пепел на серебряных клыках

Глава 5

Дорога под колесами превратилась в размытое пятно. Илья сжимал руль так сильно, что костяшки пальцев побелели, а дыхание стало рваным, прерывистым — жар уже начал действовать, превращая его тело в печь. Я чувствовал это даже сквозь кожаную куртку: от него исходило сухое, едкое тепло, которое не имело ничего общего с жизнью.

— Не сдохни по дороге, — прошипел я ему в ухо, перекрывая рев мотора. — Будет крайне досадно, если ты превратишься в овощ до того, как мы увидим дорогу.

Он ничего не ответил, только сильнее сжал зубы, и по его щеке скатилась капля пота, смешанная с грязью. Впереди, в дрожащем мареве заката, начали проступать первые фигуры. Они стояли неподвижно, как заброшенные манекены в витрине закрытого магазина, но стоило нам приблизиться, как вся масса синхронно дернулась вперед.

— Посмотри на них, — произнес я с ленивым любопытством. — Какая примитивная геометрия движения. Всегда по кратчайшему пути, всегда к источнику шума. Никакого творчества, никакого стиля. Просто голод.

Орда разделилась, когда байк с визгом пронесся между двумя рядами мертвецов. Пальцы гниляков, обломанные и серые, пытались зацепиться за нас, но мы были слишком быстры. Один из них успел лишь полоснуть когтями по заднему крылу; звук металла о кость напомнил мне звук разрываемой бумаги.

— Быстрее! — выдохнул Илья, и в его голосе впервые проступил настоящий страх.

— Остынь, герой, — усмехнулся я, ощущая, как первые лучи заходящего солнца начинают обжигать мне шею. — Мы только что вошли в первый акт. Прибереги свои эмоции для момента, когда поймешь, что выход из этого зала закрыт снаружи.Илья резко рванул руль в сторону, заставляя байк заложить крутой вираж. Один из мертвецов, споткнувшись о выброшенный на дорогу дорожный знак, с грохотом повалился на бетон, перекрывая путь остальным. Его тело смялось, как пустая консервная банка, но остальные даже не замедлились, переступая через останки соседа с механическим равнодушием.

— Ты всегда так любуешься чужой агонией? — с трудом выговорил Илья, стараясь удержать машину на трассе.

— Только когда она выглядит эстетично, — отозвался я, лениво наблюдая за тем, как разваливающаяся толпа пытается окружить нас. — А сейчас это напоминает плохо поставленный балет. Где грация? Где экспрессия? Только бесконечное «дайте мне кусок мяса». Скучно.

Илья выругался, когда очередной гнилой палец процарапал краску по его плечу. Он прибавил газу, и байк, взревев, рванул вперед, оставляя позади хаотичный шум и запах тления. Впереди замаячили развалины заправки — единственный ориентир в этом выжженном мире, который еще не превратился в общую могилу.

— Если мы там застрянем, я лично скормлю тебя этим фанатам стиля, — пробормотал он, всматриваясь в темноту между обломками бетона.

— Пожалуйста. Надеюсь, у них хороший вкус. Хотя, судя по их виду, они предпочитают пережаренное и без специй.

Мы затормозили так резко, что переднее колесо вильнула, едва не отправив нас в кювет. Илья заглушил мотор, и в воцарившейся тишине стало слышно только его тяжелое, хриплое дыхание и далекий скрежет когтей о металл. Он сидел неподвижно, глядя прямо перед собой; его кожа приобрела сероватый оттенок, а в глазах застыла какая-то странная, пустая отрешенность.

— Посмотри на меня! — я дернул его за плечо, заставляя сфокусироваться. — Хватит играть в мученика, мы еще не дошли до финала.

Он медленно повернул голову ко мне. Его губы дрогнули в подобии усмешки — слабой и болезненной, но все еще узнаваемой.

— Ты... невыносим, — выдохнул он.

— Знаю. Именно поэтому ты до сих пор со мной. А теперь двигайся, пока мы не стали частью этого ландшафта.Илья с трудом поднялся с байка, пошатываясь и опираясь на руль. Его взгляд стал рассеянным, а пальцы судорожно сжимали ремень сумки, словно это была единственная связь с реальностью. Он замер, оглядывая руины заправки с таким выражением, будто впервые в жизни видел что-то подобное, и в этом взгляде не было привычного профессионального расчета.

— Шесть лет, — тихо произнес он, и голос его звучал глухо, почти бесцветно. — Только шесть лет. Всё остальное — просто шум.

Я замер, наблюдая за тем, как он пытается собрать себя по кусочкам. В его облике что-то надломилось; исчезла та привычная уверенность человека, который знает каждый поворот этой проклятой дороги. Теперь он напоминал ребенка, брошенного в чужом городе без карты и компаса.

— Что значит «шум»? — спросил я, подходя ближе.

— Я не помню, кто я до этого, — Илья тряхнул головой, пытаясь сбросить наваждение, но тень растерянности осталась на его лице. — Имена, лица, даже то, кем я был... Всё исчезло. Остались только эти последние годы: война, выживание, бесконечная дорога и ты. Это всё, что у меня есть.

Он обхватил голову руками, зажмурившись. Я видел, как напряглись его плечи. Он больше не пытался казаться сильным; сейчас всё его существое было сосредоточено на попытке удержаться на краю пропали памяти.

— Значит, теперь я — твоя единственная точка опоры, — я усмехнулся, хотя внутри стало неспокойно. — Какая честь. Надеюсь, ты оценишь это в будущем, когда мы найдем место с приличным баром и нормальным виски.

Илья открыл глаза и посмотрел на меня с какой-то болезненной надеждой, которая была ему совершенно не к лицу. В этом взгляде не осталось ничего от того циничного бойца, которого я знал. Осталась только обнаженная потребность в ком-то, кто мог бы сказать ему, кто он такой на самом деле.Я молча протянул ему руку, и Илья с неожиданной силой сжал мои пальцы. Его ладонь была влажной и горячей, почти обжигающей. Он стоял так, тяжело дыша и глядя куда-то сквозь меня, словно пытался разглядеть в пространстве невидимые нити, которые могли бы привести его обратно к самому себе.

— Ты ведь знаешь о мне что-то, верно? — прошептал он. — Что-то, чего нет в этих гребаных документах.

Я размышлял, глядя на его побледневшее лицо. Сейчас он был так уязвим, что даже самый слабый из тех, кто бродил по развалинам заправки, мог бы закончить его смутные мучения одним ударом. Но я не собирался утешать его — в этом мире жалость была самым бесполезным из чувств.

— Я знаю, что ты водишь байк как проклятый и умеешь стрелять. Остальное... — я неопределенно пожал плечами и отпустил его руку. — Остальное тебе придется вспомнить самому. Или забудь об этом. В конце концов, кто мы все такие, если вычесть из нас то, что мы делаем каждый день?

Илья медленно кивнул, принимая мои слова. Он сглотнул, и я увидел, как его кадык дернулся. Постепенно к нему возвращалось самообладание, но взгляд оставался пустым, лишенным того огня, который обычно заставлял окружающих держаться от него подальше.

— Идем, — сказал я, разворачиваясь к выходу с заправки. — Солнце скоро сядет, а гулять в темноте по этой местности — себе на шею веревку накинуть.

Он последовал за мной, стараясь идти в ногу, но всё еще поглядывая по сторонам с опаской и недоверием. Его шаги были неровными, нерешительными. Кажется, всё то время, что он считал себя хозяином положения, было лишь иллюзией, которая рассыпалась в прах в один короткий миг.Мы вышли на открытое пространство, где бетон заправки сменялся потрескавшимся асфальтом старого шоссе. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным запахом застоялой воды и чего-то сладковатого, тошнотворного — запах, который невозможно было спутать ни с чем другим. Илья остановился, вглядываясь в густые заросли сорняков, которые за годы забвения поглотили обочины, превратив дорогу в узкий коридор.

— Где мы? — тихо спросил он, всматриваясь в руины развалившихся истлевших машин.

Я не стал отвечать сразу. Вместо этого я поднял руку, указывая на горизонт, где над крышами заброшенных складов поднимался черный столб дыма.

— Там наше временное пристанище. Если повезет, там еще осталась еда и чистая вода. А если нет... что ж, придется снова встать на колеса и искать другое место до того, как стемнеет.

Илья сжал кулаки, его челюсть напряглась. Он пытался сохранить остатки достоинства, но дрожь в его руках выдавала его с головой. Он был на грани — между желанием бежать вперед и стремлением вернуться назад, туда, где всё казалось понятным и безопасным.

— Ты не такой, как те, кого я встречал раньше, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Ты не пытаешься помочь или спасти меня. Тебе всё равно, что со мной станет?

Я усмехнулся и первым шагнул вперед, хрустя битым стеклом под подошвами ботинок.

— Помощь в этом мире — дорогой товар. Я предлагаю тебе сделку: я веду тебя к месту, где можно передохнуть, а ты не сдохнешь в ближайшие полчаса. Справедливый обмен, не находишь?Илья замер, открыв рот, чтобы что-то ответить, но в итоге лишь обреченно выдохнул. Он поспешил за мной, стараясь идти вровень и с каждым шагом всё больше теряя уверенный вид.

— Сделка века, — проворчал он, обходя глубокую выбоину в асфальте. — Ты, должно быть, очень горд собой. Включаешь режим циничного выживателя, когда вокруг ни одного свидетеля, который мог бы оценить твой драматизм.

— Оценивай сам, — бросил я через плечо. — И если тебе так хочется поговорить о морали, можем обсудить это, когда доберемся до убежища. Если ты к тому времени не решишь, что голод и жажда — слишком высокая цена за компанию со мной.

— Ты всегда такой очаровательный с утра? Или это особенный дар для случайных попутчиков?

Я остановился у края леса, где ветви старых дубов переплетались, создавая подобие живого свода. Солнечный свет с трудом пробивался сквозь листву, рисуя на земле причудливые пятна.

— Обычно я молчу. Но сегодня у меня выдался слишком хороший настрой, чтобы не развлекаться за твой счет.

Илья закатил глаза, но всё же пошел за мной в тень деревьев, стараясь не наступать на гнилые ветки. Мы углубились в чащу, оставляя позади открытое шоссе и черную колонну дыма, которая теперь казалась не более чем далеким напоминанием о том, куда мы направляемся.— Посмотри туда, — я указал рукой вперед, где между стволами виднелся старый бетонный бункер, заросший плющом и диким виноградом.

Илья замер, вглядываясь в серый бетон, который почти слился с окружающим пейзажем. Он медленно спустил руку с рукоятки своего пистолета, но расслабляться не спешил. Его взгляд стал жестким, и я почувствовал, как между нами снова возникло то напряжение, которое обычно предшествует драке или серьезному разговору.

— Ты уверен, что здесь безопасно? — тихо спросил он, обходя развалины по широкой дуге. — Здесь даже птиц не слышно.

Я не ответил. Вместо этого я подошел ближе к тяжелой металлической двери, которая была приоткрыта всего на пару сантиметров. Внутри пахло сыростью и старым железом, и этот запах был мне слишком знаком, чтобы вызывать сомнения.

— Внутри нас никто не услышит, — сказал я, толкая дверь плечом. — И нас точно никто не найдет, пока мы сами не решим вернуться на дорогу.

Илья помедлил, затем тяжело вздохнул и переступил порог вслед за мной, оказываясь в прохладном сумраке заброшенного объекта. Мы оказались в небольшом коридоре с облупившейся краской на стенах и редкими лампами под потолком, которые давно погасли.