояли поперёк трубы, все пять. Кто-то, уезжая, закрыл газ, как положено, и мне бы этому радоваться, а я стоял и смотрел на ушко над конторкой и думал, что в октябре его никто не закрыл, пока не пришёл я.

— Кто закрывал? — спросил я лакея.

— Велено было. Ещё с вечера, до отъезда.

Кем велено, он не сказал, а я не переспросил.

Я сосчитал шаги от рожка до рожка и от рожков до печей, где стена тёплая и где класть кость нельзя. Записал на лист, там, где было шестое место. Больше трогать было нечего, да и не велено.

— Всё, — сказал я лакею.

Он проводил меня до поворота, где распорядитель уже ждал с готовым «до свидания», и я вышел на площадь, где мороз стоял обыкновенный, декабрьский, и до канцелярии коллегии оставалось двадцать минут ходу и час времени.

Бумага с днём и часом лежала во внутреннем кармане рядом с листом, где правый столбец был заполнен, а левый пуст. Три вопроса лежали в голове в том порядке, в каком их труднее всего отвести. Свидетеля со мной не было, и рассказывать после о том, что мне ответят, будет некому, кроме одного соседа, который и так услышит.

К магам я пошёл один. Тогда мне казалось, что это мелочь.

Г