Осколки Творца. Древняя Сила

Осколки Творца. Древняя Сила

Пролог

Выстрел пробки прозвучал слишком громко для этого помещения. Она описала короткую дугу и глухо стукнулась о стену, оставив на темно-сером бетоне влажное пятно. Даже брызги шампанского, упавшие на полированный пол, выглядели здесь нарушением санитарного режима.

В офисе подземного комплекса собрался отдел. Небольшая группа людей, которые знали цену тишине. На стенах — ни окон, ни декора. Только мониторы с бегущими строками графиков и линзы камер, равнодушно взирающие на празднующих. Здесь расслаблялись нечасто, и даже смех звучал приглушенно, словно стены поглощали лишние звуки.

— Маша, — профессор поднял бокал. Он пытался казаться моложе, чем был, но взгляд выдавал возраст человека, слишком долго работающего с чужой болью. Пиджак сидел безупречно, но на манжете белела тонкая полоска кожи, не успевшая загореть после перчаток. — Вы — редкая удача. Доставить столько материала за неполный год… Это за пределами плана.

Он поставил бутылку рядом с папкой. На обложке черным маркером было выведено: «Объекты. Этап 3». Внутри — фотографии, досье, кривые активности Силы. Никаких имен. Только индексы.

— За вас, — поднял бокал кто-то из техников. — За лучшую добычу… то есть, сотрудницу года.

Оговорку заметили, но проигнорировали. Кто-то хмыкнул, кто-то нервно отхлебнул.

— Помните первую доставку? — техник уже успел расслабиться настолько, чтобы не замечать опасность. — Микроавтобус, захват… Я до сих пор не понимаю, как Разин это подписал. Сидеть вплотную с ним… И укол транквилизатора. Хотя на некоторых наши препараты действуют как физраствор.

Мария, сидевшая чуть в стороне, медленно опустила бокал. На её лице не дрогнул ни один мускул. Ни улыбки, ни смущения — только холодная концентрация оператора, не выключающего прибор даже после смены.

— Дело не в препаратах, — тихо сказала она. — Дело в состоянии объекта. Страх или гнев меняют их физиологию на клеточном уровне. Метаболизм ускоряется, печень перерабатывает яд быстрее. А вот при симпатии… или доверии… они становятся уязвимы. Как обычные люди.

— То есть ты их… усыпляешь бдительность? — уточнил другой техник. Слово «соблазняешь» повисло в воздухе невысказанным, но все услышали именно его.

Мария посмотрела на него. Не с осуждением. С сожалением, каким смотрят на стажера, не усвоившего технику безопасности.

— Я создаю иллюзию безопасности. Пока объект считает меня другом, он не сопротивляется. А когда начинает сопротивляться… — она не договорила. В этом помещении все знали, чем заканчивается активное сопротивление.

— Только не рискуйте без санкции, — голос профессора стал жестче. Заботы в нем не было, лишь холодный расчет ресурса. — Помните, чем закончилась операция Дмитрия?

Тишину нарушил хруст льда. Кто-то слишком сильно сжал бокал.

— Зато теперь система надежнее, — пробормотал техник, пытаясь спасти вечер. — Никаких живых контактов без личного одобрения Разина.

— А сам Разин… — начал было кто-то, но осекся под взглядом профессора.

Профессор молча смотрел на Марию. В его глазах читалась не похвала. Оценка. Как у мясника, выбирающего кусок получше, или у игрока, считающего карты.

В этот момент в углу офиса взвыла сирена. Не громкая, почти вежливая, но от этого звука кровь застыла в жилах. Красная лампа замигала, окрашивая лица в цвет свежего мяса. Прорыв периметра.

Пьяный техник замер с бокалом на полпути ко рту.

— Опять кабель грызуны перегрызли? — спросил кто-то. Голос дрогнул, выдав страх.

Профессор не ответил. Он смотрел в экран коммуникатора, и лицо его медленно серело.

— Не кабель, — сказал он наконец. В голосе не было ни паники, ни злости. Только холодное понимание того, что система дала сбой. — Это не техники.

Глава 1. Лаборатории

День штурма

Сознание возвращалось не сразу — оно просачивалось сквозь вату, которой были забиты уши, голова и, кажется, все суставы. Сначала — звук. Низкий, тягучий гул, от которого ныла каждая пломба в зубах, как от движения где-то глубоко под землей гигантским напильником водили по бетонным плитам. Потом — хлопки. Глухие, ритмичные, они отдавались в груди тупыми толчками, как второе, чужое сердцебиение. И холод. Сырость пропитала одежду, прилипла к коже, а в висках пульсировала знакомая, выжженная боль — эхо электрического разряда, которое въелось в память раньше, чем я успел осознать, что живу.

Я открыл глаза.

Комната была стерильной до тошноты. Серые стены без единого шва, вымытые до зеркального блеска, — здесь не жили, здесь хранили. В углу койка с матрасом толщиной в палец, раковина с краном, который давал ровно столько воды, чтобы не умереть от обезвоживания, и унитаз, впаянный в пол монолитом. Ни углов, ни выступов, ни пыли — только гладкая, холодная пустота, пахнущая озоном и хлоркой. Запах операционной, где только что закончили вскрытие, и инструменты ещё не остыли.

Единственное, что нарушало эту идеальную геометрию, — дверь. Массивная, стальная, с матовым чёрным покрытием, без ручки, без глазка, без замка. Такие ставят в хранилищах, где держат то, что не должно выйти наружу никогда. Или тех, кого не собираются выпускать даже мёртвыми.

Где-то в глубине памяти всплыл обрывок: подъезд собственного дома, шаги за спиной — слишком тихие, слишком ровные для случайных прохожих. Сухой щелчок, удар током в шею, от которого позвоночник свело судорогой, как от раскалённой спицы вонзившейся между позвонками. Укол в вену. Холод, расползающийся по венам. И тьма, которая не была сном.

Я перевёл взгляд на себя. Тёмно-синий комбинезон, неудобный, с чужого плеча. На груди — нашивка, вышитая чёрными нитками: «Объект 317». Ни имени, ни даты, только номер. Как у детали в двигателе, которую заменяют, когда она изнашивается. Как у расходного материала, о котором не принято вспоминать.

Тело слушалось плохо — мышцы ныли, как после трёх суток разгрузки цемента. Но внутри, глубоко под рёбрами, теплилось что-то странное. Не боль, нет. Жар. Казалось, там, в груди, тлели угли, присыпанные пеплом, и ждали только искры, чтобы разгореться.

Я поднялся, шагнул к двери, прижался ухом к холодному металлу.

За ней бушевал ад. Шаги, топот, крики, выстрелы — звуки были слишком чёткими, слишком близкими.

Я отпрянул. Эта стена не могла пропускать звук. Многослойный сплав, свинцовая прослойка, керамика — взрыв в коридоре должен был умереть, не долетев до меня даже эхом. Но я слышал всё: каждый вскрик, каждый удар, каждый хриплый вздох. Словно между мной и коридором — не броня, а фанера, которую можно проломить пальцем.

Слух обострился. Или… что-то изменилось во мне.

Я снова прижался ухом к двери. Холодный металл обжёг щёку, но я не отодвинулся. Звуки стали чёткими до боли — я слышал, как в коридоре кто-то дышит. Тяжело, прерывисто, с хрипом. Шаги. Медленные, грузные. Не бег, не суета — уверенная поступь того, кто не сомневается, что победит.

Я отпрянул на полшага, но не успел.

Дверь вздрогнула. Удар пришёлся изнутри коридора. Бетон вокруг креплений хрустнул, с потолка посыпалась мелкая пыль. Я отшатнулся — не от страха, от инстинкта, который включился раньше, чем я успел подумать. Это был не таран, это было нечто иное. Так бьют существа, для которых броня — как картон.

Удар повторился. Дверь выгнулась внутрь, металл застонал, проседая под невидимой тяжестью.

И тогда я почувствовал: угли внутри меня вспыхнули. Жар рванул по рукам, достиг ладоней, обжёг кончики пальцев. Я не планировал этого — просто инстинктивно выставил руки вперёд, пытаясь отгородиться от летящего металла, от этой ярости, что ломала сталь.

И дверь вырвало из проёма.

Не выбило. Именно вырвало. Стальная плита сорвалась с петель. Невидимая сила швырнула её в противоположную стену. Крепления лопнули с звуком ломаемых костей. Обломки рассыпались по полу.

Я стоял, глядя на свои ладони.

Это сделал я?

Удивления не было. Было чувство дежавю — я уже делал это раньше. Не вчера, не на тренировке, а где-то глубже, в той части памяти, которая не подчиняется логике. Тело знало алгоритм: вытянуть руки, представить между собой и препятствием пустоту, а затем заполнить её давлением. И стена рухнет. И дверь улетит. И мир расколется на части, если понадобится.

В висках запульсировало сильнее. Боль отступила, но вместо неё пришли обрывки — не моих воспоминаний. Или моих, но забытых? Картинки мелькали одна за другой: чьи-то руки в перчатках, блеск скальпеля, голос, который говорил что-то важное, но слова рассыпались, не долетев до сознания. И тень. Огромная, тёплая, пульсирующая.

Я сжал кулаки, пытаясь удержать эти образы, но они ускользали, как вода сквозь пальцы. Остался только жар под рёбрами и звон в ушах. И понимание, что я больше не тот, кем был вчера.

За месяц до штурма

— Артём Поляков. Не женат. Автомеханик. Заочник политеха.

Пожилой мужчина в дорогом костюме перелистывал страницы моего досье. Обычная папка-скоросшиватель, купленная в любом канцелярском, но каждый лист внутри казался вырванным из живой плоти: фото из паспорта — уставший, невыспавшийся; справка из поликлиники с печатями, которые я и сам не помнил; трудовая книжка с записями о переездах с одного автосервиса на другой; распечатки из соцсетей — «надоело всё, хочу в деревню», «машина опять заглохла, клиент звонит в третий раз». Вся моя жизнь, упакованная в картон, как товар на полке.

Он сидел напротив. Стол был прикручен к полу болтами толщиной в палец. Так крепят только то, чего боятся: чтобы никто не вырвал с корнем и не пустил в ход как оружие.

Комната напоминала процедурный кабинет: кафель на стенах, лампы без плафонов — голый, стерильный свет, от которого глаза начинали слезиться. В углах темнели пятна. Не свежие, уже впитавшиеся в пористый бетон, но и не отмытые до конца. Запах хлорки перебивался другим — сладковатым, металлическим. Запахом крови, которая давно высохла, но не исчезла, не выветрилась.

Я был привязан к стулу. Не наручниками, нет — тонкими ремнями из эластичного сплава, которые при малейшей попытке пошевелиться впивались в запястья, сдавливая сухожилия. Больно, но не смертельно.

После похищения меня усыпляли несколько раз. Автобус, самолёт, подземный лифт — я просыпался в новой комнате, и каждый раз слой отчаяния нарастал, как снежный ком, который катится под гору и уже не остановить.

— Вы в сознании, — сказал мужчина, не поднимая глаз. Голос ровный, без тембра, без эмоций — как диктор, читающий сводку погоды. — Значит, вводная часть завершена.

Он захлопнул папку, и звук получился глухим, как удар молотка по сырому дереву.

— Профессор Разин. Вы — Объект триста семнадцать. Мы будем работать вместе. Долго и тщательно.

— ...Чего? — выдавил я. Голос был хриплый, чужой. — Вы кто? Где я?

Он захлопнул папку. Я дёрнулся ещё раз, но ремни только сильнее сдавили сухожилия.

— Слушайте, — я заговорил быстрее, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной ком, — вы, наверное, ошиблись. Я Артём, автомеханик, у меня даже машины своей нет нормальной. Я никому ничего не должен, я ни в чём не участвую. Отпустите меня, я никому не скажу, клянусь.

Я посмотрел на пятна на стенах — они были тёмные, въевшиеся. От запаха хлорки и ещё чего-то сладковатого меня чуть не вывернуло. Я зажмурился, потом снова открыл глаза.

— Какая работа? Я вообще не понимаю, что происходит. Меня вчера — или когда — в подъезде усыпили, я думал, ограбят просто, а тут... — я обвёл взглядом комнату, — это что за подвал? Вы кто, полиция? ФСБ? Если я что-то нарушил, скажите, я явлюсь сам, без этих… — я дёрнул ремни, — без этого цирка.

Он молчал. Я сглотнул, чувствуя, как пот катится по виску. Я попытался унять дрожь в голосе, но она всё равно проскакивала.

— Профессор Разин, да? — я повторил его имя, пытаясь зацепиться за хоть что-то. — Послушайте, профессор, я не знаю, что вы там прочитали в моей папке, но я — обычный парень. Я в институте на заочке учусь, чтобы корочку получить, я даже сессию не сдал в прошлом семестре. Мне нечем вам помочь, у меня нет никаких секретов. Честно.

Я замолчал, упёршись взглядом в его глаза, пытаясь хоть что-то прочитать в них. Руки мелко тряслись от напряжения, и я сжал кулаки, чтобы унять эту дрожь.

— Вы не обычный студент, Артём. — Он произнёс это тихо, почти интимно, наклонившись чуть вперёд, с видом человека, доверяющего тайну.— Вы носитель. У вас есть Сила.

Я застыл. Сначала просто смотрел на него, пытаясь понять, не ослышался ли. Голова всё ещё гудела, и слова не сразу доходили. А потом я выдавил короткий, нервный смешок — скорее выдох, чем смех.

— Чего? — я даже головой мотнул, ремни натянулись, и я поморщился от боли. — Сила? Вы что, серьёзно? Я — автомеханик, я с двенадцати лет ключи в руках держу, у меня тазобедренный сустав хрустит от того, что я на коленях перед машинами стою. Какая, нахрен, Сила?

Я попытался потереть лицо, но руки были пристёгнуты, и я просто дёрнул плечом, раздражённо выдыхая.

— Слушайте, профессор, я не знаю, чем вы там накурились или что за эксперименты вы проводите, но я самый обычный парень из Ростова. У меня максимум силы — это затянуть болт моментом в сорок ньютон. И то, если нужный ключ под рукой есть.

Я сглотнул, горло пересохло окончательно, и голос стал тише.

— Это ошибка. Точно ошибка. Я не тот, кто вам нужен. Отпустите меня, и я обещаю, что пойду к психиатру, если надо, проверюсь, может, у меня правда крыша поехала. Но я не носитель. Честное слово.

Я уставился на него, ожидая, что он рассмеётся, скажет, что это шутка, или хотя бы объяснит. Но внутри уже всё холодело, потому что он не выглядел как шутник.

— К вашему сожалению, мы не ошибаемся.

Разин достал из портфеля металлическую кружку — дешёвую, исцарапанную, с вмятиной на дне, точно такую, какую я сотни раз видел в столовых и бытовках. Он поставил её на стол между нами. Просто поставил, и я смотрел на неё, пытаясь понять, что в ней особенного.

— Вы замечали странности? — спросил он, не сводя с меня глаз. — Когда от страха тело наполняется чем-то лишним, тяжёлым? Когда нужно усилие воли, чтобы не… выплеснуть это наружу?

Я замер.

В метро, когда пьяный полез в драку, а я стоял в стороне и вдруг почувствовал, как в груди сжалось что-то горячее, плотное, как шар из раскалённого металла.

В гараже, когда сосед замахнулся на меня ключом, и мне показалось, что я могу просто надавить на воздух, и тот отлетит на несколько метров.

А в детстве… Падение с крыши сарая. Я не разбился. Я завис на долю секунды — просто повис в воздухе, как в воде. Мама сказала: «Тебе показалось». Я тогда поверил.

— Это не казалось, — сказал Разин, и я вздрогнул — он словно прочитал мои мысли, перебрал их, как карты в колоде. — Это дремлет. Моя задача — разбудить.

— А если я не хочу?

— Желание не имеет значения. — Он пожал плечами, как если бы речь шла о выборе завтрака. — Вы здесь. Здесь выживает тот, кто учится. Остальные становятся материалом. Он лениво повёл рукой — небрежное движение, будто отмахивался от мухи.

Кружка сдвинулась на несколько сантиметров. Без звука, без усилия.

Ещё жест — металл заскрипел. Стенки пошли волнами, потекли, как пластилин, который размяли в пальцах. Через три секунды на столе лежал бесформенный комок, похожий на смятую фольгу.

— Теперь ваша очередь.

Разин поставил вторую кружку. Точно такую же.

— Я не умею, — голос сорвался на хрип. — Я не фокусник.

— Просто представьте, что она движется.

Я сглотнул. В горле пересохло до скрипа. Он же её пальцем не тронул. Ни магнитов, ни проводов, ничего. Просто махнул рукой — и железо смялось. Само по себе. Это не может быть правдой.

Мозг цеплялся за любую лазейку, как за соломинку в бурном потоке: либо я сплю, либо сошёл с ума, либо это какой-то трюк с зеркалами, скрытыми моторами, голограммами. Но где они? Всё на виду — стол голый, руки пустые, даже пол бетонный, без люков, без проводов. Только я, он и эта проклятая кружка, которая стояла посреди стола, как вызов всему, что я знал о мире.

И всё же…

А если… если это правда? Если он не врёт?

Тогда кто я? Что во мне такого, чего я даже не чувствую?

Всю жизнь я был обычным — никаких чудес, никаких вспышек. Только работа, гараж, долгие ночи с перебитыми пальцами и клиентами, которые не платят. А теперь — это?

Нет. Не верю.

Это галлюцинация. Стресс. Уколы в самолёте, которые всё ещё бродят в крови. Всё это — сон. Скоро проснусь в гараже, с перебитым пальцем и клиентом, который орёт про тормоза. А этот старик в дорогом костюме исчезнет, как кошмар после пробуждения.

Я напрягся. Ждал толчка, вибрации, хоть чего-то.

Пустота. Только дрожь в пальцах.

— Жаль, — сказал Разин и кивнул куда-то в сторону.

Удар пришёл без звука.

Боль пронзила каждую клетку, как от высокого разряда, пущенного по нервам, — не от внешнего источника, а изнутри, из самой сути.

Крик застрял в горле, превратившись в беззвучный спазм. В глазах вспыхнула белая пелена, и мир исчез, оставив только жжение.

А внутри что-то рвануло.

Не извне — из груди. Будто там, под рёбрами, лопнул котёл высокого давления, и пар хлынул по венам, обжигая, вырываясь наружу.

Кружка не сдвинулась. Она потекла. Металл зашипел, превращаясь в вязкую, светящуюся массу, которая стекала по столу и капала на бетон, оставляя оплавленные следы. Стол под ней прогнулся, пластик затрещал, и запахло горелым.

Я потерял сознание.

Очнулся в той же комнате.

Тишина — густая, как вода, нарушаемая только гулом вентиляции, который звучал теперь слишком отчётливо — я слышал каждую лопасть вентилятора. Разин стоял рядом, скрестив руки на груди. В его взгляде не было злорадства, не было торжества — только холодная фиксация данных, как у механика, который проверил давление в системе и удовлетворённо кивнул.

— В момент пика Сила вышла бесконтрольно, — констатировал он, глядя сквозь меня, в пустоту. — Но она есть. И она мощнее, чем вы предполагаете.

— Зачем?! — Я с трудом сдерживал дрожь, но голос всё равно предательски ломался. — Я не хочу быть экспериментом!

— Вы уже им стали. — Он говорил спокойно, почти сочувственно — и это сочувствие было хуже любого крика. — Но у вас есть выбор: учиться или умереть. Третьего не дано.

Он махнул рукой, и дверь открылась. Вошли двое в белых халатах, лица скрыты масками, руки в перчатках — как у хирургов перед операцией. У одного в руках был шприц с мутной жидкостью, у другого — пульт с несколькими кнопками и экраном.

— Теперь вы будете учиться защищаться.

Мне развязали руки. Я понял: это не милость. Меня не держат, потому что ломать будут иначе.

В дальнем конце зала стояла установка — пластиковый каркас с шестью медными трубками, похожими на стволики пневматики. Рядом гудел компрессор, и на полу лежала коробка с резиновыми шариками для пейнтбола.

— «Т-7». Режим обучения, — пояснил Разин, кивнув в сторону установки. — Не убьёт. Но боль будет запоминающейся.

Первый шар вылетел со скоростью пули.

Я зажмурился, сжался, ожидая удара — но он не пришёл. Шар отскочил от невидимой преграды в полуметре от моего лица, как если бы врезался в стекло.

— Это «волновой щит», — сказал Разин, и я услышал в его голосе лёгкое, почти незаметное удовлетворение. — Индивидуальная защита. Но против очереди не сработает. Ваша задача — не ждать удара. Чувствовать его заранее.

Он кивнул оператору.

Второй шар ударил в живот. Воздух вышибло мгновенно — я согнулся, хватая ртом пустоту. Лёгкие разом забило ватой. Третий — в руку, четвёртый — в плечо. Каждый удар — как кувалда. Каждый удар — напоминание: ты слаб, ты объект, ты даже не знаешь, как назвать то, что внутри тебя.

Но под слоем страха, под слоем боли начало закипать что-то другое. Не крик, не слёзы — тихое, ледяное: хватит.

На пятом выстреле я не думал. Не молился. Я просто выбросил руки вперёд — не как защиту, как приказ.

Вспышка.

Стены дрогнули, лампы на потолке лопнули одна за другой, осыпав пол дождём осколков. Ассистентов отбросило к стене, как тряпичные куклы — они ударились о бетон и застыли, не в силах пошевелиться. Установка «Т-7» сложилась гармошкой, металлические трубки скрутились, сжатые невидимым кулаком.

Разин сделал шаг назад. Впервые я видел его отступающим, и это было страннее любого чуда.

Я снова отключился.

Но в темноте, в той тягучей, вязкой тьме, которая обняла меня, я уже знал: это только начало. И конца этому не будет, если я не научусь управлять тем, что проснулось у меня под рёбрами.

День штурма

Пыль ещё не успела осесть, когда я шагнул в коридор.

Та самая бронеплита, что ещё минуту назад была дверью, теперь лежала у противоположной стены, вдавленная в бетон так глубоко, словно её не сорвало взрывом, а вбило гидравлическим прессом. Под ней растекалась тёмная лужа — густая, почти чёрная, с маслянистым отливом. Жидкость напоминала кровь, но слишком тягучую, слишком плотную, казалось, из вен этой твари текла не кровь, а отработанное машинное масло, смешанное с чем-то живым и гниющим.

Существо, бившее в дверь, не было человеком. Не было и зверем в привычном смысле — оно было собрано. Сшито из кусков, скреплённых не швами и не проволокой, а чем-то иным: болью, отчаянием, чужой волей, впаянной в плоть, как арматура в бетон.

Я перешагнул через порог, и воздух ударил в лицо тяжёлой, спёртой волной. Пахло палёной проводкой, потом, гарью — той сладковатой, приторной вонью, которая бывает, когда мясо слишком долго жарят на открытом огне, и оно начинает тлеть, а не гореть. Вокруг тянулись ряды таких же камер — стальные двери, проще моей, без бронированного слоя. Большинство выбиты снаружи: кто-то методично зачищал этаж, не оставляя шансов. Но несколько — изнутри, грубо, яростно, с таким отчаянием, что металл выгнулся наружу. Судя по тёмным пятнам на стенах и лужам у порогов — безуспешно.

У стены, возле соседней камеры, лежало нечто бесформенное. Я подошёл ближе — и желудок свело холодным спазмом.

Обглоданный труп. Одежда висела клочьями, но на плече уцелела полоска ткани: тёмно-синяя, выцветшая почти до серого, и на ней — едва читаемая надпись: «Объект…».

Та же куртка, что на мне.

Я смотрел на останки, и внутри, где-то под рёбрами, шевельнулось то самое, чужое, что я начинал узнавать. Это мог быть я. Через час, через минуту, через следующий поворот — если не научусь видеть угрозу раньше, чем она увидит меня. Рядом на полу темнело несколько густых капель чёрной крови — от твари. Она не просто убила. Она питалась.

Я отступил на шаг, сжимая кулаки, чувствуя, как в ладонях снова защекотало — тихо, настойчиво. Сила не исчезла. Она ждала. И теперь, когда страх стал острым, как лезвие скальпеля, когда каждая клетка кричала об опасности, она откликнулась, просочилась в пальцы, наполняя их чужим, незнакомым теплом.

Если я не выберусь — лягу здесь. И никто не узнает, где я пропал. Никто не вспомнит, что я был.

Где-то вдалеке снова раздались выстрелы — короткие, сухие очереди, и между ними — чудовищный рев. Зубы завибрировали, как от промышленного генератора, включённого на полную мощность. Сирена, сводившая с ума последние минуты, вдруг смолкла, и тишина обрушилась на коридор тяжелым, давящим грузом. В этой тишине я услышал собственное дыхание — прерывистое, хриплое, слишком громкое в пустоте.

Страшнее выстрелов. Страшнее рева.

Коридор вывел к лестничному пролёту. Ступени были в крови — свежей и засохшей, перемешанной с осколками стекла и обломками композитной брони. На следующем этаже пахло порохом и гнилью — той густой, сладковатой вонью, которая бывает только после долгого, жестокого боя, когда тела начинают разлагаться быстрее, чем их успевают убрать.