Сын помещика 13

Настя остановилась у платья из зелёного бархата, долго гладила ткань ладонью и наконец обернулась ко мне:

— Вот. Хочу похожее, но с другим воротом. Таким, знаешь, — она провела пальцами по шее, — чтобы овал был и побольше, а не под горло. И чтобы кружево не по всему краю, а только по низу лифа.

Я кивнул и мысленно хмыкнул, доставая блокнот. Изначально думал, что меня как и раньше просто попросят изобразить «что-нибудь эдакое». Но видимо дамы решили взять процесс в свои руки. И открытое декольте в прошлом платье Насте понравилось. Еще бы! Столько внимания оно привлекает у мужчин.

Тем временем я быстро набросал силуэт, поглядывая на указанное платье — высокую талию, рукав-фонарик у плеча, юбку мягкими складками. Ворот — овальный, открывающий шею до ложбинки груди. Отделка — узкая полоска кружева по вороту и подолу, без рюшей.

Аня заглянула через моё плечо и тут же потребовала свой вариант. Ей хотелось синее — цвета ночного неба — и чтобы спина была чуть более открыта, но прикрыта полупрозрачной вставкой. Я перевернул страницу и сделал второй набросок. Платье вышло строже: линия плеч прямая, рукав узкий до локтя и дальше — лёгкий клёш, талия подчёркнута поясом без пряжки. Спинка — овальный вырез до середины лопаток, затянутый тёмно-синим газом в цвет основного полотна.

— Прекрасно получилось, — выдохнула Аня, рассматривая рисунок. — Надеюсь, в жизни оно будет не хуже.

— Считаешь, портной не справится? — усмехнулся я.

— Да как-то непонятно. Эти твои эскизы не только красивые, но и очень приблизительные. У меня фигура-то немножко другая, вдруг на мне смотреться хуже будет?

Успокоив ее, что девушка красива в любом платье, мы продолжили свою прогулку, закончившуюся как раз к полудню.

Когда мы вышли на улицу, снежная крупа почти прекратилась. Ветер разогнал тучи ровно настолько, чтобы небо стало похоже на размытую акварель — серое, но уже не мрачное. С Невского дул холодный сквозняк, и Настя, поёжившись, взяла меня под руку. С другой стороны к плечу пристроилась Аня.

— Ты теперь в Михайловский? — спросила Настя.

— Сначала домой — надо узнать, был ответ от Юрия Федоровича, или еще нет.

— Нас возьмешь?

— А как же выход в новых платьях? — усмехнулся я, чем смутил своих дам.

— Да, ты прав. Тогда мы дома останемся, — Аня качнула головой. — Устали. И адреса портных у нас есть. Ты свои эскизы оставь, если поедешь, дальше мы уже сами с ними разберемся.

По приезду в доходник меня уже ждал ответ от Самарина. Его вручил мне домовник на входе, почтительно поклонившись. Видимо произвело на него впечатление, откуда мне доставили записку. Юрий Федорович готов был со мной встретиться, и сразу после обеда я отправился во дворец.

***

Петербург. Михайловский дворец

Юрий Федорович Самарин принял меня в небольшом кабинете с окнами на площадь. Дворец был пропитан тем особым запахом, какой бывает только в старых казённых зданиях — смесью книжной пыли, сырой штукатурки и угольного дымка из множества печей. Мужчина сидел за столом, заваленным бумагами, и при моём появлении лишь поднял голову.

— А, Роман Сергеевич. Проходите. Как продвигается ваше дело? Вы же по этому вопросу хотели со мной встретиться?

Я сел напротив и разложил на столе вчерашний лист с перечнем нужных данных.

— Все верно, Юрий Федорович. Но для начала работы, как вы понимаете, мне нужны цифры. Вот, я подготовил список, что именно мне требуется.

Самарин пробежал глазами по пунктам. Читал он быстро, но внимательно; губы шевелились беззвучно, перебирая слова. Дочитав, он отложил лист и посмотрел на меня, огладив свою бороду.

— Вы составили список с толком, это похвально. Но ответ вас, вероятно, огорчит. Единого статистического комитета, где всё это можно было бы взять разом, не существует. Данные разбросаны.

— Я ожидал худшего, что придется и вовсе писать в губернию запрос, чтобы они начали их составление с нуля, — ответил я. — Куда идти?

— Первое — Центральный статистический комитет при Министерстве внутренних дел. Он учреждён два года назад и кое-что уже собрал. Сведения о количестве дворов, о землях по угодьям, о посевах. Но губернские отчёты у них пока неравномерны. По Саратовской губернии может быть густо, а может и пусто — как повезёт. Адрес: у Фонтанки, в доме министерства. Пропуск выпишут на месте, если предъявите бумагу от Елены Павловны — ссылайтесь на поручение.

— И где мне ту бумагу взять? — вскинул я бровь.

На что Юрий Федорович полез в свой стол, открыв один из ящиков.

— Простите, запамятовал, — с этими словами он передал мне гербовый листок с императорским вензелем.

На нем писалось, что Роман Сергеевич Винокуров является порученцем Ее Императорского Высочества Великой княгини Елены Павловны по делам государственной крестьянской реформы. В связи с чем имеет право запрашивать помощь у профильных министерств.

— Хорошо, запомнил, — кивнул я, аккуратно свернув пергамент в трубочку. — Комитет — это первое учреждение, но вы упоминали, что есть еще.

— Губернский статистический комитет в Саратове, — сказал Самарин. — То, чего нет здесь, скорее всего есть там. Но без поездки не обойтись — запрос по почте пойдёт месяц, и ответа может не быть вовсе. Если решитесь ехать, дам сопроводительное письмо к тамошнему секретарю.

— А есть ли сведения по земельным ценам?

— Тут сложнее. Губернские правления фиксируют купчие записи, но сводных данных не публикуют. Лучший путь — обратиться к частным землемерам или нотариусам. В Саратове их пяток наберётся. Ещё можно поднять «Губернские ведомости», там печатают объявления о продажах имений — по ним, хоть и кропотливо, можно вывести средние цены.

— Архивы? — спросил я, начиная делать пометки.

Информации Юрий Федорович вывалил на меня много, могу потом что-то упустить.

— Архивы — это Межевое управление. Там данные по десятинам и угодьям, но доступ ограничен. Если Великая княгиня подтвердит ваши полномочия — вас пустят. Без неё — пишите прошение на имя управляющего и ждите месяц-два.

Я дописал последнюю строку и спрятал карандаш. Самарин, видя, что я закончил, откинулся в кресле и сцепил пальцы на животе.

— Имейте в виду: даже когда все эти цифры лягут к вам на стол, они ещё ничего не будут значить. Считать — самое простое, Роман Сергеевич. Труднее будет объяснить помещикам, почему выкупная цена справедлива, а крестьянам — почему они должны платить за землю, которую и так считают своей.

— Это я помню, — скупо улыбнулся я в ответ. — Но ведь и моя идея состоит в том, чтобы не давать в руки помещиков «живых» денег, а заменить их предприятиями. На которых смогут работать их же крестьяне, если не согласятся пойти на железные дороги рабочими, или в иные проекты. А стоимость завода можно на бумаге и чуть завысить при необходимости.

— Лучше до последнего не доводить, — нахмурился Самарин. — Пока же, начните с Центрального комитета. А когда на руках будут первые выкладки, приходите снова — обсудим, в правильном ли вы направлении движетесь, или в процессе свернули не туда.

Я поблагодарил его и вышел на улицу. Погода снова поменялась, но в этот раз в лучшую сторону. Ветер совсем утих, небо разъяснилось и стало слегка пригревать солнце. Я вышел от Самарина в начале четвёртого. Снег, сеявший с утра, сейчас хрустел под ногами. Даже дышалось будто легче, чем несколько часов назад: мороз отпустил, дуть перестало, а редкие зимние пташки запорхали над улицей. Самое время взяться за работу для Филатова!

До пирса я добрался пешком — хотелось пройтись, размять ноги после кабинетной духоты, к чему и погода располагала. Тихон ехал на карете следом.

Фрегат «Прохор» стоял у дальнего причала, за пакетботом и двумя грузовыми баржами. Ещё на подходе я увидел его мачты — три прямые сосны без парусов, с убранными реями. Корпус выкрашен тёмным, почти чёрным, с белой полосой вдоль пушечных портов.

Народа на пирсе почти не было. Двое мастеровых возились у шлюпки, перевёрнутой вверх дном, матрос в тулупе курил трубку, сидя на кнехте, да сторож прохаживался вдоль штабеля ящиков с рыбой. Никто не обратил на меня внимания.

Я остановился напротив фрегата и прикинул ракурсы. С пирса, в лоб — носовая часть, бушприт, форштевень. Слишком плоско, корабль смотрится стеной. Чуть левее — в три четверти — уже лучше: видна линия борта, пушечные порты уходят в перспективу, корма чуть развернута. Но отсюда нос заслоняет баржа.

Я пошёл вдоль причала до самого края, где деревянный настил обрывался над водой. Баржа осталась позади. Отсюда фрегат открывался целиком — от носовой части до кормового фонаря. Правый борт, разворот в две трети. Свет падал с запада, и тени ложились так, что каждая доска обшивки читалась отдельно, а пушечные порты — тридцать штук по правому борту в два ряда — казались строгим пунктиром.

Я достал тетрадь и принялся за работу. Эскиз получался скупым — я не прорисовывал детали, только главные линии. Корпус: соотношение длины к высоте, изгиб форштевня, плавный подъём кормы. Мачты: фок, грот, бизань — расстояние между ними, наклон. Реи: пока просто горизонтальные штрихи, без парусного вооружения. Сбоку пометил себе: «носовая фигура — изображение Святого Прохора, под ним — резной завиток». И ниже: «корма — балкон, три окна сбоку, десять маленьких окон в задней части».

Закончив, я отошёл на шаг и сравнил рисунок с оригиналом. Сходство очевидно. Дома можно будет развернуть этот набросок в несколько ракурсов — с кормы, как если ты смотришь с берега, с носа под острым углом, сбоку в полный профиль, — и прикинуть, какой из них даст то ощущение мощи и скорости, чего хотел Филатов.

Засунув тетрадь обратно в портфель, который взял с собой еще отправившись к Самарину, я пошел к карете. Здесь, на пирсе, ветерок все же присутствовал, и я успел немного замерзнуть. Да и пальцы стали коченеть. Сторож у ящиков проводил меня равнодушным взглядом. Матрос всё так же курил, пуская дым в темнеющее небо. И не скажешь, что крупный порт — настолько было тихо. Не иначе из-за проблем с навигацией в зимнюю пору. Вот по весне, да потом летом тут должна быть уже сутолока. Но мне же лучше, никто не мешает моим мыслям и можно спокойно обдумать предстоящую работу.

Дом встретил меня теплом и запахом готового борща. На пороге меня встретила Настя:

— Роман, тебе тут телеграмму передали. Вестовой из Адмиралтейства приходил. Еще и передал слова Николая Карловича, что Адмиралтейство — не почтамт, — ее взгляд был встревожен.

Я удивился — кто мог мне написать, да еще на имя Краббе?

Не откладывая, я взял протянутый запечатанный конверт и вскрыл его. А когда пробежался глазами по тексту, стало стыдно. Писал отец. Что-то о Лисове, но меня зацепило иное. Я уже почти неделю, как добрался до столицы, а так и не удосужился черкнуть родным и пары строк. Обещал ведь перед самым отъездом, что буду писать непременно. И что в итоге? Так погрузился в местные дела, что не подумал о родных. Они там ждут, не знают, жив ли, доехал ли, а я рисую фрегаты и хожу с девушками по магазинам.

Нет, откладывать ответ нельзя. Скинув пальто, я подошел к столу и взял чистый листок с пером. Настя подошла ближе, с моего разрешения прочитав телеграмму.

— Ой, а мы ведь тоже домой не написали! — воскликнула она и убежала к сестре в спальню.

Что ж, не один я такой нерадивый сын.

Снова перечитав телеграмму, я все же сосредоточился на ее смысле. «Лисов желает присвоить твою идею». Неужели я ошибся в парне? Посчитал его хорошим и честным человеком, не способным на подлости, а тут… И еще одно — выходит, он все же смог воплотить идею с двигателем внутреннего сгорания в жизнь. Иначе что бы ему было присваивать?

Это следовало тщательно обдумать. Если Николай так быстро смог воплотить двигатель в металле, или уверен в получившихся чертежах, то повторить все это здесь, в Петербурге, не составит труда. Найти кого сведущего в механике и дать ему задание. Николаю еще добираться в Москву или сюда, Питер, нужно, чтобы патент зарегистрировать. Даже если кого наймет, на дорогу уйдет не меньше двух недель. А скорее — больше. Время у меня еще есть. Но что делать, когда я получу тот двигатель? Написать Кряжину, чтобы оформлял патент и на него? Так он в Европе, еще и неизвестно в какой сейчас стране. Так я точно потеряю время, если на Дмитрия Борисовича понадеюсь. Нет, нужно здесь, в столице, искать другого поверенного и с ним работать. Да того же Куропаткина или Синицына нанять! «Застолбить» так сказать патент, а потом уже можно будет и думать, как его реализовать. Да, так и сделаю! Но сначала — письмо домой.

Глава 4

11 — 12 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

С письмами домой мы закончили быстро. Время до закрытия почтовых станций еще оставалось, поэтому медлить мы не стали. Тут же и спустились вниз, да поехали к ближайшему почтампу.

Небо снова затянуло тучами, но хотя бы снег не шел. Прохожих на улице прибавилось. Суббота, вечер — люди готовились к единственному выходному. Рабочие на заводах лишь к ночи до дома доберутся, а вот служащие разночинцы и дворяне уже могли себе позволить покинуть душные кабинеты и с удовольствием прогуляться по улицам столицы.

— Еще телеграф посетим, — сказал я девушкам, когда письма были приняты служащим почты — стариком лет под пятьдесят с обветренным и усталым лицом.

— Ну да, — энергично кивнула Настя. — Сколько то письмо идти будет? А твои родители уже все испереживались, раз аж через Его Превосходительство тебе весточку прислали. Да и наш папа должен был уже из рейда вернуться.

Придя к такому выводу, мы направились на телеграфную станцию. В отличие от нашего города, она здесь отдельно от почтовой находилась.

На станции пахло нагретым металлом и машинным маслом. Телеграфист — пожилой, в форменном сюртуке с протёртыми локтями — подвинул ко мне бланк и карандаш, не проронив ни слова. Я написал коротко: «Жив, здоров, задержусь Петербурге на два месяца, подробности письмом». Вроде все, ничего лишнего, главное — мои успокоятся. А уж про поручение Великой княгини рассказывать в телеграммах не хочу. Напоследок пересчитав слова, я выложил мелочь на стойку согласно тарифу. Телеграфист пересчитал монеты, кивнул и застучал ключом. Постояв минуту, слушая, как точки и тире уходят по проводам — сначала в Москву, потом дальше, до Царицына, я освободил место девушкам. У тех сообщения тоже были не особо длинными — понимали, что развернутые послания дорого обойдутся. Ну, теперь можно со спокойной совестью работать дальше. Но уже завтра, а сейчас и прогуляться не грех. Погода в Петербурге постоянством и теплыми деньками не балует. Надо ловить моменты, когда снег хотя бы не идет. С такой мыслью я подхватил девушек под руки и прогулочным шагом двинулся по тротуару. По пути еще и в кофейню зайти можно.

***

Царицын

Получив от полицмейстера задание, участковый пристав Бабушкин медлить не стал. На нынешнюю должность его поставили недавно, вот и выслуживался, как мог. Да и до того баклуши никогда не бил. Сам из крестьянской семьи, он считал, что ему дико везло по жизни. Несмотря на потерю родителей и воспитание бабушкой, Матвей Сафронович сумел прибиться сначала к десяцкому в их деревне, потом через него же и с помощью батюшки получить образование и оттрубить три года городовым. Но не просто по улицам важно расхаживал парень, а по вечерам дополнительно учился. Не стеснялся спрашивать совета у старших товарищей, да всегда охотно отзывался помочь им, особливо офицерам каким. Фамилию ему, кстати, справил тот же батюшка. И раз уж парень при бабушке обретался в детстве, то мудрить он не стал. Но своей фамилией парень гордился, хотя некоторые и посмеивались.

В городе участковый знал лишь одну гадалку, которая все еще принимает у себя — Богдана из цыганского табора. К ней-то Матвей и направился.

Цыгане в Царицыне осели не первый год, и пристав знал, где их искать: на выселках стояло несколько домов, да рядом был огороженный луг, где летом паслись кони, а сейчас их там просто выгуливали да дрессировали. Утро стояло морозное, сухое, снега не было два дня, и дорога к выселкам была довольно натоптанной, от чего идти было легко.

Его заметили еще издали. Тут же во дворе забегала детвора, оглянулся с луга молодой цыган, оценивающе окинув Матвея взглядом, да одна дородная баба с кряхтеньем разогнула спину, прерывая стирку в чане. Когда бабушкин подошел к самому большому дому, из него уже вышел глава цыганской общины Баро. Взгляд его был напряжен, от внезапного визита полиции он не ждал ничего хорошего.

— Здоровья вам, господин пристав, — хмуро кивнул Баро.

Парень мысленно аж заурчал от удовольствия. Вот ради таких моментов он и горбатится, как проклятый — вон как к нему обращаться стали!

— Здравствуй, Баро, — даже чуть свысока ответил Бабушкин. И тут же перешел к делу. — Богдана дома?

Цыганский голова лишь молча кивнул и взмахом руки предложил пройти внутрь.

Гадалка нашлась в дальней комнате. Она сидела за столом и перебирала карты. Матвей подошел к ней смело. Хоть когда он рос, бабушка и предупреждала его сторониться цыган, но сейчас он был на службе, и словно это защищало его от сглаза и порчи. Женщина подняла голову, но карты не убрала. Пожилая, лицо смуглое, в глубоких морщинах.

— Ищешь кого, Бабушкин? — спросила она без страха и без подобострастия.

— Тебя ищу, Богдана, — пристав остановился в двух шагах, заложив руки за спину. — Разговор есть.

Богдана отложила карты в холщовый мешочек и жестом указала на второй стул с протёртым сиденьем. Но Матвей садиться не стал. По опыту знал: сядешь — разговор пойдёт долгий, с чаем, намёками, а ему хотелось выполнить поручение самого Терентия Павловича как можно скорее.

— Кому гадала в последнее время? — спросил он прямо. — И не было ли таких, кто заказывал гадание под нужный ответ?

Богдана усмехнулась, прищурившись. Но не обидно, а скорее, как старой шутке.

— Заказных гаданий не делаю, — сказала она спокойно. — Ни за какие деньги. Сам может слышал.

— О таком не болтают, — кивнул пристав. — Но мне правда нужна. И предложения тебе ведь поступают, — сказал он утвердительно. — От кого? И что ты им говоришь? Только не юли!

Она помолчала, перебирая край платка. Потом назвала два имени — мелких купчиков, с которых взять было нечего, как знал Бабушкин. И добавила третье — не сразу, с заминкой, будто проверяя, стоит ли произносить:

— Винокуров Роман Сергеевич. Дворянин, но не здешний. Молодой юноша. Тоже предлагал.

Матвей постарался ничем не выдать своего воодушевления, хотя сердце его забилось чаще. Чуть приподняв бровь, он постарался задать следующий вопрос тем же голосом, что и прежние:

— И что же ему требовалось?

— Я же сказала — заказных не делаю, — повторила Богдана твёрже. — И ему отказала, как и всем прошлым.

— Отказала дворянину, — Бабушкин растянул слова, давая понять, что не особо верит. — Ты, Богдана, сорок лет людям судьбу предсказываешь. И вдруг — отказ. Что же такое Винокуров заказать хотел, что ты не взялась?

Гадалка долго смотрела на него, прищурившись. Потом вздохнула и сказала тише:

— В гадании я не отказывала. Но не говорила того, что он хотел услышать. Что карты поведали, то и выдала.

— А что же он хотел услышать? — продолжил напирать пристав.

— Тайны гадания… — начала цыганка и Матвей понял, что она сейчас попытается уйти от ответа. Но уж он этого не допустит!

— Ты не исповедник, чтобы тайны хранить, — перебил он ее. — Говори, коли не хочешь беду на весь табор накликать.

Пожевав губами, гадалка вздохнула.

— Он хотел, чтобы я убедила сестёр Скородубовых, будто им ничего не грозит. Что они могут возвращаться домой, ничего не опасаясь, и жить спокойно.

— Убедить, — повторил Бабушкин. — А гадание не о том говорило? И получается, ты бы им соврала?

— Да, — Богдана сказала это жёстко. — А я не вру, когда вижу беду.

Она подняла на него глаза — тёмные, почти без блеска, но не пустые.

— Над этими девочками нависла угроза, Матвей Сафронович. Я не знаю, какая — карты не говорят имён. Но если они уйдут от Винокурова, с ними случится плохое. Это не гадание на заказ, это я видела сама, когда они ко мне пришли ещё осенью. Он просил их обмануть, а я не имела права. Но он может их уберечь — если будет рядом в нужный момент. Это я ему тоже сказала.

Бабушкин выслушал ее молча, не перебивая. Когда Богдана замолчала, он ещё с минуту стоял, обдумывая услышанное. Стоит ли еще надавить? Но господин полицмейстер сказал ему этого не делать. Информацию Матвей уже получил. Частично она подтвердилась — Винокуров и правда пытался заказать «липовое пророчество». Но выходило, что он не столько обманывал девушек, сколько пытался их успокоить — просто чужими устами, потому что своими он, видимо, не сумел их убедить до конца. В этом был расчёт, а не попытка привязать девушек к себе.

«Это если цыганка не врет», — мысленно поправил себя пристав. Но углубляться в такие тонкости, как построение версий, он не стал — его дело было установить факты, а не судить о побуждениях или проводить дознание.

— Ладно, — сказал он наконец. — Если что ещё вспомнишь — дай знать.

Богдана кивнула и снова взялась за карты. Развернувшись, Бабушкин пошёл прочь из цыганского дома, намереваясь поскорее доставить полученную информацию господину полицмейстеру.

Через час он уже стоял в кабинете Терентия Павловича и докладывал — коротко, без подробностей, которые посчитал излишними. Тот слушал, барабаня пальцами по столу. Когда Бабушкин закончил, Шаповалов помолчал, потом сказал:

— Выходит, удержания силой нет. Барышни при нем по своей воле, хоть и по глупости.

— По гаданию, — счел нужным добавить Матвей. — Если кто и виноват, то эта цыганка. Она ведь могла сделать так, как просил Винокуров.

— В данном случае это не важно, — Шаповалов откинулся в кресле. — Ладно, пиши рапорт на имя следователя. Так и укажи: проживают добровольно, оснований для возбуждения дела не имеется. А с Винокуровым пусть отец девушек сам разбирается, это не наше дело. У меня других забот хватает, чтобы еще в личные дела дворян лезть. И тебе совет — не стоит без нужды пытаться докопаться до тайн аристократов. Они это жуть как не любят. Только проблем себе получишь.

Молодой пристав благодарно кивнул, не забыв еще и словесно поблагодарить господина полицмейстера за его мудрость. Шаповалов на это улыбнулся и вальяжно махнул рукой, отпуская подчиненного. По его мнению, дело было закрыто.

***

Петербург

На следующее утро я проснулся рано, едва за окном посерело. Воскресенье, день тихий, неслужебный. За окнами доходного дома ещё не гремели пролётки, лишь где-то вдалеке звонили к ранней обедне. Настя и Анна уже встали и собирались на службу. Меня тоже не минула сия участь, пусть я и не любитель походов в церковь. Но пропускать ее нельзя — не поймут-с. В этом времени быть атеистом моветон, на тебя станут косо смотреть.

Ближайшая церковь оказалась каменным строением с круглыми куполами. Народу набралось прилично — не протолкнуться. Зато в такой толпе я мог не быть на переднем плане, и можно было лишь отбивать поклоны, а не читать молитвы вместе со всеми, напрягая горло.

Выйдя после службы на улицу, я расстегнул воротник своей рубашки, чтобы дать себе больше воздуха. В церкви было душно, пахло ладаном и потом людей, а тут — свежий ветерок, пытающийся забраться под пальто, хорошо остужал разгоряченное тело. Да уж, церковное служение явно не для меня.

Вернувшись в доходный дом и позавтракав, я задумался, чем заняться. В департаменты сейчас не сходишь, те закрыты. Времени впереди еще полно. Девушки вот уже нашли себе занятие по вкусу и отправились искать портных. Даже если те сейчас не работают, то многие из них живут в своих мастерских и могут принять заказ, или хотя бы дать знать — справятся ли с работой или нет. У меня же было лишь одно дело, которое не требовало походов куда-либо прямо сейчас. Картина для Филатова.

Устроившись у окна с тетрадью, я принялся за работу. Мне предстояло сделать несколько эскизов, чтобы потом выбрать тот ракурс, который точнее всего отвечал бы задаче Филатова — показать корабль в движении, живым, а не застывшим на парадном портрете.

Работа заняла около полутора часов и почти без перерыва. Я делал наброски лист за листом, пробовал наклон мачт, поворот корпуса, угол, под которым ветер наполняет паруса. На первом наброске фрегат шел прямо на зрителя, рассекая волну, и вышел тяжеловатым. Второй я сделал с кормы — но там не хватало стремительности, корабль казался статичным. Тогда я отложил карандаш, потёр пальцы, занемевшие от долгой работы, и начал заново: взял боковой силуэт на полном ходу, с белой пеной у форштевня и крутым креном на правый борт. Линия легла сразу, без правок. Этот третий эскиз я отодвинул в сторону, а рядом положил ещё два, похуже. Перебрав листы, я почувствовал спокойное удовлетворение: работа движется, заказчик увидит не просто готовый ответ, а ход мысли. Пожалуй, завтра с утра и наведаюсь к Филатову — отдам все три, и пусть сам выберет, какой ракурс его «Прохора» кажется ему самым верным.