Осколки Творца. Древняя Сила

Здесь прошёл бой. Жестокий, бессмысленный.

Спецназовцы лежали разорванными — как после мясорубки. Руки оторваны по суставам, черепа расколоты, бронежилеты вскрыты, как консервные банки.

Рядом — тела персонала. В белых халатах, с бейджами, с пистолетами в руках, которые так и не успели выстрелить. Убитые очередями в упор — кто-то стрелял без разбора, не разбирая, где охрана, а где учёные. Хаос, в котором все стали врагами, и смерть не выбирала, кому достанется первой.

Я обходил тела, стараясь не смотреть под ноги, но взгляд цеплялся за детали: обломок очков, палец с обручальным кольцом, записная книжка, выпавшая из кармана, с надписью на обложке: «Маша, не забудь про лекарства». Это были не монстры — это были люди. Со своими привычками, заботами, обещаниями, которые они уже не выполнят. Теперь — просто мусор, часть этого бесконечного, равнодушного хаоса.

За углом я замер.

В пяти метрах стояла тварь, напоминающая гигантскую собаку — ростом с человека, тело покрыто толстым хитиновым панцирем, который тускло блестел в свете аварийных ламп. Глаза мутные, без зрачков, с красным отсветом, как у больных животных, потерявших связь с реальностью. Она жадно рвала плоть убитого солдата, хрустя костями, чавкая, и не замечала меня.

Путь был закрыт.

Голова гудела — воспоминания накатывали обрывками: подъезд, щелчок устройства, удар тока в позвоночник, от которого всё тело свело судорогой, словно по нервам пустили ток высокого напряжения. Укол в шею, холод, тьма. Разин, кружка на столе, боль, от которой мир лопался, как мыльный пузырь.

Всплывали образы: как я поднимал руку, и сталь гнулась, как стена взрывалась от одного взмаха, как я лечил собственную рану, представляя, как плоть срастается, как нити тканей сплетаются заново. Но всё это казалось сном, кошмаром после перегрузки, когда сознание уже не отличает реальность от вымысла.

Настоящим было только одно — страх.

И странное покалывание в ладонях. По нервам бежал ток — слишком слабый, чтобы причинить боль, слишком отчётливый, чтобы игнорировать. Тварь перестала есть. Несколько раз шумно втянула воздух — ноздри, влажные и тёмные, дрогнули, расширяясь. Потом медленно, почти лениво, повернула голову. Глаза нашли меня — и в них не было ярости, не было голода. Только холодный, безжалостный расчёт хищника, который точно знает, что его добыча никуда не денется.

Я не думал.

Просто махнул рукой — как в том кошмаре, когда Разин заставлял «сдвинуть кружку». Не как удар, не как приказ, а как рефлекс, как крик тела, которое не хотело умирать.

Воздух перед ладонью сжался, стал плотным, вязким, как вода под высоким давлением, — и тварь разрубило на две части.

Аккуратно, чисто. Невидимое лезвие, отточенное до остроты света. Разрез прошёл ровно, края плоти на мгновение задержались, а потом опали, запеклись, оставляя сухие, чёрные края, из которых не вытекло ни капли.

Сердце колотилось в рёбра, руки дрожали — но не от страха и не от слабости. От узнавания.

Что я только что сделал?

Этому меня учили. Но я почти ничего не помнил — только обрывки, как кадры старой, стёртой плёнки. В память загрузили программу, но забыли дать пароль. Моё тело помнило то, что разум отказывался принимать.

Я стоял, пытаясь ухватить ощущение — не картинку, не голос, а саму механику. Как сила течёт от груди к ладоням, как воздух сжимается перед ударом, как боль превращается в ярость, а ярость — в оружие, которое не просит разрешения, не ждёт команды. Оно просто есть. И теперь я знал: оно не уйдёт. Оно будет ждать, пока я научусь им владеть. Или пока оно не поглотит меня целиком.

За неделю до штурма

— Эй! Тут есть кто живой?

Голос доносился из-за стены — хриплый, сорванный, сухой. Незнакомый. Значит, привели новый «материал». Я молчал. Говорить не имело смысла — всех, кого сюда приводили, использовали в расход, как ресурс. Разин развивал в них зачатки способностей, а потом высасывал потенциал досуха. Я видел это однажды: человек заходил в его кабинет самостоятельным, а выходил пустым. Не мёртвым — выжженным Глаза мутные, движения вялые. Из него вынули что-то важное, оставили только оболочку, которая ещё дышала, но уже не жила.

А Разин… Разин становился ярче. Его кожа светилась изнутри, голос приобретал плотность, тяжесть. Он впитывал не только энергию — он впитывал волю жертвы, её страх, её надежду, всё, что делало её человеком.

Сначала я думал, что мне кажется. Потом начал чувствовать. Когда мимо камеры проходил охранник, я ощущал тусклое мерцание — одинокий огонёк в темноте, едва тлеющий. У техников — ярче, особенно у тех, кто работал с установками напрямую, их энергия пульсировала ровнее, теплее. А у Разина — ослепительно. Он не просто шёл — он горел. Даже сквозь бетонную стену я чувствовал его давление, как жар от раскалённой печи, от которой невозможно отойти, но и приближаться страшно.

Иногда, когда он проходил мимо, у меня начинали дрожать зубы. Не от страха — от резонанса. Моё тело узнавало в нём не учителя. Хищника.

Однажды ночью, когда сирена стихла и в коридорах воцарилась та особенная, тягучая тишина, я попробовал посмотреть. Не глазами — внутрь.

Сжал кулаки, зажмурился, представил, что бетон — это ткань, которую можно раздвинуть, если знать, как. И увидел.

Силуэты — тёплые, пульсирующие, как живые сердца. Один в камере напротив, другой на лестнице, третий где-то выше. А дальше, в кабинете на верхнем этаже — Он. Энергия Разина не просто светилась — она давила, как гул трансформатора под нагрузкой, от которого закладывает уши и начинает болеть голова. Кровь застучала в висках. Мозг пытался сжаться, уйти от этого давления, спрятаться. Я открыл глаза, задыхаясь, и больше не пытался.

— Парень! — голос соседа царапал нервы. — Ты ведь живой! Скажи хоть что-нибудь!

Я не ответил.

Прошла неделя с момента похищения. Неделя «обучения».

Методы Разина были просты и жестоки. Вчера он... вчера он разрезал мне руку почти до кости и велел заживить. «Или истечёшь кровью», — сказал он спокойно, словно обсуждал погоду, а не мою жизнь. Я сидел, сжав зубы, пока плоть срасталась — медленно, больно, с каждым сантиметром возвращая мне чувство, что я ещё могу контролировать своё тело. Шрамы почти исчезли. Но внутри остался страх. Не перед болью — перед тем, что однажды я не смогу. Что Сила откажет, и я просто истеку кровью на этом холодном полу, и никто даже не заметит.

Меня учили обороне. Блок, отбивший шарик, назывался «волновой удар». Он мог остановить пулю или взрывную волну — если повезёт, если успеешь среагировать. Или отбросить человека, а если тот упрётся в стену, то впечатает в неё так, что кости треснут. На средней дистанции — «рубящее лезвие». Разин разрубил им стальную трубу, как стебель камыша, даже не напрягшись. На дальней — «прокол». В стальной плите оставалась идеально ровная дырка — как от лазерного прожига. — Это не магия, — говорил Разин, глядя, как я дрожу от усталости, как руки трясутся после каждой тренировки. — Это физика. Сила — это давление. А давление можно направить. Главное — не бояться сброса.

Я не боялся сброса. Я боялся, что однажды давления станет слишком много, и оно разорвёт меня изнутри.

— Ты знаешь, как отсюда выбраться? — не унимался сосед.

Я не ответил. Но план зрел.

Я не собирался ждать, пока меня превратят в оболочку. Ресурса хватало — достаточно, чтобы попытаться. Первые дни после пыток я еле стоял на ногах, но теперь тело привыкло. Сила стала частью физиологии, как дыхание, как пульс. Я чувствовал её в каждой клетке — не как дар, а как оружие, которое мне впаяли насильно, и теперь оно пульсировало под кожей, ожидая команды.

Дверь камеры была стальной, но не бронированной. За ней — охранник, через тридцать метров — второй. Подчинять разум я не умел — может, ещё не дошли до этого в «программе обучения». К чёрту. Оставаться здесь — смерть.

Я прижался ухом к металлу. Тишина. Только мерное дыхание за стеной — охранник стоял на месте, не ждал неприятностей.

Я отступил на шаг, сосредоточился. В ладонях защекотало — знакомое напряжение перед разрядом. По коже пробежали мурашки, только глубже, горячее. Воздух сгустился.

Я не стал бить в дверь всей мощью — не хотел грохота и тревоги. Вместо этого провёл «лезвием» по креплениям — тонко, точно, как горячая проволока через пенопласт. Металл не заскрежетал — просто разошёлся, как живая ткань под лезвием. Дверь качнулась внутрь, едва скрипнув петлями.

Я выскользнул в коридор.

Охранник стоял спиной, опершись плечом о стену, — я подкрался, рука легла ему на затылок. Сила впилась внутрь, как игла, — «прокол» в стволе позвоночника, короткий, точный. Он не дёрнулся, просто осел на колени, потом на пол — без звука, без крови.

Второй был у поворота. Я дождался, пока он отвернётся к планшету, подкрался сбоку. «Волновой удар» на минимуме — в шею, хватит, чтобы отключить сознание. Когда он пошатнулся, я подхватил его, тихо опустил у стены. Пульс бился — жив. Но надолго ли — не моё дело.

Потом подошёл к камере соседа. Замок развалился от одного касания, дверь приоткрылась.

— Ты там живой? — шепнул я.

— Да!

Мужчина лет сорока в синей форме рванулся к выходу. Я приложил палец к губам:

— Тихо. Хочешь выйти — молчи и делай, как я.

Он кивнул. Глаза горели лихорадкой, но дисциплина сработала — вопросов не задавал, последовал за мной тенью.

— Как далеко чувствуешь? — спросил я, двигаясь к лестнице.

— Зависит от стен. Метров двадцать. Ты из обучаемых? — Он оглянулся на тела охранников.

— Да. И нет времени объяснять.

— Ты знаешь выход?

— Точно — нет. Но чувствую: над нами два этажа. Один — лаборатории, второй — камеры. Выше — вентиляция или шлюз.

Он посмотрел с недоверием, но промолчал.

— И ты это чувствуешь отсюда?

— Да. Я сильнее тебя. Держись рядом — может, выживешь.

Я не сказал главного. Мне нужно было добраться до верхних камер. Там — ещё один объект. Девушка. С ней я иногда чувствовал связь — мысленно, осторожно, только когда Разина не было рядом. В тишине ночи, когда сирены стихали, мне казалось, что она шепчет: «Я здесь. Не сдавайся».

Только с ней у меня был шанс.

Подъём дался тяжело. Пост на следующей лестнице заметил нас — сработала сирена, она выла уже пять минут, предупреждая комплекс.

— Тебя как звать? — спросил мужчина, когда мы передохнули после стычки.

— Артём.

— Михаил. Будем знакомы.

Он прислонился к стене, тяжело дыша, пот стекал по вискам, но в глазах читалась не паника — решимость.

— Сейчас они соберут силы и пойдут с разных сторон. Числом задавят.

Я и сам это чувствовал — три группы охраны уже перекрывали коридоры. Но тут с нижнего этажа донёсся новый звук — глухой, животный. Казалось, сама земля рычала. По спине пробежал холод.

Конструкты.

Твари, собранные из кусков людей и зверей, — их оживляли здесь, впрыскивая импульсы в мёртвую плоть, сшивая нервы, вживляя чипы. Они не думали, не чувствовали, просто выполняли приказ.

Группы охраны мгновенно отступили — секунду назад нас зажимали, теперь вокруг ни души.

— Бежим! — крикнул я.

Михаил не сразу понял, бежал позади. Я не мог ждать — если Разин перехватит, конец.

В какой-то момент его дыхание сзади резко оборвалось. Я обернулся.

Оскаленная пасть мутанта уже прыгала на меня — удар вышел сам собой, тварь отлетела в сторону, врезалась в стену и замерла. Михаил лежал на полу с прокушенной шеей. Живым его уже не вернуть.

Я бросил несколько «проколов» вдоль коридора — не целясь, чтобы отпугнуть. И побежал дальше.

До лестницы оставалось метров двадцать, когда в проходе возникла тварь размером с носорога — панцирь как у танка, четыре пасти, раскрывающиеся под разными углами, ноги как у паука, мускулистые, с когтями, впивающимися в бетон.

Мой удар не оставил на ней и царапины.

Она зарычала — звук был таким низким, что пол задрожал — и двинулась вперёд.

Я собрал всю энергию, ударил «проколом» в голову — череп не пробился, только царапина на панцире. Как так? Это же пробивало сталь!

Я едва увернулся от лапы — тварь осталась на месте, охраняла выход. Я присмотрелся: туловище единое, гладкое, а ноги… просто прикручены. Швы видны даже в полумраке.

Наугад бросил «лезвие» — отсек одну ногу. Монстр рухнул, завывая. Потом вторую. Он всё ещё дышал, но преградой уже не был.

Я бросился к лестнице. Времени не осталось — если тварь охраняла выход, значит, за ней стоял Разин.

А наверху ждала Она. Та, с кем я мысленно общался в тишине камер.

Только с ней у меня был шанс выбраться.

С этими мыслями я вбежал на следующий этаж.

И там, у лестницы, стоял профессор Разин.

Он не улыбался, не злился — просто смотрел. Как на ученика, который опоздал на экзамен, и это опоздание стоило ему всего.

В его глазах не было торжества.

Было разочарование.

— Я знал, что ты попробуешь, — сказал он тихо, почти устало. — Но ты не готов.

И в этот момент мир отключился.

Чёрная пустота.

Боль.

И тишина.

Ефименко

У заведующего лабораторией Ефименко был отвратительный день.

Нет, не отвратительный. Последний.

Он знал это ещё утром, когда половина электроники вырубилась без предупреждения — без ошибок в логах, без аварийных сигналов, просто погасла, как свеча, которую задули. Экраны погасли один за другим, реакторы замолчали, а вентиляция на третьем уровне перешла в аварийный режим, завывая так, что звон стоял в ушах. Комплекс задыхался — воздух стал тяжёлым, спёртым, с привкусом озона и перегретой проводки. Разин, как всегда, винил людей. Он ходил из отдела в отдел, требовал «результатов к обеду», хотя техники работали на износ уже третью смену — у кого-то тряслись руки от напряжения, у кого-то от страха, а у одного лаборанта случился приступ прямо за пультом, и его унесли в медпункт. Больше его никто не видел.

Страх был оправдан.

Всё началось неделю назад — с побега Объекта 317. Сначала сирены, потом тишина, потом слухи, которые ползли по этажам, как масляные пятна по воде. Говорили, что профессор сам спровоцировал побег, что это был стресс-тест, проверка системы на прочность. Что Разин наблюдал за беглецом через камеры, как за крысой в лабиринте, и делал пометки в блокноте, когда тот ошибался. Половина персонала написала заявления об уходе — уйти не дали. Охрана сухо сообщала: «Вы знаете слишком много», и этого было достаточно. Разин просто смотрел молча, и его взгляд весил больше любых угроз.

Ефименко не писал заявление. Он знал: если попытается уйти — его «переведут» в сектор 107. Туда, где не работают с объектами. Там сами становятся объектами. Он видел, как выходят оттуда люди, — не мёртвые, но уже не живые.

— Ефименко!

Начальник отдела Петров ворвался в лабораторию, сбив с ног практиканта Сашу, который стоял у двери с планшетом и не успел отскочить. На лице Петрова застыла гримаса человека, который только что получил разнос от самого Разина и теперь искал, на ком сорвать злость.

— Почему модуль расщепления снова не работает?

Ефименко даже не поднял головы от монитора. На экране бесконечно крутился цикл перезагрузки — синий экран, чёрный, снова синий.

— Не знаю, — ответил он ровно, чувствуя, как в груди нарастает та самая усталость, что бывает перед окончательным срывом. — Я только заступил. Вы уже трое суток ковыряетесь в системе. Может, хватит ломать то, что держится на честном слове?

Петров дёрнул плечом. Его рука легла на кобуру, и Ефименко заметил — пистолет был не табельным, старый, видавший виды «Макаров» с потёртой рукояткой. Петров носил его с собой уже неделю, с того самого дня, как начались сбои. Никто не комментировал это вслух, но все видели.

— Нашёл бы того, кто всё портит, — процедил Петров, нервно передёргивая затвор, хотя в патроннике было пусто. — Засунул бы его к «сто седьмым». Пусть проверит, каково быть подопытным.

Ефименко откинулся в кресле. Спинка жалобно скрипнула. В голове мелькнула предательская, тёмная мысль: А может, и к лучшему? Пусть рухнет. Пусть твари вырвутся. Пусть Разин горит в своём аду. Он тут же одёрнул себя, но мысль уже пустила корни.

Мысли об уходе теперь звучали иначе — не «уйти», а «выжить». Если системы продолжат сбоить, целостность нарушится. Твари из нижних камер вырвутся наружу. Это не конец карьеры. Это конец всего.

Внезапно взвыла тревога.

Сначала все подумали — опять техники перепутали шины, опять ложная тревога, как вчера, как позавчера. Но через минуту внутренняя связь выдала сообщение, от которого кровь застыла в жилах, и голос диспетчера, обычно спокойный, сорвался на хрип:

— Внимание, внимание! Спецназ захватил верхний уровень. Идёт зачистка. Всем покинуть этажи выше второго. Повторяю — зачистка!

Петров побледнел так, что его лицо стало одного цвета с кафелем на стенах. Руки, ещё минуту назад сжимавшие пистолет, задрожали — мелко, сухо, как у алкоголика с похмелья.

— Нужно уходить, — сказал Виктор, лаборант из соседнего бокса. Он стоял у двери, нервно теребя край халата. — У меня жена, дети… Я не останусь здесь.

— Запасной выход ведёт в шахты, — быстро вставил Ефименко, уже хватая с вешалки куртку и планшет, на котором была карта комплекса. — На поверхность — десять километров. Там аварийный люк. Если повезёт — выберемся до подрыва.

Он не сказал, что шахты патрулируются редко, но редко — не значит «никогда». И что те, кто уходил через них раньше, либо выходили на поверхность, либо исчезали навсегда.

Четверо собрались у двери.

Петров — с пистолетом, который он держал, как неведомый предмет. Его пальцы побелели на рукоятке.

Виктор — с рюкзаком документов. Бумаги, схемы, отчёты — всё, что, как ему казалось, могло спасти ему жизнь, если он попадёт в руки к людям. В мире, где законы уже отменены, бумаги не значили ничего. Но он всё равно в них верил.

Ефименко — с ключ-картой уровня доступа. Тонкий пластиковый прямоугольник, который весил не больше спички, но в нём была вся его надежда. Последняя.

Саша, практикант — дрожащий, молчаливый, с туристическим фонарём в руках. Ему было двадцать два, он пришёл на практику три месяца назад и думал, что будет работать с анализаторами, а не прятаться от тварей. Он смотрел на старших как на последнюю опору, и от этого взгляда Ефименко становилось тошно.

— Двигаемся быстро и тихо, — прошептал Петров, выглянув в коридор. — Услышим выстрелы — прячемся. Увидим тварей — бежим. Никакого героизма. Поняли?

Все кивнули. Даже Саша, хотя его голова тряслась так, что кивок вышел похожим на судорогу.

Коридор был пуст. Но воздух был тяжёлым, пахло горелой изоляцией, статическим электричеством и чем-то сладковатым, металлическим — запахом крови, которая ещё не успела свернуться. На стенах — тёмные брызги, на полу — гильзы, обломки керамической брони, осколки стекла от разбитых ламп. Где-то вдалеке гудел мотор лифта — редкий звук, который обычно означал, что кто-то спускается сверху. Или поднимается снизу.

Лестницы здесь строили змейкой, чтобы затруднить подъём — каждый пролёт был длиннее, чем нужно, каждый поворот скрывал очередную слепую зону.

Они спустились на третий этаж.

Тишина. Слишком плотная, слишком правильная. Ни шагов, ни криков. Комплекс выдохнул — и забыл, как вдыхать.

— Они уже прошли, — прошептал Виктор, оглядываясь через плечо. — Или ждут.

— Не останавливаемся, — отрезал Петров, но Ефименко услышал в его голосе то, чего не было раньше, — сомнение.

На следующем этаже их настигли.

Сначала — звук. Когти по бетону — металлический, скрежещущий звук. Потом — низкий хриплый рёв, от которого завибрировали стены. Из глубины коридора поднималось нечто, что не должно было просыпаться.

Из-за угла вывалилась первая тварь — гибрид, собранный из кусков плоти, скреплённых болью. Пасть во всю грудь, зубы в несколько рядов, глаза светятся в темноте жёлтым, как у кошки. Кожа в шрамах, конечности вывернуты звериными суставами, и она двигалась не так, как должно двигаться живое существо, — рывками, дёргано. Марионетка на нитках, и только. Петров выстрелил дважды — первый раз в голову, второй в грудь. Тварь упала, дёрнулась и затихла. Но за ней шли другие — две, три, десять. Они не рычали, не кричали — просто шли молча, целеустремлённо, ведомые невидимыми нитями, и каждая знала своё место в этой процессии смерти.